3. Мышкин, Рогожин и Настасья Филипповна

В оппозиции Рогожин и Настасья Филипповна образ Парфена всякий раз совпадает с образом Синей Бороды, но не сказочным, а эпическим. Истоки образа насильника можно найти в мифологии и античной классике, нашедшей продолжение в романтизме, отрекшегося от правильных, устоявшихся и общепринятых норм и форм героического паттерна, воспеваемого в классицизме, в пользу архаических  поведенческих паттернов «свободного духа» (свободной воли).

Изменчивая, нервная натура Настасьи Филипповны понятна, если рассматривать ее структурно и системно с помощью символико-архетипических «водных» и «воздушных» образов. Стихия Настасьи Филипповны, ее «психе» представляют трагический синтез, сцепляющий противоположные полюса и крайние бессознательные порывы души, мастерски показанные Достоевским как переживание глубокой травмы и демонической гордости. Раскрытые через слияние двух естественных стихий – водной и воздушной, они выражают как внутреннюю свободу, так и разрушительную страсть. Стихия воды реализуется в непостоянстве настроений, в переходах от веселья к тоске и наоборот, в постоянных метаниях героини между спасительной непорочной любовью князя Мышкина и мрачной, потусторонней и смертельной для нее страстью Парфена Рогожина; в бесконечных слезах и душевной «лихорадке», питаемых замешательством, смятением и колебаниями внутренних волн (души), которые взаимодействуют, сливаются и перемежаются с воздушной стихией, реализуемой то в ощущениях полета души к свету (почтительной и робкой любви Мышкина), то в переживании падения в смертельную тьму (адскую страсть Рогожина). 

Подталкиваемая, с одной стороны, искушением свободы «без берегов» и неутолимой жаждой независимости, с другой – соблазном оставаться дорогой вещью, принадлежать любовнику-собственнику, Настасья Филипповна неуловима в любви и принадлежит только себе. Воздушная стихия в характере героини отвечает за ее гордое парение над светским обществом, за разрушительную легкость и невесомость ее натуры, тем не менее, способной к давлению на своих избранников, нагнетанию ужаса, тоски и разочарования. «Воздух» вокруг нее оказывается разреженным и обжигающим, из-за чего соприкосновение с ее натурой неизменно губительно для тех, кто ее любит. В этом проявляется демоническая сущность Настасьи Филипповны, сближающая ее с Рогожиным и его тьмой. Воздушные порывы в ней ассоциируются с вихрем, ураганом, сносящим все преграды на пути ее неуловимой воли, питаемой гордыней, которая напоминает нам «дщерей Сиона», но и возносит ее над другими, над теми, кто ее клеймит, но и восхищается ею.

Взаимопроникновение двух стихий подчеркивает раздвоенность натуры героини. В своем слиянии обе стихии обнаруживают глубину и тяжесть ее греха, бездонность отчаяния, неутолимую мятежность, бунтарскую экспансивность. Вместе они порождают жажду спасения, которую героиня ищет в Мышкине, и производят очищающий огонь, который она находит, отдаваясь в сжигающие объятия Рогожина. Душу этой мятущейся женщины можно сравнить то с бурлящим, неуправляемым потоком, то с темным омутом. Она ощущает себя запятнанной, брошенной в водоворот жизненных обстоятельств и ее истерические порывы, скандалы и нервные «выходки» сравнимы с внезапными штормами.  Вода символизирует ее страдания, чистоту и уязвимость, как и переменчивую непокорность и гордый бунт, а воздух – неуловимость, независимость, атмосферность  ее натуры.

Загадочная красота Настасьи Филипповны, таинственная глубина ее взгляда часто ассоциируются с омутом, который притягивает к себе окружающих (князя Мышкина, Рогожина, Ганю), гипнотизирует их, но сулит неминуемую гибель. Ледяная и одинокая, пылкая и задумчивая, веселая и грустная, она словно парит на грани света и тьмы, то напоминает идеал Мадонны, то наводит на мысль об идеале содомском. Тем не менее, в отличие от спокойной, земной Аглаи, Настасья Филипповна неуловимо «воздушна». Она способна уничтожить все условности, разорвать все шаблоны, презреть богатство и статус. Для Мышкина она остается недосягаемым идеалом, ее образ – звенящий, чистый воздух, бальзам для его больной, истосковавшейся по любви к людям души.

В литературе, поэзии, в драме функцию текучести, переменчивости берут на себя образы Луны и Ночи. В поэзии образ Ночи: время помрачения и роковых страстей, тяжелых воспоминаний, мыслей о предательстве в любви и смерти. В произведениях Достоевского архетипические образы Луны и Ночи используются как глубокие философские и психологические символы. В «Идиоте» ночное время, хронотоп сумерек – это территория бессознательного, пространство хаоса, стихийных страстей, разгула «темных сил» человеческой природы. Вызванные ночной тьмой метаморфозы завершаются в лабиринтах прелюбодеяния трагической развязкой – смертью. В ночные и предрассветные часы находят выход самые импульсивные, иррациональные и трагические поступки героев, взрывы мыслей и чувств, метания Настасьи Филипповны между князем Мышкиным и Парфеном Рогожиным. Ночь у Достоевского символизирует духовную слепоту, духовную тьму, поглотившую петербургскую знать: светские рауты, интриги и эгоизм общества часто разворачиваются в ночное время. Князь Мышкин окружен со всех сторон тьмой, сумерками, это идеал во мраке: «положительно прекрасный человек» выступает как «свет во тьме», как горящий, но затухающий фонарь в темном лабиринте, ибо его христианское сострадание оказывается непонятым.

В антонимичной парадигме «свет - тьма» писатель смещает акценты в сторону негативного решения проблемы взаимодействия женского и мужского начал, в плоскость ревности, измены, непостоянства, предательства, разворачивая событие в пространстве мрака. Разум сомнамбулы, Мышкина, ослеплен ночным светилом, луной, в образе Настасьи Филипповны и принимает себя в ней и через нее. Разум Рогожина бодрствует во мраке, ослепленный ревностью и местью, следовательно, также ведет себя сомнамбулически, не будучи готовым найти в себе силы разобраться в том, что происходит в реальности и противостоять ей. Оттого и Настасья Филипповна, содомская жена, гордая, неприкаянная и неуловимая, понимает это и, подчиняясь коварной судьбе, в отчаянии бежит от света Мышкина в рогожинскую тьму, доводя до конца навязываемую ей обществом роль любовницы-изменницы, жертвы мрачной демонической любви-мести.
 
Антиномия «темноты» и «света» занимает важное место в религиозно-философской аналитике Достоевского, в его психологических рассуждениях о человеческой природе, о божественном в человеке, об отношении к вере. Писатель противопоставляет ночную тьму проявлениям Христовой чистоты и святости. В поисках нравственного идеала он обращается к «личности» Христа, как к истине, не требующей доказательств, ибо все другие якобы истины корыстны, так как являются плодом суетного человеческого ума. Христос нужен людям как символ, как вера, без которой рассыплется человечество, погрязнув в игре интересов. Они служат фоном для экзистенциальных прозрений, обостряют ощущение «безобразного» и подчеркивают духовное одиночество героев в жестоком петербургском обществе.
 
Реальность «Идиота» лежит в философской парадигме «зрячесть – слепота», «реальность – симулякр», но подспудно раскрывается через предание о ночной луне, управляющей слепой тьмой, через миф о «подлунном царстве», эфирных побуждений, сомнамбулических феноменах земного устройства, эмпирической реальности и трансцендентальном пространстве ирреальности как отображении того, что по каким-то причинам не видит разум. У Достоевского разум ослеплен сознательно и отказывается видеть счастье, ибо счастье понимается и представлено как страдание. Разум – симулякр, призрак, а призрак всегда символизировал ужас, в эсхатологическом смысле – это конец, смерть, в экзистенциальном – время, вечность, неизменность, жизнь и смерть, в иррациональном – заманчивая калейдоскопичность, фрагментарность, выборочность и случайность, непостоянство, неуловимость, в мистическом – озарение, посвящение, инициация и самопожертвование, в пространственном –точки отсчета места, святилища или мрачного подземного царства, времени и событий.
 
Здесь важно рассмотреть библейский интертекст и его роль в  романе Достоевского «Идиот». В Библии ярче всего линия непорочность-падшесть и их взаимоотношения проявлены в евангельских образах Христа, Магдалины и толпы фарисеев. Эту проблему мы уже рассматривали в связи с поэмой А. де Виньи «Изменница» (La Femme adult;re, 1819) в контексте темы супружеской измены, романтизма и романтических идей Виньи в контексте темы адюльтера на протяжении всего творчества [Вьяляннекс, с. 57] («Лунатик», «Далида» и др.). Достоевский смотрит на проблему с двух точек зрения – человеколюбца Мышкина и страстного любовника Рогожина, рассматривающего блуждания Настасьи Филипповны, как предательство его чувств, влекущее за собой  возмездие.

Ночь в романе «Идиот», мрачный дом Рогожина с круглосуточно зашторенными окнами – участники трагической сцены раскрытия человеческой грешной натуры. В таком контексте ночь играет роль разоблачителя и выступает как сомнамбулическая стратегема в морально-этическом, психологическом и философском анализе феномена любви-измены-смерти. С ночным наваждением связано потаенное, скрытное начало в человеке: ночь и предательство, месть и коварство одной демонической природы.