Искусство дивной речи

"В соавторских консолидарных прериях таинства Оли Сидоренко и еже от себя накалякав".

"Стародобрый ключ поддержки от Виктора Купера в дополнении присутствует"

"Для ценителей немого кино".
автор

***


У Аркадия была отличная жизнь, а главное — очень складная биография.

Аркадий умел резко и с одного раза впрыгивать в брюки двумя ногами и смеялся сморкаясь одновременно, потом, но выходило неукоснительно сценично.

Если бы вы спросили его, кто он такой, он бы выдал вам идеально отполированный список: ценитель редкого винила, сторонник осознанного потребления, человек, который «сделал себя сам» и никогда не опаздывает на деловые встречи.

А еще -  еще коллекционер хвостов мартышек определенного цвета. Каждый хвост мартышкин он бережно хранил под подушками, в трусах, за занавеской, в тюрбане манекена.

Аркадий строил себя как элитный жилой комплекс: фасад из дорогого кирпича, консьерж в лобби, панорамные окна.

Даже писюн Аркадия был преувеличен до каких-то немыслимых размеров в клинике доктора Воробьева.

Проблема была в том, что за этим фасадом никто не жил.

Только пьяный завхоз Осипович, который норовил утопить Аркадия в болоте за ручьем, но что-то не получалось.

Там была пустота, заваленная строительным мусором и старыми страхами, которые Аркадий аккуратно прикрыл брезентом.

Ветер гонял по небу туда-сюда пару туч, бесстрастно задалбавшихся менять образы.

Все шло прекрасно, пока однажды в четверг в его квартире не выбило пробки.

Электрик Куницын в дорогих сапогах из крокодиловых спинок лично завис в проходе.

Тьма навалилась мгновенно.

Куницын схватил за ухо Аркадия и пожевал пальцами до красна.

Телефон разрядился, а свечи, купленные для «атмосферных вечеров», куда-то делись.

А электрика Куницына никто и не звал, этот холуй сам везде поспевал вовремя, - вот и тут.

Аркадий сел на диван и замер.

Ухо ныло и сапоги электрика Куницына стояли рядом на диване, как острог «дивно-мыслия».

В полной тишине, когда не светит экран и не бубнит подкаст о личной эффективности, начинает происходить самое неприятное.

Появляется еще и завхоз Осипович с бутылкой портвейна - гадкого как и он сам, и начинает на глазах спаивать электрика Куницына до «паморков», явившихся бесцеремонно у обоих в ступоре инокомыслия.

Начинает слышаться шум «внутренней канализации».

Аркадий роется под диваном в надежде найти бинокль, или пульт, или чесалку для спины, и не находит ничего.

Он попробовал заглянуть в себя.

Тоже пустота, кривая, бессменно мельтешащая пустота, и забытый «всенощно» цикл эмпатичессской жизни.

Просто ради любопытства, как заглядывают в заброшенный чердак.

Просто для органики искусственного фальцета течения смысла в смысле.

И вот что он там увидел: мелкую зависть к коллеге, которую он три года маскировал под «профессиональное уважение»; огромный пласт усталости, такой старой, что она уже начала каменеть.

Аркадий дрожаще набрал коллегу и сказал все как есть, и даже добавил под аплодисменты завхоза с электриком еще кое-чего.

И главное — абсолютное непонимание того, зачем он вообще всё это делает.

Встал поперек комнаты на голову Аркадий, вне сомнения осознавая, что мог и не вставать, но что-то щекотало нутро.

Там, внутри, не было благородного винила и осознанности.

Не было даже рыбы жареной.

Там сидел маленький, перепуганный Аркаша, который до сих пор боялся, что его вызовут к доске, а он не выучил стих.

Аркадий снял трусы и майку.

И этот Аркаша был злым, капризным и чертовски одиноким. Аркадий снял носки и двинулся в сторону испугавшихся завхоза с электриком.

Аркадий почувствовал, как по спине пополз липкий холодок.

Дико рванувшие во все стороны завхозы с электриками испарились, как и не было их.

Это было физически больно — осознавать, что весь его «проект» держится на честном слове и синей изоленте.

И на сапогах на диване, этих безумцев из крокодиловых спинок.

Внутри было темно, пахло сыростью и какими-то старыми обидами, которые он, как ему казалось, давно «проработал».

Аркадий понюхал еще раз сапоги, потом затянул вовнутрь руку и отковырял шкварку с лысины завхоза.

«Боже мой, — подумал он, нащупывая в темноте бутылку воды. — Какое же там всё... некрасивое. Неотфильтрованное. Настоящее».

Мялся опус мира на обложке теорем всего живого.

Он понял, почему люди так любят фильтры в соцсетях и сложные хобби.

Они одинокие светлые души.

Это не самовыражение.

Это вой в голове.

Это оборона.

Аркадий задумался.

Если ты не придумаешь себе личность — со вкусами, принципами и четким графиком, — тебе придется остаться наедине с тем бездонным колодцем, где плавают твои настоящие демоны.

А у них - в отличие от тебя зубы острые и характер скверный.

Расступились тучи: и свет, и кислород проникли в комнату, заменив в охват завхоза с электриком.

Когда через час свет дали, Аркадий первым делом подошел к зеркалу.

Жалкий вид полуголого, с увеличенным чрезмерно путеводным прибором; в этих гадких, бессовестно сидящих сапогах электрика Куницына.

Он поправил воротник скукоженной в зюльму рубашки и привычно прищурился, изображая уверенность.

Потом надел её на голову и сел на корточки.

— Ну и жуть, — прошептал он своему отражению. — Больше никакого «самопознания» натощак.


По вечерам, когда такое происходило, от соседних этажей вием сплетался в кокон запах картофеля вареного и «брожженого тряпья», на застирках сумасшедшего завхоза Осиповича.

Аркадий растрясся, как жук.

Он сел за ноутбук и начал выбирать путевку на Алтай.

Остров тягот природного построения внутреннего логарифма знаний завлекал остро.

Ему срочно нужно было новое увлечение — например, «поиск силы в горах».

Дым сплавил в воздухе от опалой сигары кольцо и проскворчала селитра табачная стрекотом.

Это звучало солидно.

Рисовался лирично апостроф канонизации отшельничества на Алтае.

Это отлично заполняло внутреннюю пустоту свежим слоем качественного вымысла.

Появился образ в дверях.

Это был тот же бесстыжий, но уже голый электрик Куницын, отлично просивший отдать непременно его крокодилов.

И он был абсолютно прав.

Аркадий снял эту гадость и швырнул в морду завхоза, выглядывающего  из-за худого тела электрика.

Потому что те, кто решают дойти в себе до самого дна, редко возвращаются оттуда с прежней улыбкой.

Аркадий закинул на плечо свой экстравагантный причиндал, с аббревиатурой доктора Воробьева, и с клеймом герба и телефона доктора Воробьева, и почесал пару мартышкиных хвоста против шерсти в честь доктора Воробьева, и когда электрик с завхозом переписывали номер этого доктора Воробьева, Аркадий ржавел.

Проще и безопаснее собрать себя из конструктора Lego, чем пытаться разгрести тот хаос, который природа по ошибке назвала человеческой душой.

Аркадий впрыгнул в штаны и сипло пробарабанил себя по груди для фантастической жилы эклектического преободрения.

Придумывать себя — это не ложь.


Это свежесть жизни.

Это элементарная гигиена.

Разумная аллегория.

Чтобы не сойти с ума от того, кто ты есть на самом деле.


Приходится отличаться от всех, отличаться, да-а...


***

Наутро Аркадий проснулся с ощущением, будто всю ночь его били подушками философы.

За окном стояла пятница. Не календарная — внутренняя.

Та пятница, которая наступает в голове человека, решившего изменить жизнь, но еще не придумавшего каким именно способом.

На подоконнике сидел голубь.

Голубь был толст.

Подозрительно толст.

Он смотрел на Аркадия взглядом участкового инспектора по делам души.

— Ну? — спросил голубь.

— Что ну?

— Дошел до себя?

Аркадий поежился.

От птицы пахло мокрым гипсом и каким-то государственным разочарованием.

На диване лежали два мартышкиных хвоста и квитанция от доктора Воробьева.

Сумма в квитанции выглядела убедительнее большинства религиозных учений.

Аркадий вздохнул.

Вчера он почти добрался до истины.

Сегодня истина снова казалась переоцененной.

Хотелось кофе.

Хотелось круассан.

Хотелось быть человеком, который знает, чего хочет.

Голубь понимающе кивнул и исчез.

Осталась только перышко и ощущение, что кто-то внутри опять начал ремонт без согласования с жильцами.

Аркадий подошел к зеркалу.

Из зеркала на него смотрел человек.

Это уже настораживало.

Обычно оттуда смотрела концепция.