Само рассосалось

На кухне пахло вином, человеческой слабостью и ещё чем-то неуловимо-честным – возможно, просто нашими мыслями. Лена сидела напротив, подперев щёку ладонью, и смотрела на телефон так, будто тот был мелким предателем, которого ещё можно перевоспитать.

– Не пойду я на работу в такую рань, – заявила она тоном, не терпящим возражений. – И напарницу в девять утра менять не стану. Она, знаешь ли, кладёт веники в бане не той стороной. У неё, видать, мировосприятие с эстетическим вывихом.

И тут, как это бывает только у женщин, способных за пять секунд пройти все стадии принятия неизбежного и вернуться к исходной точке «а не пойти ли мне, собственно, к чёрту», Лена схватила телефон. Глаза её засияли тем особенным светом, который озаряет физиономии изобретателей велосипеда, давно изобретённого, но с треугольными колёсами.

– Сейчас я ей позвоню, – сказала она. – И скажу, что я в поликлинике.
– Ты в поликлинике?
— Да, в общей очереди. У меня так сильно отекло горло, что я с трудом говорю.

Тут следовало бы заметить, что за предыдущие сорок семь минут непрерывного монолога Лена не просто «говорила» – она осуществляла фонетическую агрессию, при которой звуки вылетали с такой скоростью, что заменили бы пулемётную очередь где-нибудь под Берлином. Но я промолчал. В такие моменты лучше быть просто мебелью.

Она нажала вызов, и через секунду её голос преобразился. Нет, это был не голос – хриплый шёпот умирающего лебедя, который заодно забыл дома все свои лебединые регистры.

– Алло... да, это я... – Лена изобразила кашель, по аутентичности уступавший разве что настоящей чахотке. – У меня горло... отекло... я с трудом...

И тут случилось неизбежное. Скорость, с которой она врала, превысила скорость её собственных мыслей примерно на семнадцать лошадиных сил. Язык, привыкший к спринтерским дистанциям, понёсся вскачь, и Лена, сама того не заметив, выдала:

– Прошлой ночью я не могла спать сидя. Только стоя.

Повисла пауза. Даже её мартини на столе, кажется, усомнился в услышанном. Я открыл рот, но Лена уже неслась дальше, как поезд, у которого отказали тормоза, а машинист внезапно решил, что он – птица.

— Да, стоя... на балконе... очень удобно, советую...

И тогда на том конце провода – о чудо, не снившееся даже греческим драматургам! – коллега, та самая, с неправильными вениками, ни секунды не сомневаясь, подхватила:

– Ой, и у меня то же самое!
– Что – то же самое? – не поняла Лена, на секунду выпав из роли.
– Я тоже не могу спать сидя! Только стоя! Всю ночь простояла! Ужас какой-то!

И они заговорили одновременно. Две женщины, которые только что изобрели новую форму сна – вертикальную, словно они не люди вовсе, а лошади в стойле. Две сирены, так увлёкшиеся собственной песней, что забыли: никакой поликлиники, никакого отёкшего горла, никакой бессонной ночи на балконе не существовало в природе.

Лена тараторила, коллега поддакивала, и через три минуты они уже обсуждали, какое именно стоячее положение полезнее для позвоночника – с опорой на правую ногу или на левую.

Я налил себе вина.

– Ты гений, – сказал я, когда она наконец положила трубку.
– Знаю, – ответила Лена совершенно здоровым, звонким, ничуть не отёкшим голосом. – Идиотка, правда?
– Кто?
– Она. Поверила же. Ну кто спит стоя?
– Мне кажется, ты и сама поверила в свою ложь!

Лена задумалась. На секунду – что по её меркам равнялось вечности.

– Ты слишком умный, – парировала Лена. – Это мешает тебе наслаждаться жизнью.

И она отхлебнула моё вино. Потому что в любой, даже самой абсурдной истории, главное – вовремя забрать чужой бокал. Это, знаете ли, закон кухонного жанра.

Лена сменила напарницу около двух часов дня. Коллега всё же спросила её про горло. «А-а, рассосалось само. Стоячее положение лечит всё». Коллега лишь кивнула. И обе были правы – парадоксально, по-женски и по-своему.

Что, в общем-то, одно и то же.