По следу Пугачева - 2. Глава 12

       В погожий осенний день на дачу к профессору Дорофееву приехал отставной генерал Сафронов. Двум старым приятелям, было что обсудить в тиши загородного дома. Машину Сафронова загнали под навес, куда ставил свою «Волгу» Дмитрий Иванович, и накрыли брезентовым тентом, чтобы не привлекать внимание соседей. Как любил часто повторять Юрий Михайлович: «Конспирации много не бывает». Хотя, свою часть «шпионской» игры с Лифшицем – Кунцом друзья отыграли, но осадок всё же остался. Профессура, с которой «сдружился» Лифшиц, вроде бы затаилась, но признание Россией независимости Южной Осетии и Абхазии, вызвало волну возмущения на Западе, и в российской научной среде начались «брожения». Одна группа профессуры была настроена патриотично и одобряла решение президента РФ Д. М. Медведева, а другая, ссылаясь на международное право, высказывалась против. Между этими двумя группами существовало, так называемое «болото», куда входило большинство учёных, заявлявших о своей аполитичности.

        – Прости, Дмитрий, но покой мне только снится! – заявил с порога Сафронов. – Лифшиц умер, а «дело» его живёт. Глубокий след оставил в нашей науке…

        – Согласен, Юрий Михайлович! – закивал головой Дорофеев. – Лифшиц не только в науке «наследил», творческая интеллигенция его тоже «обожала». Я бы не вспоминал...

       – Привычка, будь она не ладна, – улыбнулся Сафронов. – Намеревался посидеть с тобой под шашлычок, за бутылочкой армянского коньяка, а тут бывший коллега позвонил, информация по столичной профессуре понадобилась.

       – Что – то, конкретно, интересует? – спросил Дмитрий Иванович.

       – Дискуссия по непризнанным государствам затевается, – ответил Сафронов. – США, с признанием Косово, создали прецедент в международном праве, вот наши аналитики и ухватились. Всё бы ничего, да нашлись профессора, которые утверждают, что признание Косова, якобы, это другое, а Южная Осетия и Абхазия, мол, незаконно и надо отменять.

       – К сожалению, про это не только профессора, но и народные артисты рассуждают! – заметил Дорофеев. – А всё потому, что отказались от идеологии. Раньше мы коммунизм строили, а сегодня непонятно что. Демократия! Свобода слова! Если начать разбираться, то критиковать власти можно только в России, в других странах сразу в тюрьму упекут. Я про «Большую восьмёрку» говорю, куда нас непонятно для чего затащили.

      – Для политического «битья» и затащили, – отозвался Сафронов. – «Дядюшке Сэму», как мировому гегемону, дозволено всё, а России только то, что ей разрешат. Пора жить своим умом, а не заглядывать в рот американцам…

      – Легко сказать, своим умом, но как? – задал вопрос Дорофеев. – Мы увязли по уши в западных новациях. В школах вместо привычных экзаменов ввели тестирование, а в ВУЗах внедряем «болонскую систему». Не пора ли задуматься о суверенитете?

        – Так, про суверенитет поговорим, когда шашлык пожарю, – ответил Сафронов. – Где у тебя мангал с шампурами?

       – Было бы мясо, а костерок организуем! – обрадовался Дорофеев. – Держи шампура, а я займусь углями для мангала…

       Вкусный запах жареного мяса добрался до веранды, где Дмитрий Иванович накрывал стол для дружеского обеда. Достав из подпола две банки с консервированными овощами, он по – хозяйски раскладывал по стеклянным вазам их содержимое: помидоры, огурцы и болгарский перец. В голове, даже мелькнула мысль, что предусмотрительно поступил, не забрав все «закрутки» с дачи. «Вот, и пригодились Маринкины заготовки», – рассуждал Дмитрий Иванович: «Завтра, по утру, и до рассола доберёмся». Нарезав хлеба, профессор не стал торопить генерала, а поставив на стол бутылку и рюмки, предался воспоминаниям о недавнем разговоре с дочерью.

       Александра нашла в библиотеке забытую брошюру профессора Мавродина. Доктор исторических наук, занимаясь изучением истории Древней Руси, становлением Русского государства, вплоть до императора Петра I, вдруг, на старости лет взялся за Крестьянскую войну под руководством Пугачева. Брошюра была опубликована в 1973 году, вероятно, к 200 – летнему юбилею Пугачевского бунта. Ничего нового по бунту профессор Мавродин не поведал, за то умело включил в свою работу цитаты вождей мирового пролетариата, с помощью которых бунт был раздут до размеров Крестьянской войны. Хотя, сам Владимир Васильевич признавал, что крестьяне в Армии Пугачева не играли ведущую роль, а были плохо вооруженной толпой. Однако, видимо из идеологических соображений, в Пугачеве захотели видеть «крестьянского царя», и работа закипела. Социализм, вместе с советской идеологией, давно канули в лету, а Крестьянская война под предводительством Пугачева осталась. Яицкую казачку Устинью Кузнецову, вторую жену Пугачева, всё чаще называли «крестьянской царицей», хотя, сам Мавродин признавал, что яицкие казаки относились к крепостным крестьянам, довольно, пренебрежительно. Казаки, бывшие всегда рядом с Пугачевым, в конце восстания арестовали его и выдали царскому правительству. С точки зрения коммунистической идеологии, казаки сделались верными слугами царизма, силой подавляли выступления народных масс. Может оно так и было бы, если считать Емельяна Пугачева самозванцем и простым донским казаком. Однако, яицкие казаки признавали в Пугачеве настоящего царя Петра Фёдоровича, которого считали таковым и другие народы – участники бунта. Александра, тогда, зачитала отрывок из работы Мавродина:

       «Отряд Пугачева двигался на Яицкий городок, – писал Мавродин. – Впереди ехали знаменосцы. На знаменах нашит был «крест раскольничий» За знаменосцами ехал Пугачев. На Чаганском форпосте произошла встреча Пугачева с муллой Забиром, посланцем казахского хана Нур – Али. Забир бывал в Москве и Петербурге и видел Петра III. Пугачев рискнул и спросил, узнал ли мулла в нем государя. «Как не узнать! Я узнал, что ты государь». Пугачев облегченно вздохнул – он выиграл. На предложение Идеркея Байменова написать Нур – Али письмо с требованием прислать воинов Пугачев ответил: «Хорошо бы послать, да кто же письмо – то напишет?» Письмо написал приемный сын Идеркея Байменова «писец» Болтай. 18 сентября отряд Пугачева занял Бударинский форпост, расположенный в 5 верстах от Яицкого городка» (Мавродин В. В. Крестьянская война под руководством Пугачева. М., 1973. С. 24).

       «Профессор Мавродин, написав явную чепуху про знамёна и Бударинский форпост, мог бы не упоминать муллу Забира», – заметила дочь: «Однако, он не только про муллу, но и про старика – гвардейца не стал умалчивать. Как – то странно всё это».

       «Восстание нарастало, – повествовал Мавродин, – 18 июня Пугачев подошел к Осе. В его лагерь явился старик гвардеец, знавший в лицо Петра III и желавший убедиться в подлинности «императора». Пугачев решился на опасный шаг. Одетый в простое казачье платье, он стал в строй. Пугачев пристально смотря на шагавшего вдоль строя старика: «Што, старик? Узнал ли ты меня?» Гвардеец долго вглядывался в черты лица Пугачева и, наконец, произнес: «Мне – де кажется, что вы походите на государя». «Ну, так смотри же, дедушка, поди, скажи своим – то, чтоб не противились мне…» Старик так и поступил, и 21 июня Оса сдалась без боя «императору». Дорога на Казань была открыта. Отсюда, из Казани, Пугачев собирался, пройти в Москву и там воцариться и овладеть всем Российском государством» (Там же, с. 36).

       «Странно выглядит, что историки продолжают упорно умалчивать про яицких казаков, побывавших в Петербурге, и хорошо знавших императора Петра III», – подумал Дмитрий Иванович: «Никто не вспомнил Предания о Пугачеве, собранные писателем Железновым на Урале. Ценный исторический материал оказался невостребованным по причине всё той же идеологии. Сначала цари запрещали говорить правду о Пугачевском бунте, а затем и большевики решили использовать его в своих интересах. Бунт назвали Крестьянской войной, а Емельян Пугачев стал идейным борцом с царизмом».

       – Дмитрий, шашлык готов! – громко огласил Сафронов. – Куда нести?

        – Давай на веранду, я здесь накрываю стол! – ответил Дорофеев.

        – Врачи запрещают, а хочется, – проговорил Сафронов, укладывая горячий шашлык на шампурах в серебряный поднос. – Пристрастился на Кавказе, там же и язву заработал. Эх, правы были предки, яицкие казаки, что на рыбе сидели. Старики говорили, сам Пугачев кошеварил им на плавне. Так, давай за это и выпьем!

       – Мне, как – то попалась статья, где автор рассказывал про любимое блюдо Пугачева, – сказал Дорофеев, ловко снимая с шампура обжаренные ломтики мяса.

       – Уж, не любителем ли шашлыка был Пугачев? – с явным любопытством спросил генерал.

       – Его любимым блюдом было «атаманское жаркое»! – ответил профессор. – В тушку зайца заправлялась тушка жирной утки, а в утку закладывалась куропатка! Получалась своеобразная «матрёшка» из дичи, которую запекали в русской печи.

      – Да, это же «царское блюдо»! – воскликнул Сафронов. – Может и «тулупчик заячий» неслучайно явился Пушкину?

      – Несомненно, Пушкин знал про Пугачевский бунт больше, чем поведал читателям! – заявил Дорофеев. – Особенно, после Казанской эпопеи…

        «Переправившись вместе с Главной повстанческой армией через Каму, – писал Мавродин, – Пугачев взял направление на Казань, но, пройдя несколько верст, свернул с дороги и пошел в сторону Воткинского и Ижевского заводов, так как он понимал, что, поскольку заводы находятся в руках правительства, их нельзя оставлять у себя в тылу» (Там же, с. 37).

        Профессор Дорофеев знал, что А. С. Пушкин очень обстоятельно расспрашивал старых жителей Казани о Пугачеве, стараясь отыскать, что – то неизвестное. Хотя, построение им маршрута посещения «пугачевских» мест, тоже вызывало вопросы. Пушкин начал своё путешествие с Казани, а уже оттуда проследовал в Оренбург. Он, как бы двигался против движения бунта: Казань, Оренбург, Уральск (бывший Яицкий городок). Зачем и почему, так и осталось загадкой. Возможно, Казань была по пути из Москвы в Оренбург, а Уральск по пути из Оренбурга в Болдино.


         «После поражения под Казанью казаки говорили Пугачеву, – писал Мавродин, – что «время вам идти в Москву принять престол!». Пугачев отвечал: «Нет детушки, нельзя! Потерпите! А когда будет, так и я сам без вашего зова пойду. Но я – де теперь намерен идти на Дон, – меня там некоторые знают и примут с радостью». И Пугачев двинулся на юг, на Дон, к казакам, оставляя за собой горящие дворянские усадьбы, мятежные села и деревни» (Там же, с. 40 – 41).

       – Да, после Казани Пугачевский бунт пошёл на спад! – заметил Сафронов. – Началась настоящая «охота» на Пугачева. Даже, секретную комиссию создали. Зачем, непонятно?

        – У меня не осталось сомнений, что бунтом руководил настоящий император Пётр Фёдорович, но как убедить в этом научное сообщество, не представляю! – ответил, будто невпопад, Дорофеев.  – Явные доказательства отметаются или не замечаются…

        «Воцариться» Пугачев собирался в Москве, – утверждал Мавродин, – но, когда после боев в Районе Казани он смог выйти на дорогу к Москве, Пугачев говорил: «Не пришло мое время». А как раз в Москве и под Москвой «чернь бедная» ждала пугачевцев!» (Там же, с. 53).

        – Дмитрий, мой тебе совет, заканчивай расследование дела Пугачева, и наслаждайся жизнью на старости лет! – серьёзно произнёс Сафронов. – Предки мои, уральские казаки, тоже не сомневались в подлинности предводителя бунта, царя Петра Фёдоровича, но им хватило разума, чтобы не оспаривать законность пребывания на российском престоле императрицы Екатерины Великой. Из двух «немцев», выбрали её, как более русскую по духу, а главное, по делам. Екатерина прирастила русские земли, а царь Пётр III готов был отдать всё прусскому королю.

        – Пожалуй, Юрий Михайлович, ты прав! – согласился Дорофеев. – Давай выпьем, друг, за Пугачева, который, когда – то сблизил нас в этой жизни!

        – Помнишь? – обрадовался Сафронов. – Говорил тебе тогда, что дело политическое! Оно и сейчас актуальность не потеряло…

        «Пугачев был превосходным артиллеристом, – доказывал историк Мавродин. – По свидетельству пугачевцев, он лучше всех знал, и «как в порядке артиллерию содержать», и как «правильно палить из пушек». Он очень часто сам наводил орудия на цель и «указывал всегда сам канонирам».
       Прекрасно понимая роль артиллерии в бою, Пугачев забирал пушки, ядра, картечь и порох в крепостях, городах и на заводах Урала и не без успеха организовал производство орудий и боеприпасов на уральских заводах» (Там же, с. 45).

        – Помню, в Уральском краеведческом музее, когда он располагался в Старом соборе, пушки армии Пугачева стояли, – закусывая шашлыком, сказал Дорофеев. – Клетка, ещё, в которой Пугачева везли, вместе с сыном. Где правда, а где выдумка, уже и не узнаем…

       – Не хочу тебя разочаровывать, Дмитрий Иванович, но может не следует ворошить историю, с которой все смирились, – заметил Сафронов. – Тем более, себе доказал…

       – Вероятно, ты прав, Юрий Михайлович! – закивал головой Дорофеев. – Не только себе доказал, но и дочь свою убедил!

        Дмитрий Иванович вспомнил, как обрадовалась дочь, когда узнала, что донской казак Емельян Пугачев, во время своей службы, с пушками дело не имел. Он служил денщиком, адъютантом, хорунжим, но не канониром или артиллеристом. К тому же, казак Пугачев был неграмотным, что исключало изучение им артиллеристского дела по книгам. Великий князь Пётр Фёдорович, с юных лет изучал как фортификацию, так и упражнялся в стрельбе из пушек. Пётр III знал, как производить осаду крепостей, устраивать подкопы под стены и закладывать мины. Как бы там ни было, а знания, приобретенные в юности, пригодились предводителю бунта во время осады Оренбурга и Яицкого городка. «Эх, Александра, нам бы ещё найти доказательства, что Пугачев любил курить трубку, тогда его идентификация с Петром Фёдоровичем была бы полностью завершена», – заявил Дорофеев: «Однако, пока, даже запаха табака не ощущается».   

         – Кстати, как там Александра? – спросил Сафронов. – Диссертацию защитила?

       – Боюсь, диссертация отошла на второй план, – с досадой ответил Дорофеев. – Летом познакомилась с парнем из Уральска, дело к свадьбе идёт…

       Дмитрий Иванович сам посоветовал дочери, повременить с защитой диссертации, в которой Александра намеревалась оспорить труд профессора В. В. Мавродина. Давно не было в живых этого профессора, с которым Дорофеев лично не был знаком, но постоянно ощущал его «дыхание» в свой затылок. Мавродин умер, а его нелепые утверждения, как и прежде, служили постулатами в исследовании Крестьянской войны 1773 – 1775 годов:
        «Шел 1773 год, – писал Мавродин во вступлении. – Далеко на востоке европейской России, на берегах Седого Яика, в предгорьях Урала, на бескрайних равнинах Башкирии, в Поволжье полыхало пламя крестьянской войны. Горели помещичьи усадьбы, «дворянские гнезда», гремели пушки под Оренбургом, с гиканьем неслись на царские войска яицкие казаки, свистели стрелы башкирских луков, захватывали заводы уральские горнозаводские работные люди – из самого сердца яицких казачьих степей, от стен Яицкого городка вел восставший народ на борьбу с губернаторами и воеводами, с чиновничеством и офицерством, с помещиками и заводчиками, с крепостничеством «набеглый царь» и предводитель последней в истории, но самой грандиозной крестьянской войны в России Емельян Иванович Пугачев» (Там же, с. 3).

        «Александра, об усопших или хорошо, или ничего», – заметил Дмитрий Иванович и посоветовал: «Лучше не упоминать профессора Мавродина в твоей диссертации. Вообще, Пугачевский бунт, это такая загадка истории, прикасаться к которой было всегда опасно для жизни. Пушкин, Железнов! «Бермудский треугольник» истории, в котором запросто пропасть бесследно». – «Ладно, с диссертацией повременю, но от свадьбы с Романом, ты меня не отговоришь», – заявила дочь.

       – Не переживай, Роман, парень воспитанный и серьёзный! – успокоил Сафронов. – Дочь, твоя, не ошиблась в выборе!

        – Ты, откуда про Романа знаешь? – вмиг, занервничал Дорофеев.

       – Марина просила справки навести, – ответил Сафронов. – Успокойся, я думал ты в курсе. Наверно, зря проговорился?

       – Ничего не зря! – ответил Дорофеев. – У Марины, после похорон с головой, что – то. Вероятно, забыла мне сказать…

       – Старость, будь она не ладна, – с грустью заметил Сафронов. – Я тоже, иногда грешу на провалы в памяти. Ведь, пришёл к тебе по делу, а по какому, уже и не помню.

        – Давай, товарищ генерал, выпьем ещё по рюмочке! – предложил Дорофеев, разливая коньяк. – Глядишь, и память вернётся…

         – Прекрасная мысль, профессор! – воскликнул Сафронов. – Мне предложили членство в совете по обороне и безопасности при президенте России. Как думаешь, дать согласие или вежливо отказаться?

     – Сам то, как думаешь? – задал встречный вопрос Дорофеев.

       – Не зря говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, – издалека начал Сафронов. – Хотел отказаться, но раз дали время подумать, не стал спешить. Решил вот, с тобой посоветоваться. Суверенитет, сам по себе, в Россию не вернётся, его возвращать предстоит. А кто, кроме нас?

        – Полностью с тобой согласен, Юрий Михайлович! – одобрительно похлопал по плечу друга Дорофеев. – Я не военный человек, но начал бы с укрепления армии! Зачем чекиста сменили на экономиста? Говорят, предстоят реформы, а какие никто не говорит. Сын, как – то позвонил, жалуется, на жизнь денег не хватает. Офицеры, еле сводят концы с концами. Срамота!

        Дмитрий Иванович вспомнил отрывок из брошюры историка Мавродина, который лишний раз подтверждал организаторские способности Пугачева, как претендента на российский престол:
        «Главная армия Пугачева имела довольно стройную структуру, – писал Мавродин. – Она делилась на полки во главе с полковниками, но полки эти были построены по принципу не регулярных, а казацких войск. Командиров – сотников, есаулов, хорунжих – выбирали на казачьем сходе (круге) или назначали «с общего согласия». Во всем войске вводились казацкие порядки, и все считались казаками» (Там же, с. 33).

       – К сожалению, ты прав, Дмитрий Иванович! – печально заметил Сафронов. – Наследие, доставшееся нам после «лихих» 1990-х годов, разом не разгребёшь. История ничему не научила…

       – Скоро будет 100 лет, как в России сломали монархию, а лучшего, пока ничего не построили! – сказал Дорофеев. – С Российской империей считались, потому что боялись. С «красной» империей тоже считались, потому что СССР боялись. А сейчас и не боятся, и не считаются. Дожили, называется…

      – Ломать не строить! – заметил Сафронов. – Дай срок, Дмитрий Иванович, и считаться станут и бояться. Нам бы только военную промышленность восстановить, а то раскидали заводы по окраинам, а окраины все независимыми стали. Вертолёты в России собираем, а двигатели на Украине делают. Такая же ситуация с двигателями для кораблей. Малейший «бзык» со стороны украинцев и «туши свет»!  Хотя, всем рулит международный частный бизнес, для которого не существует государственных границ, но по щелчку «дяди Сэма», они в любой момент могут прекратить нам поставки двигателей и запасных частей…

        Алкоголь ударил в голову и на Дорофеева, вновь, накатили воспоминания. Брошюра профессора Мавродина не давала покоя голове. Мог ли простой донской казак создать систему управления, подобную царской власти? Этот вопрос Дорофеев часто задавал сам себе и не находил на него ответа. Более того, Пугачев наладил снабжение своей армии пушками различных калибров с Уральских заводов. Как ему такое удалось, остаётся лишь догадываться…

      «Государственная военная коллегия, Походная канцелярия, Главное войско вносили в крестьянскую войну, возглавляемую Пугачевым, известные элементы организованности, – писал Мавродин. – Так выглядела пугачевская Берда» (Там же, с. 34).

       – Соглашайся, Юрий Михайлович, на членство в Совете! – произнёс Дорофеев. – Давай, ещё по рюмочке и пойдём спать. Утро вечера мудренее!

        «В последние дни крестьянской войны Пугачев вновь стал говорить об уходе, – писал Мавродин. – Он собирался уйти то на Эмбу, то в Сибирь, то в Сечь, то к калмыкам, то «за море». И эти метания тоже обусловлены самим ходом крестьянской войны» (Там же, с. 54).

       – Ты, что, Дмитрий Иванович, притомился? – съязвил Сафронов. – Честно говоря, мне скоро предстоит работа без выходных и праздников, потребуется надежный помощник, типа Максима Шигаева. Хотел тебе предложить. Ты, как?

         «Яицкий казак Максим Шигаев, главный «словесный судья», казначей и интендант, был фактическим руководителем Военной коллегии восставших, – писал Мавродин. – Он был «замысловатее и любимее» многих других у Пугачева, который нередко «следовал его советам». Шигаев был при Пугачеве «первенствующая особа» (Там же, с. 56).

        – Пока, ничего сказать не могу, но Шигаев был не тем «любимцем», которого рисуют историки, – признался Дорофеев. – Вообще, мечтаю выйти на пенсию и заняться книгой о Пугачеве. Профессор Мавродин написал свою к 200-летнему юбилею, а чем я хуже, если приурочу свой труд к 250-й годовщине Пугачевского бунта!

        – Я не тороплю с ответом, подумай! – сказал Сафронов. – Емельян Пугачев, будь он трижды Пётр Фёдорович, наше далёкое прошлое. Я же предлагаю тебе поучаствовать в написании новейшей истории суверенной России…

        – Новое, это хорошо забытое старое! – заметил Дорофеев. – Подумаю…

      Генерал Сафронов проснулся от запаха сгоревшей бумаги. Ему был хорошо знаком этот едкий запах, витавший в начале 1990-х годов в коридорах на Лубянке. Выйдя на веранду дачи Дорофеева, Сафронов увидел хозяина, сжигавшего какие – то папки в металлической бочке, стоявшей на участке. Налив в чистый стакан рассола, из стоявшей на столе банки с огурцами, генерал спустился по ступенькам на участок. Профессор, не обращая внимания на гостя, подбросил в бочку охапку сухих листьев и две папки с бумагами. Языки пламени поднимались выше человеческого роста, и Дмитрий Иванович не торопился забрасывать в костёр новую порцию бумаг. Сафронов, ничего не понимая, не встревал в дела хозяина дачи, а молча потягивал рассол из стакана. Наконец, профессор кинул в бочку последние две толстенные папки и охапку листвы. Однако, на этот раз пламя не разгорелось, а из бочки повалил едкий белый дым.

      – Отсырели «дровишки», – усмехнулся Сафронов. – Хорошо бы кочергой поворошить, чтобы разгорелось лучше. Улики уничтожаешь?

       – Не улики, а труд всей своей жизни! – мрачно ответил Дорофеев. – Гори всё синим пламенем…

        – Ты, что сжёг свои бумаги по Пугачеву? – спросил Сафронов.

      – Да, пока решился, не стал раздумывать, – ответил Дорофеев. – Александра самые ценные документы отсканировала, остальное, мусор, от которого не жалко избавиться.

        – Если так, тогда ладно! – вырвалось у Сафронова. – А я уж подумал, что ты решил порвать с прошлым…

       – Без прошлого нет будущего! – заметил Дорофеев. – Пойдём, друг, доедать шашлык, да обсудим твоё предложение…

        В конце января 2014 года, лёжа на кровати в номере одного из киевских «Готелей», профессор Дорофеев сравнивал происходящие события в украинской столице с началом Пугачевского бунта. Аналогия была полнейшая. На Майдане полыхали костры, в скверах стояли цветные туристические палатки, в которых вповалку отдыхали участники протеста: мужчины и женщины. Протестующие вооружены палками, цепями, кусками арматуры, у некоторых были, даже, охотничьи ружья и револьверы. Для полного антуража не хватало крестьян с вилами и косами. Хотя, в начале бунта, у Пугачева крестьян, ещё не было.

        Дмитрий Иванович поехал в Киев по просьбе Сафронова, чтобы на месте увидеть и оценить обстановку в украинской столице. Информация, поступавшая в Москву по линии посольства, от журналистов и местных обывателей, очень разнилась. За явным желанием людей избавиться от коррумпированной власти президента Януковича, торчали «уши» всех западных разведок, особенно, американской. Кто – то умело режиссировал протест, вливая в него «большие деньги», но зачем? До выборов президента Украины оставалось не так уж много времени, меньше года. Казалось бы, что мешает оппозиции одержать на выборах победу и проводить политику во благо народа. Однако, протест толпы нарастал, а усмирять его никто не спешил. Хотя, у президента Януковича было достаточно сил для наведения порядка на Майдане. Дорофеев встретился со многими знакомыми учёными – историками, с которыми поддерживал дружеские отношения ещё со времён Лифшица – Кунца, и один из них проговорился, сказав, что свержение Януковича неизбежно. Почему? Оппозиция пообещала американцам Крым, а те признают государственный переворот. Крым и главная база Черноморского флота России, должны достаться США именно через госпереворот, который отменит международные договоры между Украиной и Россией, заключенные президентом Януковичем. Узнав новость, Дорофеев передал её в Москву, связавшись по телефону с Сафроновым, который велел срочно уезжать из Украины.

       Собравшись уже в дорогу, профессор Дорофеев решил напоследок прогуляться по вечернему Киеву, который жил обычной жизнью, утопая в иллюминациях после Нового года. Лишь, из центра доносились глухие хлопки петард, да поднимался черный дым от костров, в которых сжигались автопокрышки. Проходя по Крещатику, Дмитрий Иванович поравнялся с небольшим сквером, где стояли палатки, из которых раздавались пьяные голоса и слышался смех. Вдруг, наружу выскочила девушка, и забежав за палатку, стала справлять малую нужду, прямо на тротуар, по которому шагал профессор. Как у Дмитрия Ивановича хватило тогда терпения, чтобы пройти мимо, не проронив ни слова, он и сам не понял. Уже по приезду в Москву, Дорофеев наблюдал ужасы Майдана по телевизору, недоумевая, почему разбушевавшуюся толпу нельзя было «усмирить» в самом начале протеста. Вот, и Пугачевский бунт мог бы не случиться, выдай яицкие казаки «главного смутьяна» правительству, однако, история не признаёт сослагательного наклонения.

                Вместо Эпилога.

       Уже после смерти профессора Дорофеева, в столичных газетах появилось сообщение, что в Петербургском артиллерийском музее показан новый экспонат: курительная трубка Емельяна Ивановича Пугачева. Курил эту трубку сам Пугачев, или возил в своём обозе в качестве трофейного сувенира, неизвестно.