Тщета Глава 18

«Но сильнее, чем люди, меня поразили животные, - зверинец, устроенный в лаборатории. Я спустилась туда с тяжёлым чувством, думая о Филиппе, о его нелепой смерти, о том, как были бы мы счастливы, если бы не роковое стечение обстоятельств. Я не думала о Михаиле, своем муже. Тем паче я не вспоминала об Иннокентии. Все они превратились в тени, которые передвигались в сумраке моего периферического зрения. Я улавливала их неясные, бессмысленные для меня  очертания в темноте и вспоминала Филиппа - глубокий след он оставил в моем сердце. Рана превратилась в шрам, шрам зарубцевался, но никуда не исчез и часто болел, ныл, саднил…»

Отчего-то Олимпиада и теперь была уверена, что, если бы Филипп не умер, то они непременно и всецело были бы счастливы. Она и за Михаила-то вышла, чего греха таить, оттого что тот знал Горюна, был его лучшим другом. Она отдала дань, но не отдала себя… И не допускала даже мысли о том, что, останься Филипп жив, у них бы не сложилось: они бы, к примеру, расстались, утратив иллюзию первой любви, он, как и все, повзрослел бы, утратил очарование юности, упругость мышц, о которых Олимпиада давеча вспоминала, - и теперь уже, возможно, носил бы на лбу первую морщинку.

Именно оттого, что Филипп не дожил до своего совершеннолетия и остался в ее памяти таким, каким был на заре жизни, он навсегда остался столь же притягательным, сколь и недосягаемым, - и это невозможно мучило Олимпиаду даже по прошествии многих лет. И вот, что странно: утешение себе в тот момент девушка нашла, встретившись глазами с подопытными животными, которым прививались штаммы чумы и других опасных болезней.

Совершенные антиподы: северные олени и верблюды - сосуществовали бок о бок, топча булыжники небольшого дворика в ожидании того момента, когда за ними придут. У оленей были все понимающие глаза, в бахроме из длинных ресниц, которые послушно отразили заглянувшее в них мужское лицо Олимпиады. Верблюды были не столь догадливы и озирались по сторонам менее смышленым взглядом. Им задавали корм, они нехотя жевали сено и, как показалось Олимпиаде, нещадно мерзли. Хотя верблюды прекрасно приспосабливаются к низким температурам благодаря наличию жира и нарастанию плотного подшерстка, они, чтобы соблюсти принцип противоположности, были привезены сюда из жарких краев.

«Но все это пока материал второстепенный: главное место отведено лошади — кровь лошади, переработавшая в себе чумный яд, дает нам спасительное средство от чумы. В конюшнях Лаборатории, при моем посещении, находилось 16 лошадей, из них были такие, которые уже в течение трех лет вырабатывают противочумную сыворотку».

Олимпиада рассматривала животных со странным чувством, как бы соизмеряя их судьбу со своей собственной. «Ну что ж, если они столь безропотно переносят все манипуляции и готовы, через боль и болезнь, терпеть во имя человечества, почему и мне не быть, как они? Имея перед глазами подобный пример жертвенности, уже не страшно и самой принести жертву…

- А здесь - наша краса и гордость Лаборатории, - с этими словами провожатый похлопал по округлому боку одну из лошадок. - Это - наша труженица, примечательная тем, что дала переработанной крови-сыворотки больше, чем сама весит.

- Она выглядит даже цветущей, - отозвался Мстислав. - Я полагал, что при таких объемах отбора крови животное должно быть измождено?..

- Она на хорошем содержании, как, впрочем, и все наши животные, - особое в том участие принимает Александр Петрович. Богатый рацион, прикормки, - во всяком случае, до сих пор она не жаловалась, правда, Йерсен?

- Как вы сказали? - не удержалась Олимпиада.

- Ей дали кличку в честь Александра Йерсена - так звали знаменитого исследователя чумы из Китая.

- Почему же звали? Его так и теперь зовут. И он живёт не в Китае, а в Аннаме, - обиженным тоном произнесла Олимпиада, как будто чем-то оскорбленная. Она уже давно не имела никакого отношения к Александру, и в его жизни, конечно, произошло много событий и перемен, но она не смогла удержаться от того, чтобы не сказать о нём. Она не следила за его жизнью: и, может быть, он давно покинул Аннам. Она не знала про него теперешнего ровным счётом ничего и даже не была уверена, жив ли он до сих пор… И тут вдруг такое совпадение! Услышать имя Александра за тысячи верст от Аннама было неожиданно и взбудоражило Олимпиаду. Посторонние люди говорили о человеке, которого она считала личной тайной - как тут не вспыхнуть от чувств? - и вы неправильно произносите, ударение нужно ставить на последний слог, потому что этот учёный - швейцарец по происхождению. 

- Простите великодушно! Не знал, что вы настолько сведущи в биографии Александра Йерсена.

- Я имел честь лично присутствовать в его лаборатории и наблюдать за его опытами.

- Неужели? - все присутствующие посмотрели на Олимпиаду со смешанным чувством недоверия и восхищения, - и она… растерялась. Отчего такая несдержанность? А если сейчас начнутся расспросы? Ей абсолютно ни к чему ни теперь, ни в какое-то иное время и при каких-либо иных обстоятельствах рассказывать миру, что связывает её с Александром.

- Говорят, что Александр Йерсен очень честолюбив и настолько недоверчив, что не пускает в свою лабораторию никого из путешественников и даже коллег…

- Значит, мне повезло, - хрипло ответила Оля. От неё ожидали продолжения рассказа, какую-то подробность, которая могла бы пролить свет на особенности характера и работы загадочного ученого, который в своих открытиях ушёл дальше многих европейских коллег, обскакал японцев, известных своими амбициозными планами…

В научных кругах об Александре Йерсене были весьма наслышаны, однако, оставалось только догадываться, что из этих слухов было правдой, а что - вымыслом. С некоторых пор Александр стал нелюдим: несмотря на то, что он, кажется, директорствовал в медицинском колледже в Ханое, он никого не приглашал к себе, ни с кем не сходился на короткой ноге. Чужакам предпочитал туземцев, верность которых была неоднократно проверена в самых разнообразных переделках и в тяжелой работе на плантациях. Он по-прежнему вёл активную научную и общественную жизнь, его лаборатория процветала, и он, как мог, помогал местным устраивать быт на должном уровне, а не плестись в хвосте цивилизаций.

- Ходят слухи, что американцы готовы щедро заплатить господину Йерсену за каучук - диковинную жвачку, которую он вырастил из южно-американского дерева. Подумать только, первые деревья он посадил аж в 1899 году. Представляете, какое терпение и упорство! И какая, должно быть, радость, - наконец, увидеть столь обильные плоды своих трудов!

Оля отвернула лицо, как будто рассматривая что-то в стороне: их экскурсия приобретала какой-то совершенно нежелательный для неё оборот. Она пришла сюда разведать, как все обстоит в форте, погрузиться в атмосферу научных трудов и опасных изысканий, а на неё вдруг полились разговоры об Александре. Как будто некая сила опять испытывала Олимпиаду. Ей отчего-то неловко было слушать, с каким восторженным придыханием говорят про Йерсена, в ней неожиданно рождалась то ли жажда обладания Александром, как будто он принадлежал только ей, то ли ревность к его славе. Ей казалось, что все, что теперь произносилось в эти стенах, ужасно несправедливо: хотя бы потому, что она тоже сажала те каучуковые деревья!

Представлялось, что этому - такой малый срок, а подросшие гуавы уже успели заплодоносить. Александр, конечно, - необыкновенная натура, каких единицы, и Оля глубоко и во многом даже неосознанно испытывала удовольствие, что ей довелось соприкоснуться с ним, - даже в тех неоднозначных обстоятельствах. Нечеловеческая устремленность Александра в очередной раз принесла свой плод, а она что сделала за истекшее время? Разве что вышла замуж. И всё, - рутина и пустота. Как быть подстать столь великим свершениям и открытиям, происходящим изо дня в день в мире?! Как стать хоть чуточку образованнее и развитее, чем она была десять лет назад? По сути дела, ничего в ее картине мира не изменилось, вряд ли изменится и через десять лет, если не прилагать решительных усилий.

Этот привет из прошлого, напоминание об Александре были крайне волнительны, и Олимпиада решила, что, потеряй она теперь самообладание, все предприятие полетит в тартарары. Собравшись с мыслями и отметая разные соблазны, она дослушала про Александра до конца. К счастью, её не стали дальше мучить расспросами: решили, наверное, что она приврала. Ну и ладно, тем лучше! Лучше слыть легоньким умом, нежели выкладывать о себе людям сокровенные тайны!

«Чумную культуру впрыскивают лошади два раза в месяц; в продолжение двух-трех дней у нее появляется повышение температуры и небольшое недомогание, а, затем она совершенно поправляется. Количество крови, извлекаемое из лошади для получения сыворотки, довольно значительно — от 5-ти до 6-ти литров.

До сих пор я находился в незаразных помещениях, в которых лишь подготовлялся материал для опытов. Далее уже идет небольшая нейтральная часть, отделяющая незаразные стойла от заразных.
Здесь уже началась запретная часть Лаборатории, здесь — истинный очаг чумы, с которой вступают в открытую борьбу. Работают тут лишь особо посвященные лица: заведующий Лабораторией, его помощники и один или два фельдшера; помещения устроены так, чтобы зараза была локализована только в этих герметически закрытых стойлах и Препаровочной.
;Осторожность доведена здесь до педантичности, и только исключительно несчастный случай может дать заразе вырваться наружу. На этот несчастный случай Лабораторию и поместили среди моря, отрезав от всякого общения с живом миром.

Стойла с лошадьми, которым привита чистая разводка чумы, отделяются длинным коридором от расположенных параллельно стойлам, небольших передних комнаток, наглухо отделенных друг от друга; двум человечкам можно в них поместиться вполне просторно. Пол и стены бетонированы. На полу стоит большой таз, в котором налиты раствор сулемы или карболки. В каждой комнате имеется водопровод и электрическое освещение. Каждый, входящий туда, надевает на ноги широкие, высокие, резиновые галоши, затем, поверх глухого холщового халата, натягивает на себя резиновые штаны, сверху накидывает на себя плотный резиновый плащ, на голову надевается особый колпак.
;Только облекшись в такую непроницаемую оболочку, врач или фельдшер имеет право войти к зараженному чумой животному.
Не меньшие меры предосторожности принимаются по выходе из чумных стойл. В той же передней комнате врач или фельдшер становятся, как есть, в галошах, в таз с противозаразным раствором и обливают себя с головы до ног дезинфекционною жидкостью.
;Проделав весь этот церемониал и продезинфецировав каждый раз все помещение, врач и его прислужник снимают свои халаты и выходят из помещения через наглухо затворяющиеся двери; не забыты также и окна: к ним прилажены плотные, непроницаемые сетки, чтобы не могла даже муха пролететь.;Для удобства дезинфецирования каменные стены заразных помещений выкрашены масляной краской, углы стен закруглены.

Мы видим, таким образом, что при этой тщательной, осторожной постановке лабораторных работ, зараза не может проникнуть за стены лаборатории через лиц, входящих в заразные стойла.;Зараза грозит только этим работникам непосредственно: довольно маленького укола или пореза, чтобы чумный яд внедрился в организм. Она грозит им и в заразных стойлах, и в Препаровочной, где вскрывают уже павших от чумы животных для исследования происшедших в организме изменений, и, наконец, при лабораторных работах, как это и случилось с В.И. Турчиновичем-Выжникевичем.
;Но, если и произошло такое несчастье, то все же зараза будет там же и локализована: ни для населения Кронштадта, ни для окружных жителей опасности быть не может.

Во втором этаже, в который ведет со двора совершенно особая чугунная лестница, имеется отдельное помещение: это Чумный лазарет. По своему устройству, это непроницаемая коробка, и помешенный туда совершенно отделен от всего мира.

Ужас охватил меня, когда я увидел этот каменный гроб — залитые бетоном пол, стены, потолок, двери не затворяются, а как-то впиваются в стену.

Мне невольно стало жутко, когда передо мной тяжело растворились сначала одна дверь, затем другая, и я вошел в небольшую переднюю со всеми приспособлениями для лабораторного помещения: электрическим светом, водопроводом и т.д. В этой комнате надевает предохраняющее от заразы облачение врач, направляющийся в комнату к больному. Комнату больного отделяет от передней помещение для дежурства при больном.;Дверь в самую комнату больного отворяется внутрь: сюда входят и редко когда выходят. В дверях маленькое окошечко: через него сообщается больной с окружающим миром, через него поддерживается жизнь больного — подают ему пищу.

Когда я вышел из этого страшного лазарета, в котором, до нынешнего несчастья, еще никто не находился, когда захлопнулись за мной его массивные двери, мне стало легко, эгоистически радостно на душе. Но это длилось лишь момент, и снова охватило меня всего чувство благоговения перед врачами, каждое мгновение рискующими жизнью в этом очаге чумы, где ее выращивают для того, чтобы ее убить, чтобы выработать человечеству средство от ее смертельного яда.

В Заразной лаборатории имеется особый «животный материал» для опытов. Им прививается чумный яд, и затем они поступают для наблюдений. Животные эти совершенно отделены: большие грызуны, обезьяны — в особых клетках, крысы и мыши — в стеклянных банках.

Известно, что чумный микроб встречается не только в бубонах, т.е. распухших лим­фатических железах, но и в мокроте и выделениях больных людей и животных. Единственный верный способ уничтожить эти отбросы и выделения — сжигание. И в Лаборатории имеется особая кремационная печь, где сжигается навоз и трупы животных, павших от привитой им чумы. В печь они попадают уже обеззараженными; обеззараживание производится с большими предосторожнос­тями, в особых приборах-автоклавах.

С такой же осторожностью следят на форту за выделяемыми Лабораторией сточными водами. Спускать эти воды в море, как делают это патриархально до сих пор у нас, даже в столице, Лаборатория не имеет права: зараза могла бы отравить воду взморья и занести чуму в Кронштадт и, чего доброго, в Петербург.

В Заразной лаборатории происходит разводка чумных бацилл в бараньем бульоне. После целого ряда манипуляций получается лимфа. Лимфа — предохранительное от чумы средство; собственно же лечебное средство от нее — сыворотка. Противочумную лимфу открыл русский ученый — доктор Хавкин, а сыворотку, как известно, впервые добыл у лошади известный бактериолог Иерсен — в Индокитае, в 1879 году.

Таких лабораторий, как на форту «Император Александр I», имеются еще только две во всем свете: в Бомбее, у доктора Хавкина, где производится только сыворотка, и в Пар­же, в Пастеровском Институте, где добывают только лимфу. В нашей же Лаборатории производятся и сыворотка, и лимфа.

Всё кругом Лаборатории так устроено, чтобы никакие внешние влияния не препят­ствовали развитию бациллы чумы, растущей в бульоне на свою же погибель и образующей лимфу. В другой комнате работают над добыванием из зараженной чумными бациллами крови лошади целебной сыворотки. Кровь отстаивается в особых сосудах, и наверху образуется сыворотка.

За этими лабораториями идут уже помещения, менее опасные в заразном отношении. В одном из них производится разливка лимфы по особым стерилизованным склянкам. Разлив лимфу, флакончики с нею, заку­поренные ватной пробкой, не пропускающей бактерий, укладывают в другом помещении в ящички, обвивают ватой и надежно забивают ящички гвоздями. На каждом ящичке оттискивается штемпель Лаборатории и указывается количество лимфы, содержащейся в стклянке, т.н. — 3, 5, 10, 15 или 22 кубических центиграммов.

Ящички эти, целыми партиями, рассылаются в разные концы России, по требованию врачей или же в те пункты, где можно опасаться появления страшной гостьи. Склянки с лимфой рассылаются по побережью Черного и Каспийского морей, на границу Персии, в Закаспийский край, по всему Поволжью. В виду того, что лимфа действует лишь в течение года, — ее приходится возобновлять, и транспорты с благоде­тельною жидкостью, добытой ценою таких жертв и такого риска жизнью, не прекраща­ются.

Ежегодно, в Лаборатории изготовляется до полумиллиона склянок с лимфой. Недавно был даже случай отправки лимфы в Европу: в 1900 году было послано Лабора­торией несколько тысяч склянок с лимфой в Глазго, где тогда свирепствовала чума.

Очень поучителен богатый и содержа­тельный по своим коллекциям музей Лабора­тории. В этом музее рельефно отлились итоги деятельности ее руководителей и врачей- бактериологов.

Особенно интересны препараты по бу­бонной чуме на людях и животных, а также коллекции паразитов животных, изучение которых очень важно потому, что, зачастую, они и разносят чуму. Покинув издохшее от чумы животное, они переходят, затем, на человека, и, вонзая свое жало в его тело, они, точно ланцетом хирурга, прививают в кровь человека чумные или другие ядовитые бациллы, почерпнутые укусом издохшего от заразы животного.
Большая часть препаратов в музее принадлежит животным; человеческие же я видел там лишь отдельные органы, и притом исключительно пораженные бубонной чумой.

Препараты человеческих трупов, пораженных чумой, почти никогда не сохранялись. В прежнее время боялись, чуждались чумныхбольных, не хотели оставлять следов их трупов и сжигали их. Наука совершенно не знала, что за патолого-анатомичес­кие изменения производит эта страшная болезнь в человеческом организме. Только в последнее время стали сохранять хотя бы отдельные органы, на которых особенно проявляются симптомы чумы.

В музее Лаборатории хранятся препараты, добытые заведовавшим лабораторией М.Г. Тартаковским, в деревне Колобовке, Астраханской губернии, куда он был послан во время вспыхнувшей там и столь быстро и энергично прекращенной эпидемии.

В больших стеклянных банках находятся селезенка, желудок, железы и т.д. На банках надписи: «Колобовка, Варвара Злобина, 9 лет». Тут же, рядом, стоят другие стеклянные банки. В них тоже сохраняются доставлен­ные в музей человеческие органы. На банках надписи: «Хозе Корейра». «(Португалия)», «Клементина Конценсао Мария Мелле», «(Португалия)». Это — органы больных, умерших от чумы в Лиссабоне. Смерть сблизила бедную деревенскую девочку Варвару Злоби­ну с неизвестными далекими жертвами той же болезни в Португалии.

Это жертвы недавних эпидемий чумы, — жертвы немногочисленные, — нужно отдать справедливость успехам науки.
С каждым днем разрушительная сила чумы ослабевает и в Европе, и в Азии. Страшный, кровавый пожар, пожиравший миллионы людей в прежние века, потухает, и только изредка кое-где, вспыхивают последние искры…

На мрачном, одиноком форту, в пустынном море, вспыхнула такая искра и осветила весь горизонт: ярко вырисовы­валась на нем эта твердыня героев долга, мощно предстал этот светлый маяк науки. И. Эйзень.»