Эдик и дагерротипы

"Эдик и дагерротипы" (подражание Успенскому)

"Эдик любил старые вещи, потому что новые быстро ломались, а старые уже сломались давно и хуже им сделаться не могло. Больше всего на свете Эдик любил коллекционировать дагерротипы. Это такие старинные фотографии на медных пластинках, где все люди выглядят так, будто только что съели по лимону и запили рыбьим жиром.

У Эдика дома скопился целый сундук этих пластинок. Мама Эдика, гражданка строгая и гигиеничная, этот сундук люто ненавидела.

— Эдуард! — говорила она, указывая шваброй на угол. — От твоих древностей по всей квартире пахнет дореволюционным погребом и сыростью! Там, небось, уже мыши монархические завелись! Выброси сейчас же!

Но Эдик ничего не выбрасывал. Наоборот, он ждал, когда родители уедут на дачу опрыскивать крыжовник от тли, чтобы заняться настоящей наукой.

И вот суббота наступила. Эдик остался один. Он запер дверь на три замка, вытащил сундук на середину комнаты и достал самый большой, таинственный дагерротип в бархатной рамке. На нем был изображен усатый господин в мундире с эполетами и с таким суровым взглядом, словно он лично проверял у Эдика домашнее задание по геометрии. Внизу стояла блеклая надпись: «Генерал-майор попечительского совета Попов-Винницкий, 1852 годъ».

— Ну что, товарищ генерал-майор, — сказал Эдик, протирая пластинку фланелевой тряпочкой. — Посмотрим, из какого вы теста.В книжке по химии Эдик вычитал, что для проявления старых изображений нужны пары ртути. Но ртути у него не было — только старый градусник, который портить не разрешалось. Зато у Эдика был дедушкин одеколон «Тройной», мамин лак для волос «Прелесть» и кастрюля с недоеденным борщом. Эдик решил, что советская химия ничуть не хуже царской, и смешал всё это в тазу, предварительно подогрев на плите.Над тазом поднялся такой густой и сизый пар, что в комнате сразу потемнело, а люстра жалобно звякнула. Эдик зажал нос прищепкой для белья и поднес дагерротип к пару.Произошло чудо. Медная пластина вдруг зашипела, как кот, которому наступили на хвост. Изображение генерала подернулось зеленоватым огоньком. Вдруг усатый господин на фотографии моргнул, чихнул так, что сдул с Эдика прищепку, и отчетливо произнес:— Эк тебя развезло, любезный! Что за амбре? Нешто у вас в казармах щи протухли?Эдик от неожиданности сел прямо в таз с химикатами, но быстро вскочил — штаны пекло.— Вы… вы разговариваете? — прошептал Эдик, выпучив глаза.— А отчего ж не разговаривать, когда живой человек обращается? — строго ответил генерал из рамки, поправляя эполет. — Я, брат, генерал-майор Попов-Винницкий, тридцать лет верой и правдой отечеству служил! А ты кто таков будешь? Полно халатничать, встань во фрунт!

Эдик на всякий случай вытянул руки по швам.— Я Эдик. Ученик пятого «Б» класса.— Пятого класса? Из дворян али из разночинцев? Навигацкие науки учишь? Латынь знаешь?— Нет, — пискнул Эдик. — У нас математика, русский и английский. И еще физкультура.

Генерал презрительно хмыкнул и закрутил ус:— Англичанка гадит, это известно. Ладно, Эдуард, раз уж ты меня из плена химического вызволил, подай-ка мне чаю с лимоном. И чтоб сухарь был непременно черствый, для крепости зубов.

Эдик растерялся. Как подать чай внутрь медной пластины? Он налил в чашку заварки и прислонил к дагерротипу. Генерал наклонился, шумно втянул носом воздух и поморщился:— Без сахару? И чай небось грузинский, второго сорта? Эх, измельчал народ. Ладно, давай сюда свои другие картинки, фельдфебеля моего зови, Сидорова. Без Сидорова мне скучно, порядка нет.

Эдик бросился к сундуку. Он стал лихорадочно доставать другие дагерротипы и подносить к волшебному пару.

Через пять минут в комнате стоял невообразимый гвалт. Из маленькой круглой пластинки кричала купчиха в шали: «Караул! Грабят! Родственники средь бела дня обносят!». Из овальной рамки доносился плач грудного младенца в кружевах, который требовал няньку. А усатый фельдфебель Сидоров, проявившись на третьей пластине, сразу же зычным басом закричал на всю квартиру:
— Смир-р-но! Равнение на право! Вольно! Поразойтись!

Соседи за стеной, пенсионеры Синичкины, застучали в стену шваброй, решив, что Эдик включил телевизор на полную мощность и смотрит фильм про войну с Наполеоном.— Тише вы, пожалуйста! — умолял Эдик, бегая от пластинки к пластинке. — Сейчас родители приедут, нам всем попадет! Мама вас в комиссионку сдаст, а младенца — в детскую комнату милиции!— Врет, шельма, пугает! — резонно заметил генерал Попов-Винницкий. — Нас, ветеранов, милицией не возьмешь! Сидоров, запевай!

И Сидоров запел. Да так, что затряслись чашки в серванте: «Гром победы, раздавайся! Веселися, храбрый Росс!». Купчиха подтягивала тонким голоском, а младенец просто визжал в такт.

В этот самый момент в замке повернулся ключ. Родители вернулись раньше, потому что на даче пошел град и весь крыжовник побило.

Эдик похолодел. Он схватил мамин лак для волос «Прелесть» и со словами «Простите, ваше превосходительство!» густо залил все дагерротипы струей липкого аэрозоля.

Химическая реакция прекратилась мгновенно. Фельдфебель Сидоров поперхнулся на слове «Росс», купчиха замерла с открытым ртом, а генерал-майор успел только крикнуть:
«Измена! Кругом марш…» — и снова превратился в неподвижное серое изображение на меди. Сверху всё это покрылось прочной блестящей коркой сверхсильной фиксации.

Дверь открылась. На пороге стояла мама с сумками, полными побитого крыжовника. Она понюхала воздух, в котором смешались запахи «Тройного» одеколона, лака для волос, тухлого борща и порохового дыма девятнадцатого века.— Так, — грозно сказала мама. — Эдуард. Что здесь происходило? Почему в доме пахнет парикмахерской для военных?

Эдик стоял в мокрых от борща штанах, держа в одной руке пустой баллончик, а в другой — фланелевую тряпку.— Я… я просто пыль протирал, мама, — тихо сказал он. — И лаком покрывал. Для сохранности истории.

Мама посмотрела на сундук, потом на Эдика, потом вздохнула и сказала папе:— Юра, запиши мальчика в кружок моделирования. Пусть лучше самолеты клеит. От них хотя бы пахнет просто клеем, а не генеральным штабом.

С тех пор дагерротипы Эдика больше не разговаривали. Лак «Прелесть» держал намертво. Но каждый раз, когда Эдик проходил мимо сундука, ему казалось, что из-под крышки слышится тихое, едва заметное шуршание: «Англичанка гадит… Сидоров, смирно…»Эдик улыбался, доставал учебник математики и садился учить уроки. Потому что перед генералами стыдно быть троечником.