Попаданец. 1380 Куликово поле. Глава 5

Глава 5. Смерть гонца

Зеленую Дубраву Серега выбрал сам.

Ночью, после возвращения с холма, когда никто не спал, а лагерь гудел, как потревоженный улей, он склонился над картой и ткнул пальцем в точку на восточном фланге.

— Здесь, — сказал он. — Не в той дубраве, где вы планировали, а в этой. На полтора перехода восточнее. За оврагом. Конница не пройдет — застрянет. Пехота заляжет под стрелами. А наш засадный полк выйдет прямо в тыл Мамая, когда он перестроит линию для атаки на большой полк.

Дмитрий смотрел на карту, недоверчиво щурясь.

— Там лес редкий. Коней видно.

— Лес редкий, но овраг глубокий. За оврагом — ложбина. В ложбине коней не видно ни с какого холма, пока не подойдешь на полсотни шагов. А на полсотни шагов орда нас не ждет — они думают, что мы будем прятаться за деревьями, как партизаны.

— Кто такие партизаны? — спросил Боброк.

— Забудьте. Важно другое: приказ должен отвезти самый верный человек. И никто не должен знать маршрут, кроме меня, вас — и гонца.

— А как же воевода, который поведет полк? — спросил Владимир Храбрый.

— Воевода узнает на месте. Когда гонец передаст ему устный приказ. Ни бумаг, ни печатей. Только я — ему, он — воеводе. Утечка информации исключена.

Серега поднял глаза и обвел взглядом лица: усталое — Дмитрия, настороженное — Владимира, непроницаемое — Боброка.

И еще несколько пар глаз за спиной — дьяк Сергий, отец Пафнутий, боярин Кузьма. Те, кому он не доверял. Те, кто мог быть предателями.

— Гонца выберу я сам, — сказал Серега. — Лично.

Он выбрал Кузьму.

Нет, не того Кузьму — боярина с одутловатым лицом. Молодого парня, Кузьму-оружничего, который помогал ему надевать доспех в первый день в лагере. Парню было лет двадцать пять, он был молчалив, тощ и не лез в глаза — идеальный курьер для секретного поручения.

— Пасть на замок умеешь? — спросил Серега, глядя ему в глаза.

— Умею, — ответил Кузьма. Тихий голос, спокойный взгляд. Ни тени страха или любопытства.

— Тогда слушай. Ты пойдешь на восток, в обход лагеря, не по дороге, а лесом. Ни с кем не разговаривай. Никому не отвечай, даже если спросит князь или воевода. Найдешь полк Владимира Андреевича — он сейчас в двух переходах отсюда, у Зеленой Дубравы, но не той, которую планировали, а той, которую я показал на карте. Передашь воеводе слово в слово: «Князь велел стоять не в дубраве, а за оврагом. И не выходить до второго сигнала. Первый сигнал — белая ракета. Второй — три красных».

Кузьма кивнул.

— Запомнил?

— «Стоять за оврагом. До второго сигнала. Белая ракета — первый, три красных — второй».

— Верно. Возьми двух коней — одного запасным. Иди быстро, но без шума. Вернешься — получишь десять рублей серебром.

Кузьма усмехнулся — первый раз за все время.

— Я не за серебро, боярин. Я за Русь.

Он развернулся и вышел в темноту.

Серега смотрел ему вслед и чувствовал странное, липкое беспокойство.

Никто не знал маршрут. Никто — кроме него и трех князей.

И, конечно, тех, кто подслушивал у шатра.

Утром следующего дня Кузьму нашли.

В полутора верстах от лагеря, в мелком березняке, где он должен был пересечь старую рязанскую дорогу.

Его тело лежало лицом вниз, руки связаны за спиной сыромятным ремнем. Горло перерезано от уха до уха — профессионально, одним движением, чисто, почти без крови.

Рядом — два коня. Оба целы. В седельных сумках — запас провизии, бурдюк с водой и кожаный мешочек с медными деньгами (Серега настоял, чтобы парень взял на дорогу). Деньги не тронуты.

Убивали не из-за грабежа.

Убивали из-за того, что он знал.

Серега стоял над телом и чувствовал, как внутри закипает холодная, тяжелая ярость. Не та, от которой хочется крушить всё вокруг — другая, расчетливая, как хирургический скальпель.

— Кто нашел? — спросил он.

— Дозорные, — ответил Лука Кремень (его раненое плечо было перевязано, но рука висела плетью — в ближнем бою он уже не помощник). — Объезжали опушку перед рассветом. Увидели сорок — кружили над одним местом.

— Сороки не кружат над мертвым телом, — машинально поправил Серега. — Сороки — падальщики, но предпочитают открытые места. Если они кружили над березняком — значит, кто-то спугнул их перед нашим приходом. Убийца был здесь недавно.

Лука посмотрел на него с новым, незнакомым выражением.

— Ты, парень, странный. Труп видишь — не блюешь. Следы читаешь, как по писаному. Откуда в книжном человеке столько крови?

— В моем времени книжные люди тоже убивают, — тихо ответил Серега. — И не хуже, чем мечом.

Он опустился на колени рядом с Кузьмой, осторожно повернул голову убитого.

Лицо парня было спокойным. Почти умиротворенным. Он не сопротивлялся — или не успел. Удар был нанесен со спины, когда Кузьма стоял (или сидел). Руки связаны уже после того, как потерял сознание — или умер.

— Это не бандиты, — сказал Серега. — И не дезертиры. Бандит перерезал бы горло и забрал коней. Дезертир — тоже. Здесь нет смысла убивать гонца, если не знать, что он везет важную весть. И связать руки — это ритуал. Не для пытки, а для того, чтобы показать: «Мы контролируем ситуацию. Мы можем всё».

Он поднялся.

— Вопрос не в том, кто убил. Вопрос в том, кто знал о маршруте.

— Ты сам сказал: никто, — напомнил Боброк, который пришел на место убийства вместе с отрядом.

— Я ошибался.

Серега повернулся к шатрам.

Там, у большого костра, сидели дьяк Сергий, отец Пафнутий и боярин Кузьма (тезка убитого, который теперь будет путаться в разговорах). Все трое смотрели в сторону березняка — с любопытством, со страхом, с чем-то еще, что Серега не мог определить.

— Я просил разрешения провести обыск, — сказал он. — В личных вещах каждого, кто был в шатре во время совета.

— Это оскорбление, — резко ответил Дмитрий, который тоже пришел и теперь стоял, глядя в землю, чтобы не видеть лица убитого. — Они — мои ближники. Если я начну обыскивать их — лагерь взбунтуется.

— Если вы не начнете обыскивать их — лагерь сгорит, — так же резко ответил Серега. — Кто-то из них передал информацию об убитом. Или не из них — но кто-то, кто имел доступ к шатру. У нас нет другого пути.

Дмитрий поднял глаза.

В них была усталость — такая глубокая, что Серега на секунду испугался, что князь просто сядет на землю и скажет: «Делайте что хотите».

Но Дмитрий только кивнул.

— Обыскивай. Но без рукоприкладства.

Обыск ничего не дал.

У боярина Кузьмы (живого) — чисто. У отца Пафнутия — ладанка с мощами, пергамент с молитвами, медный крест. У дьяка Сергия — берестяные грамоты, с десяток перьев, чернильница.

Ни оружия. Ни странных предметов. Ни спутникового телефона (хотя Серега обшарил ладанку Пафнутия так, что тот взвизгнул).

— Тогда как? — спросил он, вернувшись в шатер. — Кто узнал? Кто перехватил Кузьму до того, как он вышел на дорогу? Кто знал, что он пойдет лесом, а не по тракту? Кто знал, в какой именно березняк сворачивать?

Боброк молчал. Владимир Храбрый пил квас и хмурился.

— Может, сам Кузьма языком молол? — предположил кто-то из младших бояр.

— Кузьма был немым, — тихо сказал оружничий, тот самый, что дал Сереге меч в первый день. — С детства. Язык у него был вырезан еще в младенчестве — отец-пьяница от злости. Он не мог проболтаться, даже если б хотел.

В шатре стало тихо.

Серега посмотрел на Дмитрия. Дмитрий — на него.

— Ты выбрал гонца, который не может говорить, — медленно произнес князь. — Ни с кем. Ни под пыткой. Ни по доброй воле. И всё равно его перехватили. Как?

— Только один способ, — ответил Серега. — Его выследили. Не спрашивали. Не пытали. Просто знали, куда он пойдет, и ждали в засаде. А для этого нужно знать не содержание приказа — его содержание ему не задали вопросом — а маршрут и время.

— Откуда? — спросил Владимир.

Серега закрыл глаза.

— В шатре во время совета были не только мы. Были слуги. Подавали квас, поправляли свечи, подкладывали дрова в жаровню. Кто-то из них — или кто-то, кто прятался за пологом — слышал, что я сказал Кузьме. И передал дальше.

Он открыл глаза.

— Княже, я прошу разрешения допросить слуг. Вахлаков, челядь, всех, кто имел доступ к шатру в эти часы.

Дмитрий помедлил — и кивнул.

— Делай. Но быстро. Битва через два дня.

Слуг оказалось одиннадцать человек.

Все — свои, проверенные, кто-то из московской челяди, кто-то из серпуховской. Серега допрашивал их сам, в отдельном шатре, без свидетелей.

Одиннадцать лиц. Одиннадцать пар глаз. Страх, усталость, равнодушие.

Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Никто не знает никакого Кузьму, а если и знает, то тот парень себе на уме, и никто с ним не якшался.

Серега уже почти отчаялся — когда одиннадцатый, мальчишка лет шестнадцати, холоп Боброка, вдруг покраснел и уставился в землю.

— Ты что-то знаешь, — сказал Серега, придвигаясь ближе. — Говори.

— Боярин... — парень кусал губы, вертел в руках колпак. — Я не хочу... меня убьют.

— Я не дам тебя убить, — сказал Серега. — Клянусь.

— А кто ты такой, чтобы клясться? — горько спросил парень.

— Тот, кто уже умер один раз, — очень тихо ответил Серега. — И знает, что смерти бояться — не жить. Говори.

Парень поднял глаза.

— Перед тем, как Кузьма ушел, я видел... я видел, как дьяк Сергий выходил из шатра. На минутку. А когда вернулся — у него в рукаве что-то блеснуло. Маленькое, железное. Как зеркальце.

— Зеркальце?

— Или стекло. Не знаю. Но я спросил: «Дьяче, что это?» А он мне — по зубам. И сказал: «Не твое дело, холопская морда».

Серега медленно кивнул.

— Ты узнаешь эту вещь, если увидишь?

— Узнаю.

— Хорошо. Иди. Никому не говори об этом разговоре. А я тебя спрячу.

Он вышел из шатра, где ждали бояре, и посмотрел на дьяка Сергия.

Тот стоял у костра, переговаривался с отцом Пафнутием, и — в который уже раз — Сереге показалось, что они говорят о чем-то, не предназначенном для чужих ушей.

Зеркальце, — подумал он. — Или стекло. Или... линза? Лазерный дальномер? Микрофон?

В 1380 году.

У дьяка.

Он не знал, что именно блеснуло в рукаве Сергия. Но знал одно: теперь он проверит этого человека, даже если для этого придется перевернуть весь лагерь вверх дном.

— Княже, — сказал он, возвращаясь в большой шатер. — Я знаю, с кого начать.

Дмитрий поднял бровь.

— С дьяка Сергия. И — простите, владыка — с отца Пафнутия. Обыск будет с пристрастием.

— Ты не имеешь права, — начал было Пафнутий.

— Я имею право всё, — перебил Серега. — Потому что через два дня нас всех убьют, если я не найду предателя. А мертвецы не имеют прав. Только обязанности — гнить.

Он подошел к Пафнутию вплотную, глядя в его быстрые, бегающие глаза.

— Где мобильный телефон, отец Пафнутий? Где иридиум, который вы прятали в ладанке? Я видел его. Я знаю, что он есть.

Чернец побледнел.

— Не ведаю, о чем ты глаголешь, окаянный.

— Узнаешь, — пообещал Серега. — Очень скоро.

Он повернулся к выходу.

— Ищите нож, которым перерезали горло, — бросил он через плечо. — Это не простой нож. С насечкой. Я видел следы: лезвие не гладкое, а с зубцами. Такие делают только в одном месте на земле — в Золингене. В Германии. Через четыреста лет после нас.

— Что такое Германия? — растерянно спросил кто-то.

— Черт его знает, — устало ответил Серега. — Но мы это выясним.

Он вышел в серое утро.

В лагере трубили к битве.

А в шатре дьяка Сергия, в маленьком кожаном кошеле, пришитом к внутреннему шву плаща, лежал спутниковый телефон.

И на экране светилось непрочитанное сообщение:

«Гонец убран. Приказ не выполнен. Зеленая Дубрава пуста. Работаем по плану "Альфа".»

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.