Фотограф

В 1883 году я открыл фотоателье на углу Литейного и Малой Садовой. Дела шли ни шатко ни валко, пока ко мне не явился господин в чёрном сюртуке — граф Шереметев, как он представился, хотя в петербургском свете я этого имени не слышал. Он заказал серию портретов — и заплатил вперёд, щедро, золотом, которого хватило бы на год безбедной жизни.

— Важно, чтобы всё было по старинным рецептам, — сказал он, глядя на меня сквозь дымчатые очки. — Никакой новой химии. Только коллодий, серебро, ртуть. И главное — не обрезайте края кадра.

Я кивнул, хотя последнее показалось мне странным.

Съёмки проходили в сумерках. Граф настаивал, чтобы окна были зашторены, а свет шёл только от лампы с узким соплом, создавая резкие тени на его лице. Я настраивал объектив, и каждый раз, глядя в видоискатель, я ловил себя на мысли, что его глаза… не отражаются. В линзах я видел только тёмные провалы, словно дыры в иной мир.

Когда я проявил первый негатив, у меня затряслись руки. На стекле был не только граф. За его плечом, едва различимая в полутени, стояла фигура в длинном платье. Я присмотрелся. Это была женщина, но её лицо… оно было размыто, как будто она двигалась, хотя во время съёмки в комнате никого, кроме нас двоих, не было.

— Это просто дефект, — пробормотал я, но сам не поверил своим словам.

На следующий сеанс граф пришёл не один. Рядом с ним, держась за его руку, стояла девочка лет десяти. Она не улыбалась. Её взгляд был пустым, как у куклы.

— Моя племянница, — сказал граф, но в его голосе не было теплоты. — Сделайте и её портрет. И помните: не обрезайте края.

Во время съёмки лампа мигнула. Я взглянул на девочку — она смотрела прямо в объектив, и в этот момент мне показалось, что её зрачки расширились так сильно, что поглотили всю радужку. Я щёлкнул затвором.

Проявив негатив, я едва не выронил кювету. Девочка на снимке была не одна. За её спиной, вплотную, стояла та самая женщина из первого кадра. Теперь её лицо было отчётливо видно — бледное, с тонкими чертами, но с глазами, в которых не было ни жизни, ни разума. И самое страшное — она обнимала девочку за плечи, словно защищая… или удерживая.

Я решил не отдавать эти снимки. В тот же вечер я заперся в лаборатории и начал уничтожать негативы. Я поливал их кислотой, ломал стекло, но когда я бросал осколки в печь, они не горели. Они лишь шипели, испуская едкий дым с запахом сырого мяса.

Ночью я проснулся от скрипа. Кто-то ходил по ателье. Я зажёг свечу и вышел в зал. На полу лежали свежие отпечатки мокрых ног, ведущие от входной двери к моему рабочему столу. На столе, аккуратно разложенные, лежали все негативы, которые я уничтожил. Они были целыми.

И на каждом из них теперь было больше фигур.

Я схватил фонарь и выбежал на улицу. Было поздно — ночь накрыла город плотным туманом. Я бежал, не разбирая дороги, пока не оказался у дома графа. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло ладаном и чем-то ещё — сыростью, как от старого колодца.

Я вошёл в гостиную. На стенах висели портреты. Десятки, сотни лиц, все они смотрели на меня с холста, но их глаза были… нечеловеческими. В каждом взгляде читалось что-то древнее, чужеродное, что не должно было существовать в этом мире.

А в центре комнаты стоял мольберт. На нём был незаконченный портрет. Я подошёл ближе. На холсте была изображена та самая женщина, но теперь я узнал её. Это была моя мать. Та, что умерла, когда мне было пять лет.

За моей спиной раздался шорох. Я резко обернулся. В дверях стоял граф. Его очки были сняты, и теперь я видел его глаза — два чёрных провала, в которых кружился туман.

— Вы слишком много знаете, — сказал он. Его голос звучал, как шелест сухих листьев. — Но вы можете стать частью коллекции.

Он сделал шаг вперёд, и в тот же миг из теней за его спиной выступили фигуры. Женщина, девочка, другие — десятки лиц, которые я когда-то запечатлел на стекле. Они тянули ко мне руки, их пальцы были длинными, как корни старого дерева.

Я отступил, но путь к двери был отрезан. Я бросился к окну, разбил стекло и вывалился на мокрую мостовую. Я бежал, пока не упал, обессиленный, у ворот кладбища.

Утром я вернулся в ателье. Всё было на своих местах, будто ничего и не было. Я начал собирать вещи, чтобы уехать из города. В ящике стола я нашёл конверт. Внутри был один-единственный негатив.

На нём был я. Я стоял посреди ателье, а за моей спиной, вплотную, стояли они все. И их руки уже касались моих плеч.

Но самое страшное было не это.

Моё лицо на снимке было размытым. Как будто я уже исчезал.