Сашка ч. 3 гл 31-40

                31

   Наконец закончилась медлительная поступь  зимы. Подтвердили это - зелень у заборов и тёплый ветер. Кстати, закончилась учёба в школе. Оставленным на второй год отличники завидовали: не нужно будет в следующем году упираться и, соответственно, будет меньше нарядов в туалет за двойки. Ланок, как второгодник, себя чувствовал именинником. Как-то он пропал снова. Сашка увидел его на крыше водонапорной башни. Он, сломя голову, полез к нему. Всунув голову в люк, заорал:
   - Зачем забрался?
   - Загораю, лезь сюда.
   - А я подумал, что вниз головой собрался.
   - Не-е, нам бежать.
   Но ему бежать не понадобилось. Под вечер в новом костюме он заскочил к Сашке, и на постель высыпал конфеты «Золотой ключик».
   - Сашок, я прощаться: мамаша приехала. Уезжаю домой,  на  ро-ди-ну!
   Обняв Сашку, он улетел. Ночью Сашке не спалось. Стало тоскливо, ведь за ним не кому приехать. Баба бы приехала, да где ей, старенькой. Наверное, мечтает, чтоб умереть. Надеется ему не на кого. С такой мыслью, вытерев слёзы, Сашка уснул лишь под утро.

   Пришли знойные июльские дни. Колонну подростков  четвёртого  отряда  построили  во дворе. Колонисты знали, что дальше предстоит, поэтому лица у всех выражали радость. Из музыкального зала слышалось нудное попискивание трубы. Но вот ворота открылись, и колонна, пыля по дороге, направилась к  реке.
   Первое купание! Солнце подтянулось к зениту, от зноя осыпались солёными каплями пота лица мальчишек, и рубашки под мышками и на спинах  взмокли. Зелёные просторы, река – этот вид свободы взбудоражил колонистов. Раздевшись, они бросились в ледяную по сравнению с жарой воду; ощущением другой жизни наполнялись души их! Вместе с речными волнами, стучащими в грудь, Сашка ощутил печаль по свободе. Бежать! Пусть одному. Впрочем, одному лучше: если поймают, то отлупят и забудут, а если побег групповой, то будут истязать, доискиваясь, кто был зачинщиком. Хватит колебаться, сегодня же побежит! Не заготовил продукты? Пустяки – всё-таки не зима.

   Медленно текло время до вечерней проверки.  Сашка  забежал в  цех, где включил в последний раз, -  он надеялся очень на это, - круглый наждак и подправил конец «продыха». И сунул его в карман, где уже хранились полпачки махорки, клок газеты и спички. Наконец, отбой. Сашка зарылся в одеяло, оставив на себе рубаху с брюками.
   Стало темнеть. Сашка прислушался. Все спали. Он пошёл в коридор. В вестибюле располагался столик, положив голову на который, без успеха сражался со сном охранник. Всё шло нормально: в туалет не запрещали ходить и ночью, а там Сашку ждало разбитое  окно. Он взлетел на подоконник, и вскоре уже пополз в сторону от здания. Подгоняемый бешеными ударами сердца, он достиг подкопа. Но тот обсыпался, в него едва протиснулась рука. И железки не было. Неужели сорвалось? Пальцами подкоп не расширить. Сашка вспомнил про «продых». «Выручай, родной!». Высококачественная сталь гнулась, но выворачивала щебень. Он копал, пока руки не онемели. «Может, протиснусь» - подумал. Ура, голова пролезла! Он сжался, и пополз. Спина почувствовала нижнюю часть забора. Дёрг, дёрг –  ни туда, ни сюда. Влип! Дышать стало тяжело. Он из последних сил рванулся и, ободрав спину, выбрался назад. Отдышавшись, начал копать. Наконец, получилось вылезть! Вот он – не охраняемый участок зоны! Пока добежал в темноте до следующего забора, изранил ноги – ботинки оставил у кровати, опасаясь, что в них бежать будет тяжело. Преодолев забор, он побежал в сторону реки, нёсся с остервенением, и всё бежал, пока оставались силы. 
   Силы покинули его у воды. Отдохнув, он пошёл по речному песку. Исколотые подошвы ног жгло,   словно он наступал на мелкие куски разбитого стекла. Он шёл и думал о том, что в семь часов на поверке откроется его побег, в восемь запишут в личном деле о происшествии, и  сообщат в милицию. Вокзал и речной порт будут его ждать. Тьма плотно окутала берег. Сашка лёг у куста и задремал.

                32
   
   По небу пролилась синь. Надо было решать: куда  идти? Казённая одежда и специфическая короткая стрижка – портрет беглеца из колонии. В Абакан не сунешься. Перебегая от леска к леску, он придерживался края реки. Солнце начинало греть. Увидев движение у воды, он упал на землю. Но, приглядевшись, улыбнулся: это был возможный его спаситель. Им оказался крупный подросток, похоже, по телодвижениям, спортсмен. Вот он бросил на песок  фуражку, показав копну рыжих волос, следом снял  клетчатую рубаху, полуботинки, брюки и трусы. Пробежавшись по кругу, бросился в реку. Плавал он  хорошо. «Шустрый, догонит» - подумал Сашка, глянув на израненные ноги. Но шанс нельзя было упускать. Когда течением пловца унесло на середину реки, Сашка, сдирая с себя на ходу казённую робу, помчался к лежащей на песке одежде. Брюки и рубашка оказались  велики, зато пришлись впору полуботинки. Спортсмен увидел вора и стал отмахивать к берегу. Сашка, как заяц, запрыгал по песку. Парень понёсся за ним, мотая, как бык, рыжей головой. Приблизился. Сашка прекратил бег. Сжав в руке острый « продых», он шагнул навстречу парню. Не добежав до него шагов пятнадцать, тот стал.
   - Давай, подходи, жду, - сжимая «продых», Сашка сделал шаг навстречу парню.
   Тот попятился, поняв, что перед ним беглец из колонии, и, развернувшись, кинулся к реке. Достигнув её, поплыл, выкрикивая ругательства. Сашка  помахал насмешливо ему фуражкой. Пройдя по лесочкам к захолустным улочкам, он пришёл в себя. Постоянно попадались прохожие. Сашка старался опускать голову. Впрочем, никто не обращал на него внимания. Но лишь когда и милиционер прошёл мимо, успокоился.
   Вдали виднелся корпус вокзала. Сашка просунулся через забор в чей-то огород и просидел в нём до вечера, выглядывая из-за зарослей пахучей конопли. А в темноте достиг первых станционных построек, откуда несколько часов наблюдал за  милиционерами, ходившими по перрону.  Обратил внимание на то, что если подходил пассажирский состав, то по обеим его сторонам появлялись красные фуражки. И постоянно последний вагон оказывался у тупика, где валялся на боку грузовой вагон. Сашка перебежками подобрался к нему. Меж землёй, поросшей травой, и боковой стенкой вагона было  пространство. В него и юркнул Сашка. От нечего делать посчитал копейки, оказавшиеся в кармане рыжего. 
   И опять вагон пассажирского поезда остановился рядом. Сашка вылез и едва не попал в руки проходившего мимо сотрудника. Нырнул обратно. На глазах появились слёзы. Как же вырваться из этого  Абакана? Он склонил голову на какую-то тряпку, усталость и волнения взяли своё, он уснул. Разбудил его луч солнца. Он грел ласково, Сашка опять уснул.

   Кто-то ткнул его в ботинок. Сашка вскочил, и головой стукнулся о вагон, фуражка свалилась с головы. Опираясь на локти, на него уставилась девочка, в джемпере и юбочке. Долго смотрели они друг на друга .
   - Чё тут лазишь? -  нарушил молчание Сашка, оценивший, что перед ним ученица какого-нибудь начального класса.
   - А ты убежал из колонии? - тоненьким голоском пропела девочка. - Мне мама сказала, что кто-то убежал, поэтому много здесь милиции.
   - Сама чего лазишь? – повторил вопрос Сашка.
   - Мама моя торгует на вокзале в буфете - затараторила девочка. - А под этим вагоном серая кошечка жила с котёночком; уже третий день её нет, и котёнка тоже увела, а тряпочка осталась. Ой, ты голодный? Хочешь,  принесу  покушать?
   - Ладно. Но только не проболтайся. – Сашка благодарно посмотрел на девочку.-  На мелочь  - папирос купи и спички.
   Девочка убежала, а Сашка сидел в тревожном  ожидании. «Если проболтается, не убежать». Но вот она с разбегу нырнула под вагон, в руке держа бумажный кулёк, из которого посыпались пирожки. Папиросы она сжала в кулачке. Как добрая хозяйка, она постелила бумажку из-под кулька и на неё положила кусок колбасы и пирожки. Сашка с жадностью стал жевать. Умяв половину съестного, сунул остальное в карман. После этого посмотрел на девочку.
   - Боялся, кому расскажешь.
   - Спрашивал усатый милиционер, дядя Гриша, - она показала пальчиком, в каком месте у милиционера усы. - Он дежурит. Меня по голове гладил и спрашивал, не видела ли я мальчика в чёрной одежде. Я соврала, сказала, что не видела. Ты же не в чёрной одежде, значит, я немного соврала.
   - Молодец. А что маме сказала?
   - Рассказала всё, и что тебя нашла, и что ты   очень голодный. Она мне насыпала еды, и папиросы дала, а мелочь вернула.
   - Спасибо ей. Особенно за курево.
   - Мама мне сказала, что в колонии сидят те, у кого дома нет. Это правда?
   - В общем - да. Слушай, узнай, скоро ли будет    следующий пассажирский?
   Девочка кивнула головой и выползла из-под  вагона; вскоре вернулась.               
   - Придёт Красноярский. Поедешь?
   - Ждать опасно. Попытаюсь.
   Когда подошёл поезд и пассажиры, суетясь, устремились на посадку, Сашка решил поразмяться. Карман его топорщился от еды.  Но, высунувшись из-за укрытия, девочка  шепнула:
   - Прячься: идут!               
   Сашке пришлось забиться снова под вагон.  Укрытие хорошее, но и ловушка, стоит милиционеру  наклониться. Но сотрудники прошли  мимо.
   Поезд поехал. Сашка, решившись,  выскочил из-под вагона, наспех пожав ручку девочке. И побежал по шпалам, боясь упасть. Если споткнётся – провал, так как его приметили красные фуражки, и одна из них, спрыгнув с платформы, побежала за ним. Это был высокий дядька с ходулями, прыгающими через две-три шпалы. Один метр отделял Сашку от буферной тарелки вагона, и только метров пять было до «мента», который, матерясь, бежал следом. Поезд набирал скорость, и до него стало уже метра три. Сделав отчаянное усилие, Сашка дотянулся-таки до тарелки и ухватился за неё. Однако и сотрудник, постаравшись, приблизился и успел схватить Сашку за ногу. Беглец понял, что если  отцепится, то разобьёт голову о шпалы. И он отчаянно лягнул милиционера свободной ногой, попав тому по носу. Охнув, милиционер дёрнул Сашку за ногу, однако остался ни с чем, если не считать полуботинка, который он швырнул, крича, в удаляющийся вагон. А Сашке ещё рано было радоваться: сесть на буфер сил у него  не хватало. «Надо отдышаться, отдохнуть» -  подумал он, скинув с ноги второй ботинок. Последний вагон качало, и, как маятник, раскачивался Сашка. Руки его онемели. Поняв, что разобьётся, ему удалось с помощью раскачивания закинуть ногу на буфер и, наконец, животом лечь на него. Руки и тело дрожали. Отдышавшись, он залез на крышу вагона. Спасён! Обнимая восторженным взглядом небо, он ликовал. Теперь дороже воспринималась им свобода. Папиросы, кроме одной, были переломаны. Закурив кое-как на ветру, он почувствовал, что ощущение радости  сменяется заботами. Главное –  не попасться в руки блюстителей порядка, которые ждать его будут на следующей уже станции. И надо было определиться: куда ехать.
   Подумав, решил посетить тётку Анну – узнать о бабе. Вспомнил адрес – улица Кирова. Ачинск проехали  поздней ночью. Дополнительного наряда милиции на перроне не увидел. Не доехав до Красноярска, он спрыгнул на ходу. В город входил при свете солнца.

                33         

            Побродив некоторое время, Сашка отыскал улицу Кирова; хорошо, что помнил название. Нашёл дом семьи Анисовых. В сенях в нос ему ударил запах керосина, через двери послышался голос Анисихи. Её супруг восседал на стуле перед пустой бутылкой. Выпученные глаза его взглянули на Сашку. Но вопрос задала Анисиха:
   - Чего явился? Ваших тут нет. Анна убралась к сестре, в Омск.
   - А может, я с дядей Колей хочу поговорить. – ответил Сашка, подумав: «И тётя в Омске…»
   - Ба-а! - загудел Анисов, - Вовка приехал!
   - Не Вовка, а Саша, -  прошипела Анисиха.
   - Всё равно… Чего надо, спрашивай, - махнул рукой Анисов. -  А ты дай ему денег, пусть за горючим слетает, на сухую какой разговор?
   Анисиха как будто ждала этого: подпрыгнула с табуретки, швырнула нож в ведро с очищенным картофелем и убралась в комнату, где зашелестела деньгами.
   - От первой отказываться нельзя, - подмигнул Анисов Сашке, когда он сбегал за поллитровкой.
   Передёрнувшись, Сашка выпил  полстакана водки. Голова его закружилась, и он налёг на картошку с солёными огурцами и хлебом.
   - Так куда путь держишь? - спросила   Анисиха, улыбнувшись загадочно.
   - Да я…
   - Ни к чему фантазировать, знаю про колонию. Так чего ты тут?
   - Сбежал...
   - Наплюй и размажь, - встрял в разговор Анисов.
   Он стукнул по груди себя ладонью и загудел: « Я Колян – ураган…»
   - Закусывай, хрен, - толкнула его ладонью  Анисиха. – Свалишься.
   Аниисов оглушительно саданул  кулаками о стол и заорал: «Мой паровоз, вперёд летит…» Сашка стал тереть руками закрывающиеся глаза: усталость брала своё. Тогда Анисиха показала ему на чулан, а сама тоже запела про паровоз. Сашка упал на старое тряпьё, лежавшее на полу, и уснул.

   Разбудили его лучи утреннего солнца, бойко пронзавшие окно чулана. «Шух – шух – шух» - шумели  голуби. Шумел и примус, в чулан проник запах керосина. Сашка потянулся. Хорошо  с утра не слышать голоса командиров и воспитателей, не получать пинки. Чувство свободы было радостным! Жаль, не уходило беспокойство. В его неопределённом положении  невозможно  было  не думать о будущем: за душой нет денег и документов.
   Завтрак прошёл в молчании.  Выпив чай и съев булочку, намазанную маргарином, Сашка глянул на хмурое лицо тётки,  не выпускающей изо рта дешёвой папироски.
   - К Агафье надумал? – спросила Анисиха. – Они с Анькой живут. Анька работает. А мамка твоя убралась из Омска с мужем, с ними Вовка. Такие вот новости. Ты, конечно, не знаешь. Адрес Аньки у меня есть, а мамаши - нет. Да он тебе и не нужен. А к бабке на что поедешь?
   - Мне бы хлеба или сухарей… Я без  билета, - Сашка  постарался  улыбнуться.
   - Вот что, - Анисиха приблизилась к Сашке морщинистым лицом. - В тайге нынче много шишек и земляники. Мальчишки продают – на рубль две шишки. Земляника дороже. Бери ведро и мешок, и езжай, куды все ездют. Продашь – и на билет хватит и на булочки.
   - Давай мешок и ведро! - Сашка вскочил, как угорелый.
   - Какой прыткий! - усмехнулась Анисиха. - Время не раннее, а дорога далёкая. Надо ехать утром. Завтра и поезжай. Примерь штиблеты, стоят у двери, они старые, но босиком по лесу ходить нельзя.
   Чтоб скоротать день, Сашка пошёл к воде, шлёпая старой обувью. Невдалеке текла речка Кача, но он пошёл к Енисею. Вернувшись к вечеру, поел варёной картошки с ржаным хлебом и завалился в чулане, попросив раньше разбудить. Выспавшись прежней ночью, спал плохо, сам проснулся рано утром. Наткнувшись в сенях на ведро, в который засунут был мешок, схватил его и подался к вокзалу.

   Вдали, там, где Енисей, было светло, но у  вокзала висел туман. На перроне,  несмотря  на раннее утро, шумела толпа – ягодники. Беспрерывно проезжали  поезда – пассажирские, товарные, но люди  оставались  на месте. Одна бабка расхваливала глухие поляны, где, по её рассказам, созрела земляника; возле неё собрались люди. Сашка решил держаться поближе к ней. Наконец, подкатил пригородный; в считанные  минуты  крыши вагонов облепили безбилетники. Сашка уселся возле болтливой бабки, у которой не заканчивались басни о ягодных местах. Какой-то парень спросил, а есть ли там кедры, на что она сказала, что шишки подальше, у Лысой горы. «Но в медвежий лог не ходи, - предостерегла.- Там малинник, любимое место медведей». Сашка решил идти за бабкой, досадуя, что похвальбой она привлекает к себе много людей.
   Поезд шёл медленно. Встречный ветер сметал с крыш паровозную пыль, но на подъёме пыхтящий паровоз снова начинал дымить, и дым обволакивал вагоны, лез в глаза и ноздри ягодников.  Послышался чей-то крик, кто-то запел частушки. С соседней крыши ловко перепрыгнули трое пьяных мужиков, в хромовых сапожках, с наколками на руках. Один из них, покачнувшись, обнял пожилого мужчину, едва не скинув его с крыши. Мужчина промолчал, но бабка, испугавшись за него, завизжала и крикнула: «Побойся Бога, едва не уронил!» Больше ничего не сказала, но этого хватило: пьяный, подойдя к ней, пнул её ведро. Оно покатилось к краю вагона, бабка за ним метнулась, чтобы поймать, и через секунду она и ведро оказались внизу. Люди, сидящие на крыше, обескураженные случившимся, вытянули шеи. «Живая! -  радостно  крикнула женщина. - Сидит на шлаке и кулаком грозит». Послышался смех. А эти трое, усевшись на крышу, закурили, плюясь под ноги.
   На полустанке под названием «Снежница» пол вагонов освободилась. Сошёл и Сашка, который был под впечатлением происшедшего. Спросив у шишкарей,  в какой стороне Лысая гора, он углубился в тайгу.

                34

   Лес встретил Сашку ароматом хвои и радугой  красок. Под кронами кедров и елей, казалось, прятался ожидающий свои часы вечер, ложась тенью на траву. Вблизи подножья Лысой горы, напоминающей холм, причём, ничуть не лысый, Сашка приметил обломки  разбившегося самолёта – куча дюраля и ржавые части. Рядом возвышался раскидистый кедр, усыпанный шишками. Вытащив мешок, Сашка решил начать сбор урожая, а заодно и подкрепиться орешками. Но в мешке он нащупал ломоть хлеба и большой кусок колбасы. «Тётка добрая, хоть пьяньчужка» - подумал он, с жадностью набросившись на еду.
   За кедром потянулась поляна, и даже издали было видно, что она усыпана земляникой. Оставив шишки на потом, Сашка дожевал последний кусок и  начал сбор ягоды – пять горстей в ведро, одну в рот. Спелая! Ягоды было очень много, Сашка не вставал с колен, только медленно переползал. Спину жгло солнце; мелкие мухи лезли в глаза, мешая смотреть; в плечо куснул слепень. Но это были  издержки - он ощущал покой души, сливающейся с красотой природы. Колония отодвинулась очень далеко. За недолгое время он нарвал полведра. Кедр терпеливо ждал. Разувшись, Сашка допрыгнул до нижнего сука и полез, как по лестнице, вверх, наступая на основания  ветвей. Шишки были смоляные и от тряски ветвей не падали, пришлось каждую отдельно срывать. Когда  собрал шишки в густой траве, оказалось, что у него полмешка. Достаточно - нелегко и так будет тащить. Он присел на траву, довольный  работой. Вспомнил про бабку. Где она? Что-то болтала про «Медвежий лог», который под «Лысой горой». Говорила, что там малина. Он присмотрелся и, в самом деле, различил кустарник. Но она ещё говорила, что там любимое место медведей. Страшно, но хочется поесть ягоды. Оставив около кедра мешок и ведро, он спустился в лог. О, сколько малины! Бардовая, брызнула она в Сашкин рот сладким соком. «Какие богатые края! - подумал. - Не то, что в Омске». Он ел ягоду, но, казалось, что досыта невозможно было   наесться. Наверное, вместе с ягодами съел и чувство опасности, спускаясь в лощину. И всё продолжал спускаться, пока не увидел перед носом лапу и не услышал рык. Не вспомнил потом, куда бежал. Опомнился вдали от лога; увидел, что погони нет. Первая мысль - плюнуть на всё и убираться поскорей. Но преодолел страх. Осторожно, почти на цыпочках, добрался до кедра, высота которого позволила его найти. Увидел своё добро в целости: сытый мишка не унюхал землянику.
   Нелегко было всё тащить по бездорожью к железной дороге, но Сашка не выкинул ни одной шишки. Обратно доехал в товарняке на тормозной  площадке - туда его пригласили три ягодницы, там  обосновавшиеся.
   Дома ждала его знакомая картина: Анисов сидел перед  бутылкой, Анисиха -  рядом. Посмотрев на ягоду, которая немного утряслась, и на шишки,  Анисиха улыбнулась. Поев картошки с солёными огурцами, Сашка ушёл в чулан. Анисов в этот раз ничего не говорил, водки не предлагал, лишь сидел в задумчивости.

                35
            
   Шишки и ягода проданы были Анисихой оптом, и деньги, заработанные Сашкой, оказались у него. Анисов на прощанье налил ему полный стакан водки. Сашка, окрылённый мыслью, что будет ехать как пассажир, а не обживать крышу вагона, вошёл в вокзал. Взял билет без места. На некоторых станциях выходил на перрон и покупал солёные огурцы, пирожки и варёную картошку. Хрустя огурчиками, он чувствовал себя спокойно. Но на больших станциях на перрон не высовывался. Зато во время движения поезда пил чай с сахаром или резался в карты с попутчиками.
               
   В Омск поезд прибыл утром. Сердце Сашкино забилось быстрей, как только он увидел знакомый силуэт города, обтекаемый рекою Иртыш и разрезанный  речкой Омкой. Как в прежние годы, пробегали близ вокзала трамваи. Пройдя с толпой через зал ожидания, Сашка вышел на привокзальную площадь и, не испытывая судьбу, то есть торопясь оставить место, насыщенное околышками, забрался в трамвай. Покупая билет, спросил кондукторшу об адресе, который дала Анисиха. Сошёл на остановке «Городок водников»; дальше предстояло ехать на автобусе, который в захолустье, где проживала бабушка, ходил, как кондукторша сказала, очень редко. Решил идти пешком.
   По сторонам асфальтной дороги пушились яркою зеленью ветки берёз. От автобусной остановки «Сибаки» дорога шла вверх, открывая вид на широкую реку, виднеющуюся далеко.  Были видны баржи, пароходы, которые, из-за расстояния, казалось, не плыли, а стояли. Часа через четыре, проголодавшийся, он увидел необходимый ему старый барак и прошёл по длинному коридору, насквозь пропахшему капустой и помоями. По номеру нашёл дверь. Она была открыта. Волнуясь, вошёл. Сидя на табурете, бабка Агафья костяным гребешком расчёсывала волосы.
   - Баба… - позвал тихо.
   Она испуганно оглянулась; гребешок стукнул об пол. Сашка кинулся к ней, обнял дрожащие плечи и давай целовать её мокрые глаза. Сколько времени он мечтал об этой встрече! Во всём многолюдном мире он любил  одного человека,  и лишь один  человек любил его.
   «Как постарела… Раньше чем-то болела, хоть не жаловалась; наверно, болеет сильнее» - мелькнуло в голове.
   - Ну, что ты, баба, плачешь? - прошептал.
   Старая Агафья всхлипнула ещё раз. Потом прижала Сашкину голову к груди и начала рассказывать про то, что им жить приходиться на Васькины семьдесят рублей, которые тот присылает. Анна устроилась на работу в гарнизонный буфет, но работа у неё не клеится: то леденцы слипнутся, то котлеты протухнут. Квартира принадлежит его мамаше, но теперь она далеко – вышла замуж и уехала. И если бы не Анна, она и сама бы уехала к сыну.
   В приоткрытой  двери  мелькнула  рыжая  чёлка, в комнату вбежала маленькая девочка. Её личико отличалось худобой.
   - Знакомься, это двоюродный твой братик Сашенька, - улыбнулась бабка.
   - Как тебя звать? - по-взрослому девочку спросил Сашка.
   - Тёма… - засмущавшись, ответила девочка.
   - И где была, Томочка? - спросила бабка.
   - У мамы, пряники и конфеты ела.
   Сашке стало жаль болезненную бледную малышку, которая ему была двоюродной сестрой. Пришла Анна. Увидев Сашку, она всплеснула руками, обняла его. И со вздохом произнесла:
   - Что будем делать? Как жить? На что?
   - Я работать пойду, - заявил Сашка.   
   - Какой из тебя работник, - вздохнула бабка Агафья. -  Ксении напишу,  поможет  пусть. Адрес у нас  есть. Она Горелова. Может, поможет, а может – нет.

                36               

   Сашке выкроили деньги на штапельные брюки и парусиновые штиблеты. Вскоре он подружился с жившими в этом же бараке двумя братьями, стал  постоянно заходить  к ним. Его подкармливали, зная бедственное  положение семьи. А ещё познакомился с Вадиком – высоким, худосочным подростком. Вадик имел злое выражение лица, был дерзок. Но когда Сашка узнал его ближе, понял, что это – показуха. Вадик - сын военнослужащего в отставке, имел меньшего брата и сестричку. Сашка стал бывать и у него. Мать Вадика, красивая, моложавая женщина средних лет, обычно в мокром переднике, возилась с бельём, или в кухне с посудой. Отец любил выпить. Поил и сына. Иногда Вадик приходил на речку с начатой бутылкой водки.
   Лето катилось к закату. Нельзя сказать, что  Сашке нравилось жить у родни на халяву. Порою с друзьями он разгружал вагоны с овощами  и  фруктами. В последний раз это был вагон с арбузами. Сашке хотелось купить бабе Агафье новое платье.
   Но случилось неожиданное событие: пришёл перевод от Ксении. Бабка дрожащими руками пересчитала деньги и завела разговор.
   - Ну, вот что, Саша, на билет хватит; ну а  булочек я тебе напеку, поезжай к мамочке.
   - Ты что, баба! - Сашка глаза выпучил. – Как же  ехать к ней? Она сдала меня в колонию! Не поеду!
   - Так она написала, что жалеет о том, - в разговор встряла  Анна. -  Езжай, не кобенься.
   - И от своих дружков отобьёшься, от непутёвого дылды, - добавила  бабка. - Езжай, горюшко ты моё.
   - Правда, пожалела? - спросил Сашка, недоверчиво глянув на Анну.
   - Что она, нелюдь, что ль. Она мать. Езжай, а там     поглядишь; если что не так, дуй назад, трудно будет, но не в колонию же возвращаться.
   Не верил Сашка в доброту сволочной мамочки, но как он мог себя навязывать семье, и без того терпящей нужду. Он подошёл к бабке, обнял её и сказал:
   - Я поеду.

                37

   Сборы были короткими. С адресом мамочки, билетом и узелком с продуктами Сашка покатил к мамочке. Пока добрался до Ташкента, бабкины булочки и пирожки съел, деньги потратил. В кармане звенели копейки. На них купил на вокзале половину арбуза и хлеб. Поел, сидя на железной скамейке, под деревом.
   Стоял тёплый вечер. Сашка ждал пригородный поезд: мамочка жила в городе, что недалеко от Ташкента. Поезд туда отправлялся утром. Некстати  заморосил дождь, повеяло прохладой. Чтобы не замёрзнуть, Сашка прогуливался  у  вокзала, не рискуя заходить в него. Мимо пробегали троллейбусы. Хорошо бы погреться в салоне и посмотреть на город, но не было денег. Так что, всю ночь проходил, думая о непутёвой жизни, в которой немного было хорошего. Подобные размышления подстёгивала, видимо, намечающаяся встреча с мамочкой. Настроение – ноль. Наконец объявили посадку. С ловкостью, привычной для бродяги, он забрался на крышу; на ней и добрался до места. 
   Было ещё рано, и спросить, где улица Карла Маркса было не у кого. Но ему повезло, и, недолго проискав, он нашёл улицу. Стали появляться прохожие; все поглядывали на Сашку подозрительно. 
   Но вот и мамочкин дом. Трёхэтажное здание. Во дворе его раздался крик: «Есть кисла молокё-ё-о!» Стукнула дверь, открылось окно, стали появляться люди во дворе и на балконах. Сашка, преодолевая волнение, поднялся на третий этаж, оглядывая номера, прибитые к дверям. Найдя нужную дверь, собрался было позвонить, но отдёрнул руку и пошёл вниз. И поплёлся в сторону от дома, упав духом. Мамочкино лицо наплыло на него. «Вряд ли хочет видеть меня. Деньги прислала, чтоб откупиться, это же ясно…» Но выхода не было, придётся возвращаться. Он постарался вызвать в душе родственные чувства к мамочке и братишке, но у него не получалось. Было одно любопытство – как встретят. Невольно созрел план: вернуться, отстираться, пожрать и попросить рубликов двадцать на обратную дорогу. «Чтобы от меня избавиться, она больше даст». 

   Не спеша, из дворика трёхэтажного здания вышел парень. Чем ближе он приближался, тем больше Сашка убеждался, что видит брата. А тот, не дойдя метров двадцать, остановился и, растерянно  улыбаясь, спросил:
   - Сашка, ты?
   Оба себя почувствовали неловко. Пауза затянулась. Брат был выше Сашки на голову. Красивое, как у девочки, лицо, на щеках румянец, видимо, от волнения. Выглядел он франтом: красный, с ворсом, шарф окружал шею и кокетливо свисал на осеннее пальто,  распахнутое. Наконец Вовка опомнился и, взяв брата за локоть, потащил к дому. А Сашка невольно подумал, что хоть у брата получилась нормальная жизнь. Думая так, он подавлял в душе обиду, внушая себе, что брат не причём, просто повезло. Вовка толкнул дверь и радостно крикнул:
   - Смотри, мамочка, Саша прибыл!   
   «Только без слёз, - подумал Сашка. - Ничего ей не простил…»  В прихожей запахло нафталином; белая, как мраморная, дверь, ведущая в комнату, открылась, появилась во всей красе мамочка. Стукнув ладонями себя по груди, она скрестила пальцы и хрустнула ими. Из её груди вырвался вздох.
   - Саша, Саша! – окликнула она мужа. - Посмотри, кто приехал. Боже мой! - застонала. – Тебя дура мать прислала?- выпучила на Сашку глаза.
   Переминаясь с ноги на ногу, Сашка не мог найти слов, чтобы что-то ответить. А она смотрела на него змеёй. Сашка готов был уйти, ударив дверью, но из зала раздался голос:
   - Что ты, Ксеня; ничего плохого не случилось. В конце концов, это твой родной ребёнок.
   Она ушла в кухню и там, слышно было, чиркнула спичкой – закурила. Брат помог снять с Сашки одежду. Снова вошла мать.
   - Куда вешаешь грязные тряпки? - простонала.
   Сашке снова захотелось уйти. Вспомнил, что она отказалась от него, и  из-за этого он перенёс столько. Но сдержался. Помыл руки; и ему разрешили пройти в кухню и сесть за стол. Ксения со страхом смотрела на наколки его. На левой кисти красовалось пронзенное стрелою сердце, а на правой - якорь. Еда на столе была простой - гороховая  похлёбка и ломтики хлеба. Сашка без аппетита жевал, ёжась от взгляда мамочки. Вовка весело поглядывал на брата. Вдруг Ксения крикнула мужу:
   - Саша, а давай купим ему билет, пусть  убирается. Зачем нам нахлебник?
   - Брось, в конце концов! - ответ был явно  резкий.
   Ещё не видя отчима в глаза, Сашка почувствовал к нему благодарное чувство, хоть и пожалел, что тот не согласился купить билет, потому что понял, какая  жизнь его ожидает.

                38

   Братья обычно прогуливались по проспекту Карла Маркса. Сашка – бывший беспризорник, сбежавший из колонии, брат –  одетый с шиком комсомолец. Их прогулки сопровождал аромат увядших листьев, а ещё сыпались с деревьев созревшие семена, разбиваясь о мостовую и извергая кисловатый запах. Братья подружились, но откровенной беседы не получилось. Отчим Сашке нравился. Когда он случайно сталкивался с ним дома, тот дружески трепал его за волосы, а как-то сказал, что пусть не боится мамочки: «Она ничего не предпримет, лишь побесится, но это ей  надоест». Он ходил в военной форме, которая нескладно висела на нём. И закореневшую грусть таил он в морщинах лба. Часто приходил пьяным, улыбался виновато, невнятно объяснял что-то и заваливался спать. Мамочкина ругань тогда слышалась до ночи. Сашке добротой и безволием он напомнил Скачкова.

   Завершалась вторая неделя пребывания Сашки под родительской крышей. И с каждым днём, он  чувствовал, зрела в мамочке злоба к нему. Иногда она вышагивала по комнате, ломая руки и нашёптывая накрашенными губами: «Что делать? Как жить?» Сашка пока находил силы терпеть, но испытывал всё большую к ней неприязнь.
   Одет он был в Вовкины обноски. Утром  Вовка отправлялся на учёбу, отчим уходил на работу, исчезала  и мамочка. Она всё чаще говорила Сашке о том, что ему надо работать. При этом, добавляла: «Кормить тебя и наряжать не собираюсь».
   И Сашка отправился искать работу. Ему исполнилось четырнадцать лет, но ростом он был мал. Уходил из дома утром вместе с Вовкой. Брат отдавал ему половину бутерброда с маслом, которым мамочка его наделяла. Проводив Вовку до школы, он отправлялся по учреждениям. Потом встречал брата у школы; вдвоём возвращались, обедали и шли ходить до вечера. С работой у Сашки не выходило ничего, хотя он старался её найти. Мамочка учиняла ему вечерний допрос, и он перечислял организации, где был, и передавал, что ему говорили: «Тебе надо учиться ».
   Как-то вечерние вопросы мамочки были прерваны царапаньем в дверь. Она отправила Сашку посмотреть, что там. Он приоткрыл дверь и ойкнул: на пороге лежала голова Александра Ивановича. Фуражка его откатилась в сторону, ноги, в грязных хромовых сапогах, раскинуты были по коридору, ко всему этому,  погон, оторванный, валялся на полу. Сашка и мамочка втащили его в прихожую и оставили там лежать. И тогда мамочка подступилась к Сашке. Молча, на стол  постелила газету и поставила пузырёк с жидкостью.
   - Специально доставала кислоту. Конечно,   понял, зачем? Выводи наколки, с ними работу не найти.
   - Я руки сожгу, тогда работу точно не найду, -  пытался возразить Сашка.
   - Не говори чепухи, - отрезала мамочка. - Выводи!
   - Ладно. А чем надрезать кожу?
   Мамочка принесла и кинула Сашке упаковку лезвий. Сашка сморщился и принялся за болезненное дело. Надрезая кожу, он вёл по надрезу спичкой, смоченной в кислоте. Мамочка отправилась в прихожую, где, дымя папиросой, принялась вытряхивать мужа из шинели. Заглянула в дверь. Увидев кровь на руках Сашки и газете, ушла. Сашка продолжил работу. Вскоре пришёл брат; он стал помогать раздевать и перетаскивать отчима в спальню. Сашка услышал, как мамочка  брата не  пускает к нему, шипя: «Не мешай, он сильно занят». Но Вовка прорвался, подскочил и, ударив Сашку по плечу кулаком, закричал:
   - Дурак! Кого слушаешь! Она тебе скажет повеситься, и что?
   Ксения, не помня себя, подбежала к Вовке, сжав кулаки. Но тот, закрывая крышку на пузырьке, бросил сквозь зубы:
   - Подойдёшь, врежу.
   Она застыла, как памятник. А Вовка, уже не обращая на неё никакого внимания, потащил Сашку за руку через спальню, где бугром на постели лежал отчим. Они вышли на балкон. Глянув вниз, Вовка кинул на асфальт злополучный пузырёк. Когда Сашка отмывал руки, то услышал, как Вовка резко что-то ответил матери на её ругань.

                39
          
   Братья пошли на улицу. Сашке казалось, что  одержана над гадюкой большая победа. Но брат выглядел очень подавленным. В таком состоянии они миновали центр. Обоим захотелось закурить. Вовка, посчитав деньги, нырнул в магазин, и через минуту вышел с пачкой «Севера». Когда он сбегал со ступенек, Сашка залюбовался им: высокий, стройный, он глядел большими глазами из-под густых ресниц, которые взмахивали, как крылья бабочки. А брат зачем-то зашёл  в ближайшую чайхану.
   - Пойдём в парк, посидим на лавочке, - предложил, выйдя из чайханы.
   В аллее стояла с чёрными, чугунными завитушками скамья. Вовка распечатал пачку «Севера». Закурили. Сашка видел, как брат вынул из пачки  папиросу, выпотрошил из неё табак в ладошку, размял пальцами, что-то положил в него и засыпал снова в папиросу. «Будет вкусно» - улыбнулся, прикуривая от окурка. Сделав пару затяжек, протянул папироску Сашке. Сделать больше трёх затяжек Сашка не смог: перед глазами поплыло всё, взглядом он был не в состоянии остановиться ни на каком предмете. Домой шли, поддерживая друг друга. 
   Пришли к ночи. Мамочка встретила братьев с руганью, занесла руку, но не ударила, а удалилась, пообещав разобраться утром. Братья, умывшись, остались на кухне. Сашка, почувствовал необычный аппетит. Догадался - от курения.
   Утром они выбежали на улицу и  отправились к школе. У ограды брат дал Сашке рубль и полпачки папирос, сказав на ходу:  «Жди  в два».  Сашка не знал, куда идти. Искать работу было бесполезно. Но и усаживаться в обед за стол становилось уже невыносимо. С таким настроением он отправился наугад.
   Из Дома офицеров слышалась музыка. Он вошёл в парк и сел на вчерашнюю скамью. Стало грустно. Красиво, конечно, в городе, но всё здесь чужое. В Сибири, вероятно, снег, а тут только-только посыпались листья. Случайно посмотрел под куст и увидел окурок. Тот самый. Он поднял его, слегка влажный, но целый, и положил аккуратно на скамью, чтоб подсох, чувствуя, что кто-то подталкивает закурить. Видимо, от волнения, он сломал две спички, пока закуривал. С жадностью докурив окурок, он расслабленно  откинулся  на спинку скамьи. И начал наблюдать за тем, что произойдёт. Стоявшие рядом деревья стали отодвигаться, музыка превратилась в  барабанную дробь:  бум-м,  бум-м, бум-м. Мысли то мчались в мозг голубями, веселя, то налетали вороньей  стаей, навевая тревогу. Заболел живот. Он поднял голову. Рядом два парня, не русские. Один крикнул:
   - Что, не понимаешь?
   Сашка отрицательно мотнул головой. Тогда его оторвали от скамьи и толкнули в спину к воротам парка.
   - Иды, иды! Гуляй!
   Сашка, молча, пошёл, но, пройдя немного, спросил:
   - Сколько время?
   - Половина второго, - ответили.
   С трудом добрался до школы. Увидев его, брат отделился от молодёжи и, разогнавшись, перепрыгнул  через заборчик. Взял Сашку за локоть.
   - Чего бледный? Заболел?
   - Нет, - улыбнулся Сашка. - Вчерашний окурок докурил – рядом со скамьёй валялся.
   Вовка, глянув на него, рассмеялся. Дома мамочки  не было. Пообедали. Сашка мёл всё подряд: травка снова возбудила аппетит. Подкормившись, они пошли на базар. Вовка купил два кулька сахарных орешек у полногрудой узбечки. Такого приятного кушанья Сашка ещё не ел. По базару сновали долго; Вовка совал нос за каждый прилавок. Сашке эта ходьба надоела. Но вот пришли к забору, вдоль которого чем-то торговали узбеки, у всех белые бороды. На их столе рядками стояли баночки с зелёным порошком. Покупатели клали в рот щепотку и, пожевав порошок, плевали зелёной слюной. Иные покупали. Вовка подошёл к старику, что-то сказал, тот вытащил спичечный коробок, открытый. В коробке была зелёная масса. Вовка, понюхал её и сунул  коробок в карман, выложив продавцу три рубля. Трояк был осмотрен и спрятан в глубине халата. На выходе из рынка братьев остановил аромат, исходящий от шашлычной. Вовка без разговоров взял четыре палки с луком и хлебом. Оставшиеся деньги предложил потратить на кинотеатр. Перед фильмом сели на лавочку и выкурили на двоих закрутку, сделанную Вовкой из щепотки зелёной массы. Содержание интересного, по словам брата, кинофильма Сашка не мог потом вспомнить: весь сеанс его мутило.

                40

   Мамочка переключилась на Вовку, наскакивая на него, и на дорогу бутерброды ему больше не делала. Сашка подслушал однажды, как Вовка прошипел: « Не отстанешь, могу уйти – паспорт есть». Сашке это понравилось: вот бы уехать в Омск, к бабушке. Там вдвоём прожили бы. Но Вовка  предложение отверг. «Пока десятилетку не кончу, - сказал,- не дождётся, чтобы я ушёл». При этом крутанул в воздухе фигой. И ещё сказал:
   - Тебе бы учёбу продолжить. Ведь четырёх классов нет.
   - Деньги сосчитать смогу, если появятся, - хмуро усмехнулся Сашка.
   Был серый день. Чтобы  согреться, братья, сидя на лавочке в  пустынном парке, потягивали из горлышка бутылки вино, курили папиросы. Сашку не тянуло на травку: надоели необъяснимые провалы в памяти и плохое состояние после курений. Высосав бутылку, они, к ночи, потопали домой. У задней стены ларька, в котором днём принимали посуду, стояли ящики с порожними бутылками, замаскированные пустой тарой. Над ларьком мигала лампочка. Бутылки увидел Вовка. И предложил сделать конфискацию. Через полчаса три ящика бутылок было перетащено в сарай для хлама и дров, а пустые ящики вернулись на место. «На вино и курево хватит»  - Вовка похлопал брата по плечу. Сашка кивнул. И подумал, что брат живёт легко, и дальше у него будет тоже всё хорошо. Он не видел, чтобы Вовка учил уроки. А учился отлично, и мамочке не создавал учебных проблем. «Она только за это меня терпит» - сказал брат как-то Сашке.