Лариса Плюшкина

Во время службы в 30-м Институте мне неоднократно приходилось ходить в наряд начальником патруля по Чкаловской и ее окрестностям. В этот день заступающие в наряд прибывали к 17 часам к коменданту гарнизона для инструктажа и, получив предписание, шли на свой маршрут. Как я уже писал в одном из рассказов, в нашей воинской части практически не было солдат, поэтому я получал в свое распоряжение двоих патрульных из какой-либо другой воинской части гарнизона. Естественно, я видел этих солдат первый раз в своей жизни и не представлял себе, чего от них можно ожидать. Хорошо, если мой патрульный - это нормальный, порядочный парень, а если это разгильдяй, то за ним нужен глаз да глаз. Поэтому гарнизонный патруль был весьма нервным мероприятием — ты никогда не знал, что тебя ожидает на маршруте.

В выдаваемом нам предписании был четко обозначен наш маршрут, примерно так: «По улице Ленина до Дома офицеров, далее по улице Супруна до дома №8». Кроме изложенного в предписании, комендант говорил нам об особенностях маршрута именно в этот день — на что надо обратить особое внимание. В этот раз он обязал пару раз за время несения службы зайти в Дом офицеров и проверить обстановку в так называемом «офицерском кафе». Я не маленький мальчик и прекрасно понимаю, чем было вызвано пристальное внимание коменданта к этому злачному заведению. Скорее всего, недавно там произошел инцидент с мордобоем и битьем посуды, поэтому ему пришлось реагировать.

Получив инструктаж, мы вышли на маршрут. Я прикинул в голове, во сколько открывается кафе, сколько еще необходимо времени, чтобы подтянулись первые посетители, и получил временную точку, когда мы должны прибыть в Дом офицеров. Чтобы попасть в кафе, нужно было из вестибюля подняться на второй этаж по правой лестнице. От пятачка у лестницы вели два широких прохода без дверей: правый проход и вел в то самое кафе, левый проход вел в большое фойе, в котором во время выборов устраивали избирательный участок. А для каких целей использовалось это помещение в остальное время, я не имел тогда ни малейшего представления. Внутрь кафе я заходить не стал, просто прошел вперед пару шагов, чтобы можно было взглядом окинуть все помещение. Ничего криминального я не увидел, все было чинно и благородно, и я вернулся на лестницу. Если уж мы зашли в Дом офицеров, то логично было сделать перерыв минут на 15 в нашем хождении по маршруту. Тут ко мне обратился один патрульный: «Товарищ майор, разрешите мне зайти в кафе — купить сигареты». Я разрешил, только предупредил, чтобы он не привлекал к себе внимание посетителей. Мы остались на площадке вдвоем, и в это время из левого прохода до меня донеслись звуки музыки — это был вальс, причем одна из его интерпретаций, часто используемых для конкурсов бальных танцев. Я писал в одном из рассказов, что «протанцевал» почти всю среднюю школу, правда по специализации я был «народником», а альтернативным направлением были «бальники». Естественно, что я не мог устоять перед искушением и прошел вперед по проходу. Я увидел, что в вестибюле занимается студия бальных танцев Чкаловского Дома офицеров. Вела занятие стройная блондинка лет тридцати — с пышной челкой и толстой косой, лежащей на плече. Занималась самая младшая группа — дети 8-9 лет. Сейчас, с высоты своего возраста я понимаю, что они делали только первые шаги в танцах — их движения зачастую были корявыми, да и в такт музыке они не всегда попадали.

В этом созерцании я успел простоять, от силы, пару минут. Блондинка оторвалась от процесса руководства «танцорами» и решительным шагом подошла ко мне. Действительно, появление майора с красной повязкой «Патруль» на рукаве в зале, где занимались с детьми бальными танцами, выглядело весьма неожиданно. Я уже приготовился к тому, что мне будут предъявлены претензии, что я мешаю проводить занятия, и попросят немедленно покинуть помещение. Однако блондинка совершенно спокойно и дружелюбно поздоровалась со мной и спросила: «Нравится?» Я не ожидал такого поворота событий, расплылся в улыбке и ответил: «Как это может мне не нравиться? Я всю среднюю школу занимался народными танцами, даже участвовал в Республиканском празднике песни и танца». Между строк я дал понять, что встретились две родственные души. После такого откровения я был приглашен на конкурс бальных танцев, который должен был состояться в ближайшее воскресенье в Чкаловском Доме офицеров. Я с благодарностью принял приглашение, в заключение мы познакомились — оказалось, что незнакомку зовут Лариса. После этого я откланялся и отправился на маршрут охранять покой и сон жителей нашего военного городка.

Лирическое отступление. Хотя я в школьные годы занимался народными танцами, но и в области бальных танцев был человеком довольно информированным. Этому способствовало то, что в Литве, как и в других республиках Советской Прибалтики, бальные танцы были хорошо развиты и пользовались популярностью в широких зрительских кругах. Самая знаменитая танцевальная пара Литвы, снискавшая широкую известность по всей Европе — это Чесловас Норвайша и Юрате Норвайшене. Не удивляйтесь написанию фамилии партнерши, в литовском языке фамилии замужней и незамужней женщины пишутся по-разному. В республиках Прибалтики было много увлеченных людей, которые занимались бальными танцами, проводилось много конкурсов, которые показывались и по телевидению. Чесловас и Юрате пришли в бальные танцы в 1963 году, когда мне было 13 лет, и я сразу обратил на них внимание. То, что я смотрел по телевизору бальные танцы, формировало мои эстетические воззрения, способствовало моему культурному росту.

В Советском Союзе твои достижения в творческих профессиях зависели не только от собственного таланта и трудолюбия, но и от указующего перста какого-нибудь высокого чиновника. В этом отношении паре Норвайша повезло — в один прекрасный день в Министерстве культуры СССР решили послать их на стажировку в Международную академию бальных танцев в Великобритании. Там они сразу заявили о себе и прочно закрепились в профессиональном сообществе. Их высшими достижениями было 8 место на Чемпионате Европы и 12 место на Чемпионате мира.

Хочу рассказать об одном эпизоде из их биографии, при этом оговорюсь, что этот факт взят не из сокровищницы Интернета, воспоминание о нем сохранилось в моей собственной памяти. В семидесятые годы прошлого века лучшими студийными микрофонами считались конденсаторные микрофоны. При всех своих достоинствах у них был серьезный недостаток — к микрофону подводилось высокое напряжение (2000 вольт). На одном из танцевальных конкурсов ведущий держал в руках такой микрофон. Из-за его неисправности конферансье был поражен электрическим током, его сердце остановилось, и наступила клиническая смерть. Без снабжения кислородом мозг человека сохраняет жизнедеятельность около 6 минут. Чесловас и Юрате по своему образованию были врачами, и врачами высокой квалификации. Они не растерялись, незамедлительно применили свои знания и сумели запустить сердце — так был спасен этот человек.

Вернемся к моему повествованию. Я выполнил обещание, данное Ларисе, в назначенный день я был в Доме офицеров. Когда мы сидим в зрительном зале театра, то видим происходящее на сцене. Мы не знаем и даже не догадываемся о том, что происходит за кулисами. Эту же фразу можно сказать и о проведении конкурсов бальных танцев, им предшествует большая подготовительная работа — здесь каждые рабочие руки на счету. В Чкаловском Доме офицеров конкурсы бальных танцев среди юниоров проводились в спортивном зале. Было много работы, которую в театре выполняют рабочие сцены - «круглое катить, квадратное кантовать». Нужно было подготовить места для судейской коллегии, места для зрителей (в зале не было оборудованных трибун), место для звукооператора со всей его усилительной аппаратурой).

По нашей Монинской ветке пригородных электричек существовал, если можно так выразиться, «куст» из трех студий бального танца: в Чкаловском Доме офицеров, в Доме офицеров ВВА имени Гагарина и в Доме космонавтов в Звездном городке. По ходу сезона каждая из этих студий принимала у себя конкурс бальных танцев. Даже когда я еще не был знаком с Ларисой, я пару раз видел на Чкаловской платформе группу детей в сопровождении родителей со специальными чехлами для одежды, в которых на плечиках висели их бальные костюмы. Наверняка они ехали на очередной конкурс. Никакого баловства, лица детей были сосредоточены — мысленно они были уже там, на паркете.

Сейчас мы все знаем, что на крупных спортивных соревнованиях многие люди совершенно безвозмездно помогают их организаторам, этих людей принято называть волонтерами. Тогда мы еще не знали этого слова, но действительно, меня можно было называть волонтером, так как я в свободное время помогал проводить конкурсы бальных танцев. Не буду лицемерить, только одной любви к бальным танцам для этой работы было недостаточно. Лариса была умным, открытым, общительным человеком, мне с ней было просто приятно. Параллельно, в процессе этого общения я узнавал для себя много нового о мире бальных танцев. Должен признаться, что первое время в наших отношениях была определенная напряженность, когда еще не изучил человека достаточно и не знаешь, чего от него можно ожидать в той или иной ситуации. Однако, через некоторое время мы, выражаясь высокопарно, вручили верительные грамоты. Я не могу сейчас сказать точно, в какой форме это произошло, либо мы обменялись выразительными взглядами, в которых можно было все прочитать, либо вообще на уровне телепортации мыслей. В любом случае мы дали друг другу понять, что не претендуем на какие-то романтические отношения — мы только друзья, нас связывают общие увлечения. После этого нам стало общаться легко и просто — все было разложено по полочкам.

Надо «осветить» еще один момент. В те времена я был женат на Наталье, Лариса еще была «холостячка». Внимательно читающий рассказ читатель может задать резонный вопрос: «А как относилась жена к твоему волонтерству?» К тому моменту я был женат уже лет десять, первоначальная страсть уже несколько поутихла, да и детей у нас не было. В семье существовало правило — каждый может заниматься своим увлечением, лишь бы оно не мешало семье. Наталья по воскресеньям ездила в Москву — она занималась в Народном университете культуры на литературном факультете, мечтала стать драматургом. Не могу не упомянуть о том, что у нее на курсе преподавал Народный артист СССР, лауреат Государственной премии СССР кинорежиссер и сценарист Владимир Наумов. Не знаю, какими талантами проявила себя Наталья, но Наумов даже приглашал ее к себе домой для дополнительных занятий. Не могу не спросить ехидно, а как к этому относилась его жена Наталия Белохвостикова (интересно, что они с Натальей ровесницы — обе родились в 1951 году)? Как вы понимаете, в такой обстановке я с чистой совестью уходил по воскресеньям в Дом офицеров.

Но не только организацией и проведением конкурсов детской студии приходилось нам заниматься. Однажды Лариса по своим каналам узнала (как вы можете догадаться, в газете «Правда» об этом не сообщали), что вскоре в Москве должен состояться крупный фестиваль бальных танцев. Она сразу же известила об этом своих единомышленников и начала формировать группу желающих посетить это мероприятие. Набралось нас человек пятнадцать, в основном, дети, которые занимались у Ларисы в группе, со своими мамами. Естественно, я тоже изъявил желание участвовать в этом культпоходе. Фестиваль проходил в Дворце спорта «Крылья Советов», раньше я в нем ни разу не был. Неприятно удивило то, что цель нашего путешествия находилась на самой окраине Москвы, и до нее надо было долго добираться несколькими видами транспорта. Прямо к Дворцу спорта не ходил ни один автобус, от остановки мы еще долго шли пешком. Была середина осени, прохлада хорошо ощущалась. Это был период окончания эпохи застоя, даже в Москве коммунальное хозяйство понемногу рушилось. Мы шли по темной улице, не горел почти ни один фонарь, в голову лезли апокалиптические кадры из фильма «Сталкер». Ярко освещенный Дворец спорта выглядел лайнером среди темного океана. Лариса раздобыла для нашей группы пригласительные билеты на очень хорошие места, мы сидели совсем рядом с площадкой, на которой происходило действие.

Несколько слов о спортивной стороне бальных танцев. Если начинать снизу вверх, то она выглядела так: класс «Е», класс «D», класс «С», класс «В», класс «А» и «S» или зондеркласс. Когда к Ларисе в студию приходили начинающие, ее задача была научить их базовым движениям и подготовить на класс «Е». Была у нее и старшая группа, которую она готовила на «D» класс. Те, кто к этому возрасту твердо решили заниматься танцами дальше, переходили в Московские студии к более опытным педагогам. Во время перерыва Лариса провела меня за кулисы. Среди выступавших на этих соревнованиях была пара, которая в детском возрасте начинала заниматься бальными танцами у Ларисы в Чкаловском Доме офицеров, именно она и помогла нам проникнуть в «святая святых». Завязался оживленный разговор, по содержанию которого я понял, что в детстве она тоже занималась бальными танцами, но определенные жизненные обстоятельства заставили прекратить спортивную карьеру. Во взрослой жизни она стала преподавателем танцев, значит у нее открылся педагогический талант.

А вот еще один эпизод. Лариса рассказала, что когда она еще была действующим танцором, каждому конкурсу предшествовал определенный ритуал. Накануне дня его проведения они, танцоры, собирались большой группой и натирали руками, без какой-либо механизации паркет специальной мастикой. Это дело было по-своему сложное и ответственное, нанесешь мало мастики — в этом месте можно споткнуться, нанесешь много мастики — можно поскользнуться. Учитывая размер площадки, это занятие иногда затягивалось до позднего вечера.

Были там и околоспортивные разговоры. Я не знаю точно, что там произошло, но поговаривали, что Оля Андрюкина разрушила свою пару и стала танцевать с Петром Чеботаревым. Я назвал ее несколько фамильярно потому, что из сильнейших танцоров страны того поколения она мне нравилась больше всех. Небольшого роста, как бы выразиться поделикатнее, несколько полноватая для бальных танцев, она была феноменально подвижна и грациозна, в этом ей могла бы позавидовать сама Волочкова.

Понятно, что у меня не было такой эрудиции, чтобы я мог участвовать в таком профессиональном разговоре, - я тихонько стоял в стороне. Помню один интересный момент. Речь зашла о танцевальном движении, когда нога партнера идет вперед на минимальной высоте над паркетом. Для того, чтобы оценить, насколько низко идет ступня, на паркет клали пятикопеечную монету. Так вот, передний край каблука должен был зацепить эту монету и двигать ее вперед, но при этом он не должен шаркать по паркету. Возьмите в руки монету и посмотрите на нее со стороны ребра, чтобы оценить ее толщину. Танцор должен настолько филигранно управлять своим телом, чтобы приподнять каблук на высоту менее толщины монеты. Конечно, от рождения такое никому не дается, этого добиваются многочасовыми изнурительными тренировками.

Я соблазнил на эту поездку еще одного человека. В нашем институте по штату имелась фотолаборатория. Всегда могла возникнуть такая ситуация, что в отчет по НИР нужно вставить фотографию некого образца вооружения, да еще и секретную. Вот для таких случаев, и не только, была фотолаборатория. Руководил ей отставник по фамилии Сафонов, к сожалению, имени уже не помню. Вот он и отправился вместе с нами в надежде на яркие фото танцоров. С собой он взял большой кофр с фотокамерами. В среде «настоящих» фотографов считалось, что на ответственное мероприятие нужно брать 3-4 камеры да еще пару сменных объективов. Как я писал выше, сидели мы близко к паркету, так что Сафонов отснял много материала.

Он был фотографом высокого класса, настоящим профессионалом, прекрасно снимал не только военные железки, но и постановочные портреты и жанровые фотографии. Не могу не рассказать об одном случае. Как-то у нас в Доме офицеров дала концерт сама «примадонна» — Алла Пугачева. Мой герой после концерта отправился в гримерную к Пугачевой и стал ее просить устроить небольшую фото сессию. Большие артисты никогда не соглашаются на подобные экспромты, и я их понимаю. Певец и так устал на сцене, а тут ему еще и не дают отдохнуть в гримерке. Не представляю, каким даром красноречия нужно было обладать, чтобы уговорить Аллу, но он ее уговорил! По существовавшим тогда в Советском Союзе правилам в официальной выставке могли участвовать только члены Союза журналистов, а Сафонов им не был. Вышли из положения таким образом. В институте был музей — комната средних размеров, в котором основными экспонатами были модели самолетов на стеклянных полках. Временно пару этих стеллажей вынесли в соседнее помещение, а на их месте разместили планшеты с фотографиями Аллы Пугачевой. Все сотрудники института буквально толпами шли смотреть на творения Сафонова. Это действительно было высокохудожественное фото, достойное экспонироваться на любой серьезной выставке.

Что касается самого конкурса, то могу только привести фразу неизвестного мне автора: «Танец - это язык тела». Танец — это один из признаков цивилизации, не случайно у любого племени, затерянного в джунглях Амазонки, существуют танцы под ритмы барабанов. И каждый танец исполняется не просто так, а по определенному поводу в жизни племени. Возвращаясь к конкурсу, могу сказать, что для простого зрителя исполнение кажется идеальным. Но судьи в исполнении конкурсантов находят малейшие помарки и снимают за них какие-то доли балла. Я на днях специально пересмотрел прошлогодний Чемпионат мира по латиноамериканским танцам, чтобы освежить те свои впечатления. Вот танцует одна пара, следом за ней другая. Мне кажется, что обе пары танцуют одинаково прекрасно, но первая получает оценку 9.25, а вторая — 9.45. Здесь имеют значение такие мелочи, например, как насколько хорошо выбранные костюмы танцоров соответствуют духу танца. И последнее, о чем я хочу сказать, что впечатления от просмотра танцевального конкурса из одного из первых рядов трибуны совершенно не совпадают с тем, что ты чувствуешь, глядя на экран телевизора. Я получил истинное наслаждение!

Постепенно я постигал основы организации танцевальных конкурсов, естественно, среди юниоров. Пришел однажды такой момент, когда Лариса доверила мне исполнять обязанности звукооператора. Казалось бы, что здесь сложного — в нужные моменты времени включай и выключай воспроизведение на магнитофоне. Но не все так просто. Работа начинается с того, что нужно записать на магнитную ленту фонограммы. Эту часть работы звукооператора Лариса делала сама, не доверила мне. И правильно, я к ней еще не был готов. Фонограмма пишется под сценарий проведения конкурса. Сам сценарий зависит от большого количества факторов, в первую очередь, от количества участвующих в конкурсе пар. Дело в том, что судья может реально оценивать не более 7-8 пар, одновременно находящихся на паркете. Приходится вводить финал и полуфиналы к нему. Под каждый этап конкурса записывается своя фонограмма. Ведущий конкурса (в нашем случае это Лариса) и звукооператор должны действовать синхронно. В соответствии с предварительными договоренностями, к примеру, после того как Лариса закончила представление очередного танца, я должен включить воспроизведение так, чтобы первые звуки музыки зазвучали точно через 2 секунды. Если будет задержка, то танцоры будут нервничать, могут допустить сбой. Я уже не говорю о том, что мелодии на ленте должны быть записаны строго в том порядке, в котором проходит полуфинал (финал). В свою очередь, и Лариса должна быть уверена в том, что я запущу магнитофон точно в нужную секунду, не подведу ее. Это достаточно сложно, в первый раз мне пришлось изрядно попотеть от напряжения — не хотелось ударить в грязь лицом.

В память об этом событии у меня осталась фотография. Кто-то из родителей наших юных конкурсантов, работавший в 30-м Институте, сделал ее и через пару дней принес на работе прямо мне в комнату. Фотография не постановочная, а, что называется, репортажная. Я хочу сказать, что ни я, ни Лариса не позировали, мы даже не видели, что нас снимают. Из фотографии сразу понятно, что конкурс проходил в спортзале — за нашей спиной находится широченная шведская стенка. Я сижу за столом, на котором стоит мой личный магнитофон «Ростов-102-стерео», рядом с которым лежит стопка катушек с магнитной лентой. Слева от меня с микрофоном в левой руке стоит Лариса, правой рукой она опирается на спинку стула. Совершенно случайно снимок сделан под таким ракурсом, что можно подумать, что рука Ларисы лежит не на спинке стула, а у меня на плече (а хоть бы и так). Я одет в комплект, да, не в костюм, эта двойка называлась именно комплект. Пиджак и брюки были одинакового цвета — серые, но брюки были пошиты из гладкого материала, а пиджак был пошит из вельвета в крупный рубчик. У Ларисы в костюме были представлены этнографические мотивы: белая кружевная блузка и шаровары в казацком стиле, внизу у которых сделана кулиска с резинкой, а под ней — оборка. Костюм смотрелся очень элегантно, но главное не в этом, а в том, кто его сшил. Но об этом я расскажу чуть позже. У меня лицо было сосредоточенное, я ни в коем случае не должен был совершить ошибку. Лариса смотрела на меня сверху вниз, как учитель смотрит на ученика и думает о том, можно ли ему до конца доверять. Вот так, случайная фотография зафиксировала характерный момент конкурса и показала внутреннее напряжение главных действующих лиц. Эту фотографию я не брал в руки уже два десятилетия, она лежит где-то на антресоли среди старых альбомов, но стоит мне закрыть глаза, я буквально вижу ее перед собой.

В честь успешно проведенного конкурса Лариса пригласила меня домой на чашку чая. Так я познакомился с ее семьей. Они жили втроем — Лариса, ее младший брат Владимир, и их мама. Начну по старшинству — с мамы. Она работала уборщицей в том самом Доме офицеров, где разворачиваются события моего рассказа. Хочу отойти немного в сторону от сюжета. Все мы живем не в вакууме, мы живем в обществе, основные параметры которого регулируются государством. Вот небольшая зарисовка из жизни этого общества. Как я писал выше, конкурс проходил в спортивном зале. Но это его официальное предназначение. В жизни - вчера в этом помещении могла проходить тренировка волейбольной команды, сегодня это помещение использовалось для прощания с телом усопшего офицера, завтра в нем будет проводиться конкурс бальных танцев. Так вот, именно мама Ларисы должна была после прощания с покойником вымыть полы горячей водой с моющим средством, чтобы даже никакого запаха не осталось. Учитывая площадь спортивного зала, это был титанический труд. Должно было пройти два десятилетия, в стране сменился государственный строй — только после этого в Доме офицеров стали использовать для ритуальных целей другое помещение.

Владимиру было 22 года, он учился в Московском Государственном университете. Про его учебу ничего особо сказать не могу — студент как студент. Как перед большинством студентов в советские времена, перед ним стояла задача найти дополнительный заработок к мизерной стипендии. Это были 80-е годы, по ночам на станцию разгружать вагоны студенты уже не ходили. У Владимира открылся редкий, но весьма востребованный в Советском Союзе талант — он мог за одну ночь раскроить и сшить как классические мужские брюки, так и настоящие джинсы. Если стипендия тогда составляла примерно 45 рублей, то сшить за месяц пару брюк по 25 рублей — вот тебе и еще одна стипендия.

Мое плодотворное сотрудничество с Ларисой продолжалось, и однажды она решила меня отблагодарить — попросила брата, чтобы он бесплатно сшил мне джинсы. Конечно, у меня не было ткани деним, из которой шьют «фирменные» джинсы, в СССР тогда ее не было и быть не могло, но была белая ткань, похожая на парусину — плотная и весьма прочная. Володя не мог отказать старшей сестре, и работа закипела. Вечером я принес ему материал, и он снял с меня мерки как заправский портной. На следующий день я пришел за джинсами, примерил их, и оказалось, что они мне малы, причем малы катастрофически! Да, можно было втянуть живот что есть силы и застегнуть пуговицу, но ходить в таком виде — невозможно! Было очень обидно. Я внимательно посмотрел джинсы — все строчки ровные, словом, пошито идеально. Это тот случай, когда «семь раз примерь, один — отрежь», а Володя не примерил. Изменить уже ничего было нельзя — такого материала у меня больше не было. Оставалось только сказать самому себе философскую фразу: «Так было угодно богу».

Если вы внимательно следите за международными отношениями, то могли слышать фразу: «Контакты между президентами продолжились в новом формате». Я хоть и не президент, но могу сказать, что наступил такой момент, после которого мои отношения с Ларисой продолжились «в новом формате». Во время проведения танцевального конкурса в Монинском Доме офицеров она познакомилась с подполковником преподавателем ВВА им. Гагарина, которого звали Николай. Я не буду здесь приводить его фамилию или название кафедры, на которой он работал, думаю, что широкая известность ему ни к чему. Так сошлись звезды, что эти два человека полюбили друг друга. У Николая была квартира в Монино, когда они сблизились, Лариса из маминой обители переехала жить к нему. Я был очень рад за Ларису, что она наконец-то нашла свою половинку. Мне было приятно видеть ее счастливое лицо и искрящиеся глаза. Когда я говорил о новом формате, то имел ввиду, что теперь мы стали дружить семьями. Правда, после первой поездки с Натальей в Монино, она заявила: «Мне эти люди не интересны, если хочешь, можешь ездить к ним в гости один».

Второе изменение в наших отношениях состояло в том, что Ларисе уже не требовалась моя помощь в проведении танцевальных конкурсов — Николай с радостью помогал ей в этом. Да и ездить в Монино у меня занимало бы гораздо больше времени, и Лариса это прекрасно понимала. Из этого периода нашего знакомства хочу рассказать о двух эпизодах. Я закончил радиотехнический факультет, радио было не только моей профессией, но и увлечением. Не могу сказать, что я был матерым радиолюбителем — в Советском Союзе радиодетали не покупались, а доставались разными экзотическими способами, в том числе и покупались из-под полы детали, краденые с военных заводов. Естественно, все это доставалось с большим трудом. Бывало так, что увидел в журнале «Радио» интересную схему, начал подбирать для нее детали и понимаю, что эту задачу мне решить не под силу. Для себя эту проблему я решил так — специализировался на разработке и изготовлении громкоговорителей, или как тогда их официально называли, акустических систем. Для их изготовления требовалось гораздо меньше деталей, большое значение имело и то, что мне очень нравилось работать с деревом, у него есть своя душа.

В свое время я купил стереофонический электрофон «Арктур-001-стерео», дорогущий, рублей за 600. Несмотря на его дороговизну, я был не удовлетворен его звучанием. Звук был бубнящий, как из бочки и с посторонними призвуками. Захотелось сделать для него другие громкоговорители. И работа закипела. Была перерыта подшивка журнала «Радио» - Мекки советского радиолюбителя. Найденное сравнивалось с моими ограниченными возможностями по приобретению деталей. То, что невозможно было приобрести, безжалостно отбрасывалось, заменялось на более доступное. В результате примерно через год я сделал собственные динамики. У меня не было акустической лаборатории для объективного снятия характеристик динамиков, я мог только собственным ухом сравнить их звучание с детищем советской промышленности. Так вот, сравнение было явно в пользу творения моих рук. А тут, как по заказу, подвернулся один знакомый, который предложил купить у меня динамики от «Арктура», на что я с радостью согласился.

Через некоторое время после этого события к нам с ответным визитом приезжают Лариса и Николай. Помимо традиционного чаепития состоялось прослушивание некоторых записей из моей фонотеки. Они были поражены тем, как такие небольшие динамики могут издавать весьма качественный звук. Тут же мне было предложено продать динамики, на что я, не долго думая, согласился за 100 рублей, так как у меня в голове уже вырисовывались контуры следующих динамиков, еще более совершенных. Так творение рук моих перебазировалось в Монино.

Второй эпизод, о котором я хочу рассказать, таков. У Николая была кассетная дека легендарной японской корпорации «Sanyo», повидавшая виды, работала она в СССР уже года четыре. Этот срок я подчеркиваю потому, что в нашей стране выпускали для бытового применения плохую магнитную ленту. Она, помимо других своих недостатков, обладала высокой абразивностью и пилила головки магнитофона лучше всякого напильника. При работе на советской ленте магнитофону смело можно было засчитывать год за два. Со звуком начинало твориться нечто неприятное: громкость изменялась волнами — то тише, то громче; стереофоническая картина без всякой причины смещалась то вправо, то влево. Слушать такую музыку было сущим мучением. Николай обратился ко мне с просьбой, может я посмотрю эту деку. В принципе, картина была ясна. Самым лучшим вариантом была замена воспроизводящей головки на новую. Но, в советских реалиях для этого нужно было найти человека, который привезет запасную головку из самой Японии, и даже если ты найдешь такого человека, то цена такой операции будет никак не меньше половины стоимости самого магнитофона. Оставался второй вариант — перешлифовывать головку. Это была ювелирная работа — ловить микроны. Один раз в жизни я такую работу уже делал, у меня все получилось, и заказчик остался доволен. В данном случае было одно, но большое, затруднение — у меня не было права на ошибку. Если бы я «запорол» головку, то взять другую было просто неоткуда, и магнитофон превратился бы в груду мертвого железа. Вот таковы были мои размышления. Я прекрасно понимал сложность стоящей передо мной задачи, но, с другой стороны, не хотелось уронить престиж «красного» диплома Рижского училища. После раздумий я, все-таки, согласился.

Магнитофон приехал ко мне домой, и работа закипела. Я первый раз в жизни разбирал чудо японской инженерной мысли. Как выяснилось, эта мысль была направлена явно не на то, чтобы мне было легче разобрать сей агрегат, а в противоположном направлении. Тем не менее, хотя и с непечатными выражениями, я извлек на свет божий цель моих раскопок — магнитную головку. Дальше было дело техники — расстелить на ровной поверхности наждачную бумагу с самым мелким зерном, какое только удастся найти, и шлифовать, шлифовать до посинения (моего, а не головки). Когда по моим интуитивным ощущениям передняя часть головки обрела требуемую форму, осталось ее отполировать. Для этого у меня имелся кусок грубого сукна от старой шинели и паста ГОИ с тех времен, когда я еще учился в школе. Когда головка приобрела зеркальный блеск, я посчитал работу законченной. Далее совсем простая работа — аккуратная сборка, настройка, и вот оно, контрольное прослушивание. Результатом я остался доволен и в выходные повез аппарат в Монино. Там мы втроем устроили прослушивание отремонтированной деки. Николай послушал, послушал и удивленно сказал: «По-моему, она новая так не звучала».

Небольшое отступление. Сохранилось воспоминание из детства, когда мы еще жили вместе с родителями отца. Дед Николай несмотря на ухудшившееся зрение, продолжал бриться «опасной» бритвой, хоть и в очках. Кроме самого процесса бритья нужно было уметь готовить бритву к применению, ведь тупой бритвой не побреешься, да еще и поранишься. Подготовка к бритью — это было целое священнодействие. Дед приносил на кухню коробку с различными принадлежностями и начинал раскладывать на столе точильные бруски разной формы и даже разного цвета. Рядом ставил стакан с водой, ведь бруски надо смачивать во время работы. Я стоял рядом со столом и смотрел на деда, как на циркового фокусника. Нужно было пройти все ступени заточки бритвы от грубого бруска до самого мелкого. В заключение бритва доводилась на оправке с натянутым куском толстой грубой кожи. Вот теперь можно было бриться, но перед бритьем нужно было выполнить еще один ритуал — смочить край полотенца кипятком и на несколько секунд приложить к щекам, так щетина размягчалась и легче поддавалась бритве. Так что можно сказать, что я потомственный точильщик.

Мое повествование подошло к тем временам, когда казавшийся нерушимым Советский Союз вдруг покрылся глубокими трещинами. Наступили тяжелые времена: кому-то не платили зарплату, другого уволили с работы, у третьего вообще ликвидировали организацию, в которой он работал. У многих действительно стоял вопрос о выживании, люди пускались во все тяжкие, талантливые инженеры становились «челноками» и мотались в Китай. В такое тяжелое время внезапно прервались мои отношения с Ларисой. Она не выходила со мной на связь по моим координатам, и я ничего не мог узнать о ее месте нынешнего пребывания. Общих знакомых у нас было очень мало, а в 1995 году меня уволили из армии, да еще я поменял адрес проживания и вообще выпал из своей привычной Чкаловской среды. Так продолжалось примерно года два. Однажды меня каким-то ветром занесло в Чкаловский Дом офицеров, и я встретил там маму Ларисы, она по-прежнему работала уборщицей, несмотря на преклонный возраст. Я очень обрадовался этой встрече и стал расспрашивать ее о Ларисе. Мне открылись удивительные вещи. Оказывается, Николай нашел работу по контракту в Арабских Эмиратах, и в условиях контракта было разрешение привезти в страну семью. Так Лариса оказалась в этом, весьма экзотическом для советских людей, уголке Земного шара. Но еще более неожиданным для меня оказалось то, что и там Лариса не растерялась и организовала некий женский клуб по интересам (вы догадываетесь, каким интересам) для представительниц среднего класса. В это было трудно поверить, но зная трудолюбие и настойчивость Ларисы, вполне может быть.
*   *   *

С тех пор прошло уже много лет, я ни разу не встречался с Ларисой и ничего не знаю о ее жизни. Так что, на этом можно заканчивать повествование? Оказалось, что нет. Когда я собирал информацию для своего очередного рассказа, интересовался ГКНИИ ВВС им. Чкалова. Меня интересовали данные об одном летном происшествии с человеческими жертвами. Во время поисков наткнулся на сайт, на котором силами энтузиастов публиковалась история летного института, насколько это возможно выложить в открытом доступе. Материал был представлен главами, каждая из которых рассказывала о испытаниях той или иной модели военного самолета. Перечислялся состав испытательной бригады, фамилии летчиков, принимавших участие в испытаниях. Мне нужно было просмотреть большой объем материала, поэтому я читал по диагонали. Так я пробежал очередной перечень фамилий и устремился дальше. Но здесь в мозгу раздался сигнал «стоп». Я вернулся назад и стал медленно читать фамилию за фамилией, и вот мой взгляд остановился на фразе: «летчик-испытатель I класса, майор Плюшкин».

И здесь пазл сложился — ведь это же отец Ларисы! Я писал выше, что бывал у нее дома, но я никогда не спрашивал о том, где ее отец, почему они живут втроем, считал, что это нетактично. Надо упомянуть об одном правиле, которое существовало в Министерстве Обороны. Офицер, убывая к новому месту службы, обязан был освободить предоставленное ему жилье и, взамен, получить справку о том, что он жилье сдал. Только по предъявлении этого документа его ставили в очередь на предоставление жилья по новому месту службы. Особенно неприятно было, когда офицера, служившего в хорошо обжитом месте, например, в окрестностях крупного города, переводили, выражаясь народным языком, туда, куда Макар телят не гонял. В таких ситуациях случалось, что жена офицера с детьми категорически отказывалась ехать в глушь вместе с мужем, вплоть до развода. Я говорю об этом явлении не понаслышке, присутствовал на одном совещании, где Начальник политотдела ВВА им. Гагарина генерал-майор Столяров обнародовал статистику о том, что за время существования Академии после выпуска более 800 жен не захотели ехать со своими мужьями и остались жить в общежитиях Академии.

К чему я все это рассказываю? В приснопамятные времена  ГКНИИ ВВС им. Чкалова располагался на аэродроме, который сейчас носит его имя. Испытательные полеты — штука жестокая, бывает, что опытные самолеты и падают, и загораются, и взрываются. Случалось и так, что они падали прямо на жилые дома, но в СССР газеты об этом не писали. Наиболее трагический случай в ГКНИИ произошел 13 июня 1958 года. Самолет Ту-16Р совершал рядовой полет по программе контрольных испытаний. Во время полета произошло резкое ухудшение метеоусловий, начался настоящий ливень. Ни самолет, ни экипаж не были подготовлены к посадке в таких условиях, наиболее правильным решением в этих условиях было отправить экипаж на запасной аэродром. Но было принято другое решение — садиться на местном аэродроме. В условиях плохой видимости Ту-16Р приземлился на территории деревни Хотово. В результате катастрофы погиб весь экипаж самолета, а также 8 жителей деревни и 2 человека были тяжело ранены. Разрушено было 7 частных домов. Информация об этом летном происшествии взята мной из статьи Алексея Галанина, ветерана Чкаловского гарнизона.

Можно сказать так, что после этой катастрофы терпение у высшего руководства страны лопнуло, и было принято решение перевести ГКНИИ ВВС им. Чкалова в малонаселенную местность — низовье Волги. Я понимаю так, что летчик-испытатель Плюшкин служил в Чкаловском гарнизоне, у него была хорошая по тем временам квартира. В 1960 году Институт переводят на Волгу, и вот здесь я не хочу заниматься домыслами, я просто отмечу, что глава семейства, исполняя военную присягу, переехал в Ахтубинск, а жена с двумя малолетними детьми осталась в этой квартире на Чкаловской. Я никого не осуждаю, вот такая штука — жизнь, иногда она бывает очень жестокой.

В качестве короткого резюме хочу сказать, я благодарен судьбе, что на своем пути я встретил Ларису Плюшкину, благодаря ей я еще раз в своей жизни приобщился к хореографическому искусству.

                27 мая 2026 года