Вечный сад

Идея Людмилы Уткиной

В свой небольшой садик Умила входила, как в храм, неся чашу любви, благодарности, готовности оказать помощь. Каждый цветок – будь то скромная маргаритка или высоко вознесшийся над ней роскошный ирис – неизменно виделся ей отражением благодатного огня, сошедшего с небес. И это было отнюдь не актом ее развитого воображения и не обычным проявлением умилительного отношения к любимым вещам. Вокруг каждой головки каждого цветка она, и правда, умела наблюсти сияние, свечение его тонкой ауры.

Была и другая причина, по которой Умила настраивала себя на возвышенный и торжественный лад, прежде чем войти в сад: ее цветы, как впрочем и любые другие цветы в этом мире, были крайне чувствительны к настроению человека. Стоило рассердиться или сделать резкое движение, находясь возле какого-то цветка, и аура его мгновенно сжималась, тускнела и теряла яркие цвета, а ее свечение становилось прерывистым.

Зачастую, принимая гостя в своем саду, Умила нет-нет да и поглядывала на то, как ее нежные питомцы реагируют на присутствие чужого человека. Конечно, уловить незначительные изменения в излучениях цветка так запросто она не могла. Ведь это не то же самое, что наблюдать за очевидным поведением цветов перед дождем, когда маргаритка опускает свою пушистую головку, а фиолетовые листики кислицы складываются, как крылья бабочки. Иное дело, когда в сад приходит кто-то громкий, как например, тугая на ухо соседка Тарасовна или изредка заглядывает соседствующий с ней Ругатель, получивший свое прозвище за сварливый нрав и агрессивное поведение. Тогда-то хозяйке сада не составляет труда увидеть, как растения начинают «закрываться», почти переставая светиться.

В противовес негативному влиянию бывали и хорошо заметные всплески «радости» у цветов. Так однажды, когда калитку открыл незнакомый мужчина и неторопливо пошел по дорожке, с интересом присматриваясь к растениям в саду, яркие крокусы, и без того нарядные в сверкании утренней росы, украсились еще и более интенсивным свечением. Увеличивалась и пульсировала аура, пожалуй, у всех первоцветов, мимо которых проходил этот приятный, наблюдательный человек. Однако всеобщее «ликование» вскоре сменилось всеобщим «испугом», когда на садовом столике появились инструменты, которые мужчина достал из своей сумки – ножи, секаторы и ножовки.

Перед тем как приступить к своей поистине «хирургической» операции, «древесный лекарь» остановился у старой яблони и попросил у нее прощения. То же самое он проделал и перед обрезкой старушки-сливы, а также других, более молодых деревьев.

Принимая в своем саду мастера-садовода, Умила предугадывала подобную реакцию растений. Она и сама сжималась, когда видела беззащитно обнаженные спилы, и чувствовала, что весь сад плачет, как будто сострадая боли деревьев. Потому, когда работа была завершена, за чашкой чая она поинтересовалась, уж не является ли предварительное обращение к деревьям «индульгенцией» для самого мастера. Немолодой уже мужчина, пожалуй, ровесник самой хозяйки, не торопился с ответом. Улыбаясь, он смотрел на деревья, которым недавно причинил столько боли.

– Я их люблю, – улыбнувшись, наконец сказал он. – И когда режу, всегда представляю, как отрастают новые, молодые, сильные ветки. Как цветы расцветают... как румянятся плоды... Что же кроме того можно сделать, когда вынужден причинить боль тому, кого любишь? Иного, как заранее попросить прощения, я еще не придумал. Есть ли у вас какой-то рецепт?

Яркое, но еще сдержанное в отдаче тепла мартовское солнце сейчас светило Умиле прямо в глаза, и потому она не могла рассмотреть выражение лица собеседника. Но в его словах, в интонации голоса и даже в паузах, которые делали его речь более убедительной, она уловила что-то знакомое, такое волнующее... Как будто это не царству природы сейчас признались в глубоком, сокровенном сопереживании, а ей самой подарили признание в любви. И сразу же радость – давно затаившаяся, беспричинная – вдруг обнаружила перед ней новые, невероятно значимые смыслы всего, что ее окружало. Могла ли такая встреча двух близких сознаний быть простым совпадением?

– Как мне созвучно то, о чем вы говорите! – живо отозвалась она. – Очень поддерживаю вашу работу с мыслью. Правильные представления о будущем, несомненно, помогают создавать лучшие сценарии развития этого самого будущего. А уж сострадательное отношение к растениям для садовода единственно верный подход, они – умнички: все чувствуют, все понимают. Благодарю вас за всю вашу работу!

– И я вам благодарен. Не каждому можно открыть то, что у тебя на сердце, – с облегчением вздохнул мастер.

Этот утомительный, весьма насыщенный эмоциями день завершился тем, что Умила рано легла отдыхать. Но даже с закрытыми глазами она продолжала видеть голые ветки деревьев и свежие срезы на них – переживания дня не прошли даром. Однако статичная картинка в какой-то момент обрела движение, и знакомый пейзаж весеннего сада сменился иным, непривычным для глаз.

Теперь Умила бодро шагала по тропинке, протоптанной в высокой луговой траве. Подол ее длинного льняного платья, украшенный вышитым в зеленых тонах орнаментом, то и дело цеплялся за стебли окружающих ее растений, но это не мешало ей уверенно двигаться вперед. Ведь она была молода, даже юна и с горячим энтузиазмом могла всецело отдаваться своим стремлениям.

Легко взбежав на вершину холма, она намеревалась добраться до венчающего его огромного древнего дуба, чей неохватный ствол и раскинувшаяся во все стороны крона притягивали ее, как магнитные камни. Остановившись, чтобы перевести дух, она вдруг заметила, что не одна она спешила принести дань поклонения великому древу. С противоположной стороны холма к нему уже подходил иной его почитатель – молодой мужчина в длинном, белом одеянии. Судя по посоху в руках, он был жрецом или учеником жреца-друида. Красивое, благородное лицо, обрамленное темными волнистыми волосами, заставило сердце Умилы забиться чаще. Она поспешила кое-как схорониться за большим камнем. Впрочем, очень скоро она убедилась, что скрываться нет нужды, так как погруженный в свои мысли молодой человек не замечал ничего вокруг.

Как ни пыталась, Умила не смогла припомнить, чтобы где-то прежде видела статную фигуру этого человека. И все же он казался ей удивительно знакомым, более того – близким. Пытаясь сладить с растущим волнением, девушка не отрывала взгляда от друида, который продолжал недвижно стоять у самого ствола могучего дерева. Его глаза были прикрыты, а губы едва заметно шевелились, очевидно, произнося какой-то ритуальный заговор. Вдруг молодой человек обеими руками приподнял свой посох и с силой ударил им о землю, и в это же мгновение... о ужас!.. он исчез. Вошел ли он в тело дуба или же просто растворился в пространстве, Умила заметить не успела. По ее лицу теперь текли слезы: она была сбита с толку, но хуже всего было то, что родившаяся было в сердце надежда сблизиться с этим прекрасным мужчиной разбилась вдребезги.

Пока Умила усиленно терла краем широкого рукава свое не просыхающее от слез лицо, она не заметила поднявшегося на холм незнакомца. В отличие от нее, тот, кажется, приметил неумело укрывшуюся за камнем девчушку, но по какой-то причине не стал заострять на этом внимание. Старец с его седыми волосами, прикрытыми капюшоном, и длинной, тоже седой бородой выглядел сурово и одновременно величественно. Отполированный долгим использованием, посох в его руке придавал его фигуре особую внушительность.

Прекратив лить слезы, Умила, уже не таясь, наблюдала за незнакомцем. Ожидая, что он, как и прежний жрец, станет перед дубом и будет долго произносить заклинания, она даже вздрогнула от неожиданности, когда тот, едва поравнявшись с деревом, вдруг ударил посохом по его стволу. Ветви дерева тотчас же задрожали, и красивая, фигурная листва затрепетала, как от сильного ветра. На землю обильно посыпались желуди и... прежний молодой человек. Нет, он не упал откуда-то сверху! Он будто бы выбрался из самого нутра дерева, и казалось, что дерево не желает его отпускать.

Едва молодой друид поднялся на ноги, старец и его огрел посохом. Ноги ученика подкосились, и он упал на колени. После этого старик, понизив голос, что-то кратко произнес, и тот, кто был перед ним, завалился на бок, а сам он вдруг сделал шаг в сторону и исчез.

Сейчас все внимание Умилы было приковано к молодому жрецу, и потому глубоко впечатлиться исчезновением его наставника она не успела. Ведь тот, кто явно был ей дорог, продолжал лежать без движения у подножия дерева. Отставив всякую осторожность в сторону, она поспешила к патриарху здешних дубов, чтобы исполнить свою миссию – во что бы то ни стало спасти пострадавшего.

В овальном бревенчатом доме, куда Умила с трудом дотащила молодого человека, было уже темно. Уложив больного на лежанку, она поторопилась разжечь огонь в очаге. И пока готовила травяной отвар, чтобы напоить дрожащего от лихорадки мужчину, у нее была возможность рассмотреть нехитрое убранство дома.

Кроме чаш для питья, она заметила отдельно стоящую ритуальную чашу с высеченным на ней символом бесконечности. Рядом с этим драгоценным предметом хранились амулеты и талисманы, изготовленные из кости, дерева и камня. По стенам висели пучки сухих трав, наполняя воздух насыщенным и свежим ароматом.

Испив целительного зелья, больной немного пришел в себя. Однако он по-прежнему был настолько слаб, что Умиле пришлось приблизить ухо к самому его лицу, чтобы расслышать то, что он хотел ей сказать.

– Я скоро умру, – шептали его побелевшие губы. – Мой наставник спас меня, чтобы я принял смерть в сознании, как подобает человеку... Он не позволил духу дерева поглотить мой дух... Но и тело не стал спасать... За свое легкомыслие я должен расплатиться сам...

С трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, Умила взяла в руки ритуальную чашу и обрызгала больного священной водой. И поскольку она не знала заклинаний друидов, после, расположившись на земляном полу у ложа больного, она обратилась к верховному божеству своими словами, моля не забирать у нее любимого человека. В конце концов, переживания, волнами накатывающиеся на нее в течение дня, заставили ее юную голову склониться на край лежанки. То, что произошло дальше, можно было бы счесть за сон, если бы не поразительное ощущение реальности происходящего.

В этом невероятном сне-реальности было на удивление светло. И прекрасный молодой друид, стоявший напротив Умилы, держал ее за руки. Он говорил ей слова любви и обещал, что они непременно встретятся вновь. Говорил и обещал... О любви, о встрече, о блаженстве новой долгожданной встречи... И с каждым его словом свет вокруг него становился все ярче, а сам он, его фигура – все бесплотнее и прозрачнее...

___________________________

Даже по прошествии доброго десятка лет Умила все еще помнила в подробностях и сам сон, и боль, пронзавшую тогда ее сердце. Но над всем этим довлел «свет верховного божества» – как проявленная сокровенная сущность любви, как то, что никогда не исчезает. Не покидавший ее с тех самых пор, он приносил не одно лишь утешение, но и способность понимать и принимать многие явления жизни. Как будто тот, кто был покровителем этого мира, протянул ей тогда свою надежную руку и повел по жизни с новыми, широко распахнутыми глазами.

Ощущение свежести, новизны происходящего особенно охватывало ее на природе, при общении с растениями, а также и с малыми детьми, например с любимой внучкой. Бывая у бабушки, Умила-младшая, как правило засыпала ее вопросами. И когда бабушка призналась ей, что видит ауру цветов, та стала допытываться, как выглядит аура, интересоваться, как поведет себя цветок, если она крикнет, или если, к примеру, она его поцелует... В конце концов в один прекрасный день пятилетняя Умила заявила, что тоже видит ауру цветов и знает, как они ведут себя в отдельных случаях. Было ли это правдой на самом деле, бабушка не знала, но на всякий случай, чтобы не отбить охоту у девочки исследовать все необычное, похвалила ее. Как обычно, после устной похвалы от малышки последовало требование ее материального подтверждения. Слова, не поддержанные действием, Умила-младшая всерьез не воспринимала.

Умостившись на широкой скамье садовой беседки, девочка положила голову бабушке на колени и попросила рассказать ей сказку. Умила-старшая, глядя в лицо внучки, не могла не улыбнуться: маленький ротик был измазан соком черной смородины, а в глазах светились чертики – по ходу сказки молодое дарование уже готовилось задавать все новые и новые вопросы.

– Однажды? В один прекрасный день? – теребила она в нетерпении край бабушкиного фартука. – Это ты уже можешь пропустить. Девочка шла по дорожке и... Что же было дальше?

– А дальше... – Умила-старшая знала, что стоит поторопиться с выбором: стоило ей замешкаться, и зачин истории мог быстро обрасти новыми придумками изобретательной малышки, и тогда продолжение потребовало бы долгой, утомительной импровизации.

– Так вот. Дальше эта девочка взбежала на холм, где рос большой, огромный дуб.

– Такой как в нашем лесу?

– Нет этот дуб был намного старше и больше, чем два наших самых больших дуба вместе взятых.

– Целых два дуба вместе! – восхитилась Умила-младшая. Но тут же ее восхищение сменилось недоумением:

– А как же тогда обнять такой дерев?

– Дерево, дерево... – поправила ее бабушка. – Верно, такой толстый ствол никак было не обхватить, да и не пришлось. Потому что девочка попросту не дошла до дуба. Она вдруг увидела, что к дереву подошел мужчина...

– Принц, это был принц? – лучший сказочный «мужчина» по мнению внучки просто обязан был быть важным человеком.

– Это был не принц, а друид.

–Труид... труид... – с восторгом повторила Умила-младшая. В ее глазах человек с таким загадочным званием тоже мог быть важным человеком.

– Друид, правильно говорить д-ру-ид. Это кто-то вроде священника в древности.

– Как тот, что в твоей церкви?

Пора, пора было прекратить этот бесконечный поток вопросов, и Умила-старшая сказала:

– Послушай, детка, давай с тобой поменяемся. Ты будешь рассказывать сказку, а я тебя засыпать вопросами.

– Нет, нет, – интенсивно замотала головой внучка. – Я теперь буду молчать, – тут она сделала паузу и, понизив голос, призналась:

– Особенно если дашь конфету.

Получив леденец на палочке, Умила-младшая, наконец, угомонилась.

– Так вот... Этот друид был молодым и красивым человеком. Чтобы посмотреть, что он станет делать дальше, девочка спряталась за большим камнем. В это время друид стоял перед деревом и читал заклинание, а, когда закончил, вдруг ударил посохом о землю. И тогда... он пропал... Куда же он подевался? Растворился в воздухе или, быть может, вошел в ствол дерева? На самом деле, он оказался внутри дуба-исполина. А дуб этот был совсем непростым, через него можно было попасть в прекрасный, волшебный мир. Так бы и случилось, если бы молодой друид лучше учился. Но он был не очень прилежным учеником и вместо волшебного мира попал к дереву в плен.

Девочка, успевшая полюбить друида, видела, как он исчез. Она испугалась и горько заплакала. Но тут на вершине холма появился высокий старик - в длинном белом одеянии, с посохом в руках. Девочка догадалась, что он тоже был друидом. Подойдя к дубу, он замахнулся и сильно стукнул по стволу своей палкой. Удар был таким сильным, что исполинское дерево задрожало и... выплюнуло из своего ствола запертого в нем друида.

– Ствол дерева выплюнул? А наши деревья... они тоже могут глотать людей? – готова была испугаться Умила-младшая.

– Что ты, что ты, родная... Это же сказка, – погладила ее по голове бабушка.

– А дальше? Они поженились с девочкой? И она стала друидихой? – не унималась малышка.

– Ты почти угадала... Девочка тоже стала друидом – тем, кто лечит людей.

– Но ведь друиды были священниками? – начала сердиться Умила-младшая.

– Были среди них и лекари, они тоже использовали заговоры и заклинания, священные предметы и разные лечебные травы.

Бабушка ожидала, что после такого перечня новых понятий и слов последует много вопросов, однако было очевидно, что внучка на нее дуется.

– По-твоему, пожениться важнее, чем научиться чему-то новому?

– Важнее...

– Почему?

– Потому что любовь... Любовь – самое главное в жизни, – изрекла малолетняя всезнайка и повернулась на бок. Вскоре она уже спала мирным сном.

___________________________

Что несут нам сны? Плод ли они удивительной игры мозга или это, в самом деле, некий продукт сознания, способного заглянуть по ту сторону реальности? Прорваться сквозь тенета обычности в иное измерение или остаться в пределах земных реалий – зависит от желания каждого отдельного человека. Обладая способностью общения в снах со своим внутренним «я», Умила дорожила данными в них знаками, размышляла над показанными ей картинами прошлых жизней, предостережениями и предвидениями. И хотя, во многом благодаря своей необычности, оные стойко отпечатывались в памяти, она считала необходимым запечатлевать все подробности на бумаге. Так накануне восьмидесятилетия в дневнике Умилы появилась следующая примечательная запись:

«Я иду по какой-то местности, которая сильно напоминает наш поселок. Но ощущаю, что это место иное – оно просторней, красочней, а природные ландшафты здесь восхитительней.

Далее я поднимаюсь на небольшой холм и навстречу мне, с противоположного склона, поднимается человек, мужчина. У него светлые, не длинные и не короткие волосы, его лицо и, особенно, глаза полны внутреннего света и силы...

Улыбаясь, незнакомец приветствует меня по имени. И хотя звуки, которые слетают с его губ, даже не напоминают мое нынешнее имя, я понимаю, что обращается он именно ко мне. Значит ли это, что в его глазах я выгляжу иначе, что я уже не стара, а молода и подобно ему наполнена внутренним светом? По-видимому, все так и есть.

Мой слух ласкает это – настоящее – имя, на которое откликается мое внутреннее «я».  То, как оно произнесено, и сам голос говорящего – звучат очень необычно, гармонично и красиво. Во сне мне приходит на ум, что на земном языке я не смогу даже повторить его. Тут же позабыв его, я не сожалею, потому что осознаю, что в своем нынешнем мире мне и не стоит его знать и помнить.

С тихим благоговением отдаваясь во власть ощущения красоты момента, я останавливаюсь. При этом мужчина, идущий мне навстречу, проходит мимо. Инстинктивное желание обернуться тут же пресекается мыслью: нет, мне нельзя оборачиваться вослед ему, иначе момент истины – эта радостная, незабываемая встреча – будет затуманен. И да, прекрасное мгновение невозможно остановить – обернувшись, я не увижу восхитивший меня облик в его истинном «ангельском обличии», а увижу лишь обычного земного, возможно, такого же немолодого человека, как и я сама. Притом я знаю, что и он не обернется, чтобы взглянуть на меня, так как знает, что увидит уже не меня, а лишь мою земную, немолодую личину...

И я чётко осознаю в этом сне, что только что встретилась со своей второй половинкой, моим вечным сопутником...»

Мимолетный сон, как вдох и выдох. Кажется, что он лишь коснулся, лишь слегка приблизил к тайне. Но даже на мгновение испытав на себе легкое дуновение высокой энергии, душа может изменить свой лад и зазвучать иначе – выше, чище, прекраснее. Общение со своим высшим «я» поднимает сознание на более высокую ступень. Через углубление диалога с жизнью выявляются и ее цели: как ближайшие, так и самая дальняя, окончательная – стать единым целым со своей второй половинкой.

___________________________

– Ты же сама знаешь, что осенью в саду дел по горло. А сил у меня становится все меньше. Потому я хочу со всем управиться, пока не задождило.

Закончив телефонный разговор с дочерью, Умила торопится выйти в сад – помочь растениям благополучно отойти ко сну, попрощаться с последними цветами, чья угасающая аура напоминает ей постепенно гаснущие человеческие силы. Покидая веранду, в маленьком зеркале она замечает седую прядь, выбившуюся из-под косынки, и улыбается.

– Скоро, уже скоро, родной, мы с тобой снова свидимся, – текут ее мысли. – Знаю, что во сне ты приходил, чтобы подбодрить меня. И это мне очень помогло. Как огонек в ночи, что позволяет не потерять дорогу, твое появление осветило мой путь, осенило его неувядаемой радостью. Теперь я чувствую дыхание вечной весны и вовсе не боюсь сделать шаг навстречу вечности. Она несказанно притягивает меня... Ведь там я непременно увижу тебя, моего дорогого, вечно любимого...

Снаружи сыро. Брызги оседающего тумана слегка увлажняют лицо, обещая позже уступить место тихому, теплому дню. Очувствуя это, лепестки хризантем окружаются благоприятным светом, последние розы обещают по-настоящему засиять, когда их коснется солнце...

Медленно ступая, в свой небольшой садик Умила входит, как в храм...