Сказка, как Ваня-Ванёк на тот свет загремел

              Жил-был Ваня. Обыкновенный, каких много. Школу отмучился — нормалёк. Университет проконспектировал — терпимо. С девушкой встречался, да не срослось: то она говорила «ты не тот», то он думал «а кто та?». Ездил по заграницам: на пляже около моря лежал — песок в штаны набился, в горы карабкался, судьбу испытывал — ветром только продуло.

              И всё ему было пресно, как овсянка без соли. Вроде и живёт, а вроде черновик пишет. Допишу, мол, дела текущие, закончу, а тогда уж начну по-настоящему. Да когда это «тогда» наступит — один чёрт знает.

              Скучно стало Ване до тошноты.

              И вот идёт он как-то по набережной, хмурый, злой, на асфальт смотрит. И тут — бац! — в него врезается старуха. Маленькая, сухонькая, в платочке, с палочкой-клюшкой.

— Ох, — говорит, — прости, родимый. Слепая  я.

             Ваня хотел буркнуть «ничего», да слово не вышло. Глянул на старуху — а у неё глаза-то как у совы! Светятся, видят насквозь.

— Ты, — говорит старуха, — Ваня, часом? Который жизнь черновиком считает?

— Я, — отвечает осторожно.

— А  я — Смерть. Да не пугайся, я не по делу. Сегодня — по дружбе.

И тронула его клюкой по плечу — разверзлась земля. Ваня полетел. Летел долго ли, коротко — время там иначе считается. Приземлился  на мягкое, а вокруг... ничего не понять. Вроде и склад, вроде и контора, вроде и раздевалка.

— Это, — говорит старуха, — мой архив. Души храню. Только ты не думай, у меня тут не рай и не ад. А так — чердак для недописанных.

— Каких недописанных? — спрашивает Ваня.

— А тех, кто всё ждал, не жил. Кто год на год откладывал, так всю свою жизнь и отложил в  долгий ящик. Вон смотри.

            Открыла шкаф. Там письма непосланные — кипами. Рядом — «завтра позвоню», «послезавтра скажу», «вот понедельник переживу — тогда и заживу». В углу — мешки с фразами: «начну с понедельника», «похудею с января», «полюблю когда-нибудь». И души вокруг них маются – маленькие такие, вроде маковых зернышек, только не созревшие, прозрачные. Плачут, причитают.

Ваня побледнел:
— А мои где?

— А твои — вон, на верхней  полке с названием «Небезнадежные» ящичек стоит. С  табличкой  «Иван Петрович, черновик № 29». Каждый новый год новый черновик пишешь. А чистовика — пока ни одного.

Ваня сел на стул. И тут до него дошло. Вот оно, — какой тот свет. Не с котлами, не с чертями, а с пыльными полками, где хранится то, что ты не сделал. Самое страшное наказание — увидеть свои запасные варианты, которые ты сам и профукал.

— Верните меня, — прошептал.

— А ты понял? — спросила Смерть.

— Понял. Чистовик не наступает. Жизнь — она и есть чистовик. Каждый день — белый лист, а не черновик. Звонить — сегодня. Любить — сегодня. Дураком быть — сегодня, если уж так хочется.

              Старуха улыбнулась, клюкой тюкнула — и очнулся Ваня на той же набережной. Часы показывают то же время. Но внутри — по-другому. Побежал домой, позвонил той девушке, с которой не срослось. Сказал: «Прости, я дурак. Давай сначала».

              А она: «Я тебя два года ждала, иди ты...»

              Ваня не обиделся. Купил цветы, пошёл пешком. Потому, что понял: тот свет — это, когда уже не исправить. А пока ты здесь — всё можно.

С тех пор он черновики не пишет. Только чистовики. Пусть даже, если с ошибками.

Вот и сказке конец, а кто дослушал — бери и делай. Сегодня, а не завтра.