Просперо. Фантазия на тему последней пьесы Шекспир

                «Просперо».
        Фантазия на тему последней пьесы Шекспира.
                --==--
Эта сказка, «а, может, и не сказка» внезапно для самого автора стала разрастаться, меняться и писаться заново. Поэтому я буду выкладывать здесь изменённый и дополненный текст, а, отдельным файлом, по мере написания, публиковать новые фрагменты.

 
                ==--==

Действующие лица:
Просперо – герцог Миланский,
Антонио –  его брат,
Маддалена – жена Просперо, сестра Неаполитанского короля,
Эльза – дочь Просперо,
Алонзо – король Неаполитанский,
Себастьян, брат Алонзо,
Фердинанд – сын Алонзо,
Гонзаго – советник Неаполитанского короля,
Калибан – дикарь, шут при Просперо,
Ариэль – дух ветра,
Голос – по сути, это голос автора,
Капитан корабля,
Боцман,
Судья, Обвинитель, Защитник,
Ведьма Сикоракса
ну и много кто ещё...

                * * *

Словно из ничего возникает Голос, ровный, казалось бы не особо громкий, он перекрывает все прочие звукиГолос:
"Мы созданы из вещества того же,
Что наши сны."
              *(Шекспир «Буря», пер. М.Донского)

Начнём со списка действующих лиц:
Мы каждую из этих
фигур  перфоменса,
мы каждую из этих
игральных карт
небрежно, наугад
достанем из колоды
и швырнём на стол.
Дуй ветер, дуй
пока не лопнут щёки!
Игра пошла!

     И игра пошла! – Всё спеленала тьма. Вспышки молний разорвали небо, освещая вздыбившиеся громады волн.
И  откуда-то из клубящихся туч обрушилась во всей безумной разноголосице органная мощь, грозная и ликующая.
А над разразившейся бурей, словно в луче прожектора, возникла высокая фигура в белом плаще.

– Ариэль! Ариэль! Ариэль!

Голос продолжил:
– Вступил хоралл безумный, злобный, дикий:
Вой гарпий, пляска фурий – стон и визг,
Врезающийся в уши,
Рвущий души
Тоской и ужасом.
Фальцеты и басы
Сплелись как змеи
В космах у Горгоны.
Обрушился на мир
вселенский хаос.

И Просперо подхватил:
– Я это пережил,
я это промолчал наедине с собой,
я этим захлебнулся в надрывном крике,
 я давно прошёл свой крестный путь,
и надо отпустить ушедшее.
Да только ничего не отпускается,
не хочет забываться.
И снова я стою бессильный пред толпой
 глумящейся,
и снова чернь орёт проклятья вслед ,
и снова в страхе жмётся ко мне моё дитя.
И снова предаёт меня мой брат.
Тот что казалось был
всех ближе и дороже.
Снова. Снова. Снова.
Все эти годы,
все двенадцать лет
во мне копилась боль непониманья,
и что-то вызревало в глубине
моей души
нарывом воспалённым,
чтоб наконец прорваться.
Эта буря должна была случиться.
Ну же, ветер, дуй,
неистовствуй пока не лопнут щёки!

                * * *               
     Действие перемещается на корабль, попавший в шторм. Вокруг беснуется морская стихия. Сверкают молнии и грохочет не умолкая гром. На захлёстываемой волнами палубе Капитан и Боцман.

Капитан (пытаясь перекричать грохот и вой):
– Полундра, нас несёт на рифы! Свистать всех наверх!
Боцман:
 – Есть, мой капитан! (Резко свистит в дудку)
На палубу выбегают матросы.
Капитан:
 – Убрать паруса!
Боцман:
– Есть, убрать паруса!
Матросы засуетились, выполняя команду.
– Поворачивайся веселей! Не спи на ходу!

Из своих кают выползают пассажиры – Алонзо, Себастьян, Антонио, Фердинанд, Гонзаго и другие.

Алонзо (вцепившись в боцмана):
– Каналья,  что тут происходит?
Боцман:
– А вы ослепли? – Вот это всё что вокруг, вся эта весёлая свистопляска называется Бурей. Ураганом. Страстью Господней! Так что марш в свои каюты и не путайтесь под ногами!
Гонзаго:
– Ты на кого раззявил пасть, скотина? Забыл кто перед тобой?
Боцман:
– Представляешь, забыл. И ты забудешь, когда поймёшь что здесь и сейчас все ваши цацки и титулы не стоят и плевка.

Фердинанд:
– Где этот чёртов капитан?! Где эта пьяная рожа? (пытаясь ухватить капитана за грудки, тот отмахивается от него как от назойливой мухи) – Куда нас занесло, сукин сын!
Себастьян (прикладывая бутылку к гудящей с похмелья голове):
– Мы так славно погуляли! Боже, как же гудит башка!

Внезапно всё вокруг замирает.
 
Просперо:
– Дуй ветер! Дуй!

Пенная громада обрушивается на палубу, мачты ломаются в щепу,  Алонзо, Себастьяна, Антонио, и Фердинанда сносит за борт.

                * * *
     Проворачиваются зубчатые шестерёнки часового механизма, огромный медный маятник медленно отматывает время назад.
На авансцене появляются мальчишки – старший лет двенадцати, младший –  восьми. Перед ними огромная книга с красочными картинкам, которую они, голова к голове, увлечённо листают.

Старший мальчик:
– «Дзимпангу» словно медный голос гонга
Плывёт под небесами долгий звук.
«Дзимпангу! – край далёкий, край волшебный,
Блаженный остров!
Там дома и храмы
украшены искусстною резьбой,
И крыты черепицей золотою.
Там из фонтанов льётся 
нектар цветочный,
Там у всех ворот
стоят корзины с фруктами, –
Бери любой прохожий и угощайся.
Люди там красивы, беспечны и мудры...
А знаешь, милый брат,
Вот вырастем с тобою
И однажды
Мы снарядим корабль,
пусть он нас унесёт
к тем берегам неведомым, желанным…

И снова проворачиваются зубчатые шестерёнки огромного часового механизма и качается огромный маятник.

Голос:
Отматываем время
назад, к истокам:
Жил да был наследник
миланского престола,
Звался этот гусь
Просперо.
А при нём был младший брат,
ходил за ним как нитка за иглой
и в рот заглядывал,
А старший перед ним павлинил хвост.

Был старший брат влюблён
во всё волщебное,
В его мозгу сплетались
Зелёная гермесова скрижаль,
Легенды о ходивших за три моря
искателях сокровищ,
карты стран полнощных,
Рассказы нянюшек, –
Из этой мешаины
Он вылепил драконово яйцо
В котором жил,
А младшенький глотал
безумный этот бред.
О как его глазёнки горели от восторга.
Но потом
братишка стал взрослеть,
И понимать вдруг стал,
Что жизнь совсем не так
устроена,
и в ней совсем иные
приоритеты, –
чем пустые сказки
и радужные детские мечты.

                * * *
     Гийом Ломбардский крепко держал в кулаке все нити власти, герцогство процветало и подданные благоденствовали. Но никто не вечен на этой земле, и пришло время сыну и наследнику занять опустевший престол. И тут оказалось, что всезнающий Просперо знать не знает ни что за зверь такой – государство, ни как им умудряются управлять. Нет, его конечно чуть не с младенчества обучали науке властвовать и повелевать, но знания эти были сами по себе, а жизнь сама по себе. Вот брат – тот без всякой науки вертел министрами и придворной мелочью словно фишками на игорном столе, тасовал как ему вздумается, – одним обещал горы златые, других прогибал, третьих покупал. И всё получалось у него как бы само собой.
И само собой вышло, что встал он за спиной Просперо то-ли преданным другом и надёжной опорой, то-ли тенью, подлинным правителем при коронованном бутафорском. Потихоньку да полегоньку сменил прежних министров на своих подголосков, ввёл от имени нового герцога неподъёмные налоги и бессмысленные запреты. Распустил слухи, что живущему в мире фантазий властителю дела нет до государства, что если бы не кое-кто, – не будем его называть, – страна развалилась бы как карточный домик. И любому, кто умеет задумываться, становилось ясно – не собирается преданный братец всю жизнь оставаться в тени.
    
      Алонзо Мудрый, прекрасно умеющий ловить рыбку в мутной воде, Алонзо Великолепный, король Неаполитанский, давно посматривал жадным оком в сторону богатых северных земель, – нехудо бы подмять этот жирный кус под себя, да старый Ломбардец и сам мог подмять кого угодно.  Зато теперь… Почему бы не воспользоваться неопытностью и растерянностью родича и не протянуть ему дружеской руки? Почему бы не подкинуть ему такую удобную для всех идею вассальной присяги? Ведь сюзерен всегда может прийти на помощь тому, кто кто принёс  ему оммаж. А то уже повылезала из щелей всякая шваль зарящаяся на ломбардские города и нивы. Что им какой-то дохляк Просперо.
Но оказалось, просчитался матёрый Алонзо, а дохляк Просперо – вот уж от кого не ждали отпора, – ответил жёстко и однозначно –  не потерпит гордое герцогство миланское над собой чужой руки и не стоять Милану на коленях перед Неаполем. Ну а с обнаглевшей швалью он как-нибудь сам управится.
Не потерпит, так не потерпит, управится, так управится, была бы честь предложена, и Неаполитанец  стал действовать через Антонио.
Алонзо:
– Что ж ты, дорогой мой ненаглядный, людей подводишь? Ты ведь, вроде, дельце – какое, уточнять не буду, – до мелочей просчитал-продумал, под каждый чих людишек расставил и бумаги подстелил, и на попятную? Или это ты про совесть вспомнил?
Тихо-тихо, меня пугаться не надо. А надо ко мне прислушаться.
Умные люди от тебя действой ждут, а ты труса празднуешь? Видно, дошло до тебя наконец, какую опасную игру ты затеял? Дошло, что  в этой игре запросто можно лишиться головы?
Только поздновато ты спохватился, куманёк, потому что тот, кого ты привык считать пустым мечтателем, начал входить во вкус власти. Доброе вино не сразу вызревает. Если Просперо позволить, если его вовремя не окоротить, он разберётся и с соседями, и с казной, и с непонятными людьми при казне, и с помощничком своим. Ты к этому готов?
Готов  к тому, что придётся однажды и отчитываться, и оправдываться, и ответ держать? Пока до такой крайности дело не дошло. Зато зачастили в государев кабинет отправленные тобой в отставку министры. Молодой герцог их о чём-то подолгу расспрашивает, а потом чиркает, чиркает что-то в записной своей  тетрадочке.
Откуда я об этом знаю? Да оттуда, что у меня, в отличие от некоторых, повсюду есть глаза и уши.
Антонио:
Мне трудно решиться, всё же он мой брат.
Алонзо:
А решаться придётся. Потому то если не сегодня, то никогда.
Действуй и будет тебе от меня поддержка полная и безоговорочная. Ну а цена той поддержке давно объявлена – вассалитет. Ничего нет в том слове страшного – вассальная присяга не кабальная зависимость и сюзерен не господин, а покровитель.
Алонзо торопил, Алонзо подталкивал, и, в один прекрасный день, дабы уберечься от греха смертного и не попустительствовать  врагу рода человеческого, Антонио воззвал к суду, что превыше любой светской власти, и заявил, что брат его Просперо преступил законы божии, что тайно вершит он действа колдовствские чёрные, растит в своих колбах гомункулусов непотребных и ищет в прОклятых книгах запретных знаний. Что, как бы ни любил он брата, но покрывать подобное злодейство не вправе.
И покатилось.
                * * *
     Он уже давно идёт – доверительный, насколько это возможно, разговор Маддалены и Алонзо.
Маддалена:
– Неужели ты никогда не жалел, что отдал меня за этого человека?
Алонзо:
– Да жалел, Но тогда этот брак был необходим, Неаполь нуждался…
Маддалена:
– Да-да, конечно, Неаполь.
А в чём нуждалась я?
Алонзо:
– Зачем ты меня об этом спрашиваешь?
Маддалена:
– Разве не ты просил меня рассказывать, нет ли чего странного между мной и моим супругом, конечно, рассказывать лишь то, что женщина может доверить мужчине, не преступая границ целомудрия? Разве не ты заронил сомнение в моей душе?
Алонзо:
– Да, просил, потому что в супруги тебе достался странный, очень странный персонаж, и я переживал, не отдал ли я свою любимую сестру не заклание.

Маддалена:
–  Переживал, но алтарь ждал жертвы… Нет, упрекать тебя я не собираюсь. И не об этом сейчас речь.
 Человек, который стал моим мужем был молод, привлекателен, в речах и поступках благороден. А ведь мог твой избранник оказаться и стариком, и уродом, и, даже, упаси Господь, извращенцем. Но как же он пугал меня, этот молодой и благородный, до холодного пота пугал.
Пугало, что дни и ночи он проводил среди реторт, туманных зеркал, запаяннах сосудов с гомункулусами. Что несло от него порой гарью и серой.
Нет, я не осмеливалась заходить в его запретные лаборатории, но не думать о них не могла.
А потом, я кажется, даже полюбила его,  –  такого трудно не полюбить. Но вот он меня?..
Часто, очень часто, забывшись, Просперо называл меня чужим, нездешним, именем, ночами, когда он целовал меня бережно и нежно, когда шептал слова, от которых кружится голова, я знала, что каждый из этих горячих и ласковых поцелуев не мне. Не мне  вся эта нежнось, вся эта бережность.
Тебе, уверена, это покажется ничего не значащей мелочью, а для меня это и есть самое главное. Он подменил меня кем-то из зазеркалья, возможно даже мной, но отражённой в стекле. Я не знаю, как это назвать, но осознать однажды такое было невыносимо. Любя, казалось бы, меня, он любил другую женщину. А она, она жила вместо меня, целовала его губы, обнимала его плечи. Это она зачала от его семени и она родила ребёнка.
Никогда, никогда я не прощу его. И никогда не признаю это дитя своим.
Алонзо:
 – Что за херь царит в твоей голове? Кто насвистел в твои уши этот бред? Уж не везде ли поспевающий Антонию?
Маддалена:
 – Должен же был кто-то раскрыть мне глаза.
Алонзо:
 – Что ж, хочешь верить в эту чушь  – верь. Я переубеждать тебя не собираюсь, мы и так тратим время впустую и говорим ни о  чём. Я не понимаю тебя. И не понимаю, что тебе нужно.
Маддалена:
 – Хорошо, перейдём на другой язык. Откровенный язык деловых людей. –  Мне нужна свобода.
Алонзо:
-- И опять я тебя не понимаю.
Маддалена:
 – Ты отлично меня понимаешь. У нас идёт торг и я выставляю свои условия.
Алонзо:
 – Ты что-то слишком осмелела, сестра моя!
Маддалена:
 – Да, брат мой, я осмелела. Я настолько осмелела, что тебе придётся считаться со мной. С моими словами. С моими желаниями.
Алонзо:
– Ниже моего достоинства считаться с бабьими капризами.
Маддалена:
 – Вот как! То-есть, ни в чём уступать мне ты не собираешься и на уступки должна буду пойти я? А чего ради? Ты давно меня не видел, брат мой, поэтому даже представить не можешь, как я изменилась. Ты хочешь продавить наивную, кроткую, покорную и не слишком умную девицу, а её больше нет, та, что стоит перед тобой – жёсткая и циничная именно что баба, как ты изволил меня аттестовать. И эта баба своё у тебя из глотки вырвет. Тебе ведь важно, чтобы я не сбилась с прописанных нот?
Алонзо:
 – Что ж, хорошо, поторгуемся.
Маддалена:
– Мы уже торгуемся. Что нужно тебе, я знаю.
Алонзо:
 – Зато я не знаю, чего хочешь ты.
Маддалена:
– Повторяю для того, кто не хочет слышать: – Я. Хочу. Свободы. Я не разменная карта в твоих играх. Так что никакого нового брака, никаких помпезных представлений пред алтарём, и уж тем более никакого Антонио, если у тебя в рукаве такой козырный туз.
Алонзо:
– А жаль.
Маддалена:
– Погоди, я не всё сказала, – я же понимаю, что, пока я не помашу у тебя перед носом пряником, твоя глухота никуда не денется. Так вот – я отказываюсь в твою пользу, то-есть в пользу неаполитанской короны, от материнских земель, что шли за мной в приданое – торгуй ими сам, не приплетая меня.Ты удивлён моей шедрости?
Алонзо:
– Признаюсь, не ожидал.
Маддалена:
– И помни –  со мной тебе выгоднее вести честную игру.
Алонзо:(почему-то Маддалене он увиделся сытым котом играющим с мышью):
– Конечно-конечно. А разве я когда-нибудь был с тобой нечестен?

                * * *
     Новый поворот времени, новый оборот зубчатых колёс.

                * * *

Зал суда. Непримиримый судья, рвущийся к трибуне обвинитель, невнятно что-то бормочущий и не находящий слов защитник.
В клетке на гнилой соломе лежит подсудимый и это миланский герцог, теперь уже бывший, –  смещённый герцог Просперо. Руки его связаны и рот залеплен наглухо.
Подойдя к нему вплотную, Антонио склоняется в насмешливом поклоне.
Антонио:
– Настало время истины, мой герцог.
Ты сильно задолжал мне, милый брат.
Пока ты отдавал весь пыл души
Высокому и тайному.
Пока играл
в бирюльки сам с собой.
Я на своём горбу
тянул всё бремя власти.
Ведь тебе стократ важнее
книги и реторты,
чем нужды нашей грёбаной страны!
Ты возомнил себя крылатым,
ты парил над суетой и бытом,
 надо мною бескрылым простаком?
Так не пора ли
тебе подрезать крылья?

Антонио отходит.

                * * *
Судья стучит молотком требуя внимания.
– Встать, суд идёт!
Объявляю заседание судебного трибунала открытым. Город и народ против чернокнижника и искателя тьмы Просперо.
(Стража просовывает в клетку копья и заставляет Просперо подняться.)
– Просперо, нечестивыми деяниями замаравший своё наследное имя, Просперо, недостойный правитель великого герцоства Миланского, волею Создателя низвергнутый с высот, как некогда был низвергнут твой тёмный покровитель, готов ли ты держать ответ пред судом милостивым, судом непредвзятым?
(Просперо пытается извернуться и сорвать повязку с лица, что-то мычит сквозь ткань. Стражник бьёт его древком копья по рукам.)
– Вижу, что не готов. Но ничего, суд вытянет из тебя честный и правдивый рассказ обо всех твоих чёрных делах, вытянет, как бы ты этому не противился.
Судью сменяет обвинитель:
– Змий властен над тем, кто открыл ему путь к разуму своему, кто предал ему душу свою, кто не устоял пред соблазном познания. Кто впустил в уши свои заветы врага рода человеческого, кто начертал на знамени своём: – «Отбросьте запреты, взломайте печати и сорвите завесы! Стучите и отверзнется, ибо нет препон взыскующему!»
                * * *
Опять неумолимый маятник, стирает прошлое, опять с лязгом проворачиваются не знающие пощады зубья часового механизма.
                * * *
     И вот наступил день и настал час оглашения приговора.  На стол перед вершителями  правосудия легли уличающие преступника бумаги – толстые лохматые папки, битком набитые бесчисленными  анонимками и доносами. Над головами судейских воссиял Бисцион – родовой герб герцогов Миланских,  герб, где по серебряному полю ползёт, на ходу пожирая младенца, лазурный дракон.
Маддалена забилась в самый дальний угол. Она сама не понимала каким магнитом её сюда притянуло. Нет, она не глядела на тот страшный помост, не глядела на суровых но справедливых судий. – Не так представляла она свой путь к свободе. Не так.
И когда судья, под шумное одобрение, провозгласил:
–  Выслушав стороны, тщательно взвесив доказательства, суд постановляет: – колдуна  и чернокнижника называемого Просперо а также сотворённого им гомункулуса, коего он выдавал за свою дочь, в назидание любому, ищущему тайного и запретного, предать очищающему огню! – Маддалена сначала тихо, не веря услышанному, прошептала:
– Нет...
Потом закричала истошно:
 –  Нет! Так нельзя!
Судья укоризненно покачал головой и, призвав публику к молчанию, продолжил:
– Но, учитывая чистосердечное раскаяние обвиняемого, суд, в великом милосердии своём, заменил смертную казнь пожизненным изгнанием. –  Тот, кто всю неправедную свою жизнь посвятил поискам неведомого, искать сие неведомое и отправится.
Маддалена не дожидаясь пока разочарованное мягкостью приговора сборище зевак начнёт расходиться, выскользнула из зала. Её гнал прочь из этих стен страх перед братом, и нахлынувшее чувство вины:
– Господи, бежать! Бежать! Куда угодно, лишь бы прочь отсюда! Бежать, чтобы никогда не возвращаться ни в Милан, ни в Неаполь.

                * * *
     Через города и веси везут клетку, где заперты мерзкий колдун и сотворённое тёмной магией гнусное его детище, гомункулос, девка из колбы.
И от самого Милана до Неаполя толкётся в давке плебс и вопит:
–  Смерть колдуну! Смерть колдовскому отродью! Смерть! Смерть! Смерть!

Распалённая и распаляющая себя тьма не умолкает ни на миг.
Кто-то сорвал с Просперо его старый, некогда белоснежный плащ, швырнул под ноги орущему сброду. Повинуясь необъяснимому порыву, Гонзаго подобрал то, что стало комом грязи, просунул сквозь прутья клетки.
–  Больше я ничего не могу, милорд, Возьмите, надо хоть чем-то укрыть ребёнка.


                * * *
И снова зал суда.
Судья:
– Встать, суд идёт!
Объявляю заседание судебного трибунала открытым. Город и народ против чернокнижника и искателя тьмы Просперо.
(Стража просовывает в клетку копья и заставляет Просперо подняться.)
– Просперо, нечестивыми деяниями замаравший своё наследное имя, Просперо, недостойный правитель великого герцоства Миланского, волею Создателя низвергнутый с высот, как некогда был низвергнут твой тёмный покровитель, готов ли ты держать ответ пред судом милостивым, судом непредвзятым?
(Просперо пытается извернуться и сорвать повязку с лица, что-то мычит сквозь ткань. Стражник бьёт его древком копья по рукам.)
– Вижу, что не готов. Но ничего, суд вытянет из тебя честный и правдивый рассказ обо всех твоих чёрных делах, вытянет, как бы ты этому не противился.
Судью сменяет обвинитель:
– Змий властен над тем, кто открыл ему путь к разуму своему, кто предал ему душу свою, кто не устоял пред соблазном познания. Кто впустил в уши свои заветы врага рода человеческого, кто начертал на знамени своём: – «Отбросьте запреты, взломайте печати и сорвите завесы! Стучите и отверзнется, ибо нет препон взыскующему!»
                * * *
Опять неумолимый маятник, стирает прошлое, опять с лязгом проворачиваются не знающие пощады зубья часового механизма.
                * * *
     И вот наступил день и настал час оглашения приговора.  На стол перед вершителями  правосудия легли уличающие преступника бумаги – толстые лохматые папки, битком набитые бесчисленными  анонимками и доносами. Над головами судейских воссиял Бисцион – родовой герб герцогов Миланских,  герб, где по серебряному полю ползёт, на ходу пожирая младенца, лазурный дракон.
Маддалена забилась в самый дальний угол. Она сама не понимала каким магнитом её сюда притянуло. Нет, она не глядела на тот страшный помост, не глядела на суровых но справедливых судий. – Не так представляла она свой путь к свободе. Не так.
И когда судья, под шумное одобрение, провозгласил:
–  Выслушав стороны, тщательно взвесив доказательства, суд постановляет: – колдуна  и чернокнижника называемого Просперо а также сотворённого им гомункулуса, коего он выдавал за свою дочь, в назидание любому, ищущему тайного и запретного, предать очищающему огню! – Маддалена сначала тихо, не веря услышанному, прошептала:
– Нет...
Потом закричала истошно:
 –  Нет! Так нельзя!
Судья укоризненно покачал головой и, призвав публику к молчанию, продолжил:
– Но, учитывая чистосердечное раскаяние обвиняемого, суд, в великом милосердии своём, заменил смертную казнь пожизненным изгнанием. –  Тот, кто всю неправедную свою жизнь посвятил поискам неведомого, искать сие неведомое и отправится.
Маддалена не дожидаясь пока разочарованное мягкостью приговора сборище зевак начнёт расходиться, выскользнула из зала. Её гнал прочь из этих стен страх перед братом, и нахлынувшее чувство вины:
– Господи, бежать! Бежать! Куда угодно, лишь бы прочь отсюда! Бежать, чтобы никогда не возвращаться ни в Милан, ни в Неаполь.

                * * *
     Через города и веси везут клетку, где заперты мерзкий колдун и сотворённое тёмной магией гнусное его детище, гомункулос, девка из колбы.
И от самого Милана до Неаполя толкётся в давке плебс и вопит:
–  Смерть колдуну! Смерть колдовскому отродью! Смерть! Смерть! Смерть!

Распалённая и распаляющая себя тьма не умолкает ни на миг.
Кто-то сорвал с Просперо его старый, некогда белоснежный плащ, швырнул под ноги орущему сброду. Повинуясь необъяснимому порыву, Гонзаго подобрал то, что стало комом грязи, просунул сквозь прутья клетки.
–  Больше я ничего не могу, милорд, Возьмите, надо хоть чем-то укрыть ребёнка.