Записная книжка

Вчера был на поминках. Старинный друг. Только перевалило за шестьдесят. По нынешним временам это даже не зрелость, это подготовительный класс. Только разбежался, только начал понимать, что к чему. Ему бы никуда не спешить. Пить кофе в хорошей компании. Курить на балконе назло врачам. Слушать свой любимый джаз. Говорить глупости, и чтобы никто не поправлял. Восхищаться женщинами, хотя бы со стороны. Смотреть на дождь и ничего не планировать. И всё.

На прощание пришло человек шестьдесят. Потом до ресторана доехала треть. Остальные, видимо, решили, что их присутствие на кладбище — уже достаточная плата за дружбу. Или просто не хотели стоять в пробках. Не знаю. Я не судья.

Помянули как положено. Без фальши, без длинных речей, без обязательных воспоминаний о том, как он любил улыбаться. Все говорили по делу. Многие пили минералку. Кому за руль, кому печень лечить, кому просто надоело. Водку пили только самые верные и самые безнадёжные.

Хорошие получились поминки. Душевные. Даже официантка, кажется, прослезилась. Или это у неё аллергия на лук. Неважно.

Вернулся домой, вскипятил чайник. Сижу, смотрю в окно. И вдруг осенило. Дурацкая мысль. А сколько бы пришло на мои?

Ну, родственники — это ясно. Святое. Они придут, даже если я при жизни достал их до чёртиков. Потому что так принято.

Пара друзей. С которыми можно молчать и не стыдно. Такие есть у каждого. С одним я знаком тридцать лет, и мы за это время раз десять поругались, но каждый раз мирились молча, без объяснений. Он придёт.

Несколько одноклассников. Я их не видел тыщу лет, но почему-то помню их портфели. У Макса был чёрный, потёртый, у Карена — коричневый с заедающим замком, а у Мишки — самый настоящий ранец. Редкость. Модный, с кармашками, пахнущий кожей. Мы завидовали молча, потому что вслух было стыдно. Я не помню, как зовут их жён, кем они стали, но портфели помню. Всё-таки странная штука — память. Она цепляется за то, что зацепилось случайно. Как заусенец.

Так вот. Остальные — славные люди, без подвоха. Но они наверняка будут при деле. У того внуков не с кем оставить, у того — рак. Ирония в том, что эти дела — они и есть жизнь. Мы существуем только пока у нас есть, что разгребать. А мы считаем это помехами. Мы говорим: «Вот разберусь, тогда и заживу». А потом — раз, и ничего разбирать не надо. И не за чем.

И тут я подумал. Надо завести записную книжку. Специальную. Для Наташки. Как иначе она догадается, кого звать? Она же не в курсе, что Вовка из второго подъезда — это не просто Вовка, а человек, который однажды ночью приехал за мной на другой конец города, потому что у меня сломалась машина. Она понятия не имеет, что Ленка из института — та, которая давала мне шпаргалки, хотя сама ничего не учила. Она вообще многого не ведает. А я всё собирался рассказать и не рассказал.

Книжечка нужна. С алфавитом. На твёрдой корочке, чтобы не помялась. Чтобы рядом с каждой фамилией писать мелко, почти тайнописью, понятной только мне: «с этим сидел за одной партой», «этот всегда помогал — просто так, без причины», «с этим я выпил море пива, и вот же странно — оба не спились». Или даже так: «этот не дал мне умереть со скуки в командировке». Или: «этот был на моей свадьбе и на моих похоронах, хотя я ещё жив». Потому что они имеют право прийти попрощаться. А я — право их представить друг другу. Потому что смерть — она ведь и есть последняя возможность познакомить людей, которым всю жизнь было недосуг. Социальная, я бы сказал, функция.

Завтра куплю. Обязательно. Хотя, где теперь такие книжечки? Всё в облаках, всё в цифре, всё в смартфонах. Но бумага надёжнее. Она не разряжается. Она не забывает, если ты сам не забыл. А если забыл — напомнит. Потому что это её работа.

И вообще, если меня не станут хоронить шестьдесят человек — пусть двадцать. Или даже пятеро. Зато они будут знать — зачем пришли. Не из вежливости. Не из чувства долга. А потому что я оставил им шпаргалку. Маленькую, на полях. Потому что, когда уходишь, важно не количество провожающих. Важно, чтобы среди них не было случайных. Важно, чтобы они не стояли у гроба и не думали: «Господи, когда это кончится, мне ещё на ужин к родителям». Важно, чтобы они стояли и вспоминали. Или молчали. Или даже улыбались.

…А ведь странное дело. Поминки эти — они ведь не для мёртвых. Для живых. Которые вдруг, на час, перестают быть должниками времени. Или хотя бы делают вид. Двадцать человек в ресторане — это двадцать одиночеств, которым нашёлся предлог собраться вместе. И не в количестве суть. А в том, успел ли ты при жизни оставить на чужой памяти что-нибудь разборчивое. Так, пару слов. Для внутреннего пользования. Или просто: «помни».

Потому что смерть — она не то, чтобы конец. Она последняя возможность сказать «до свидания» тем, кому всё время собирался позвонить. И не позвонил. Или позвонил, но не то сказал. Или сказал, но не так. Теперь уже не важно. Главное — чтобы книжечка была. И чтобы кто-нибудь её нашёл.