Телеграфист

В 1872 году меня назначили на отдалённый участок железной дороги — крохотную станцию «Глухово», где кроме меня и сторожа не было ни души. Место было глухое: с одной стороны — лес, тёмный и молчаливый, с другой — полотно дороги, уходящее за горизонт. Мой мир сузился до щелчков аппарата, до ритмичного стука колёс да до монотонных дней, когда время будто застывало, как застывает воск на остывающей свече.

Я получил инструкцию: принимать и передавать все сообщения, вне зависимости от их содержания. «Точность — залог безопасности движения», — гласил устав. Я относился к этому с педантичностью, которая в тех местах казалась почти маниакальной.

Первые странности начались на третью неделю. Ночью, около двух часов, аппарат вдруг ожил. Я вздрогнул — в такое время поездов не ожидалось, да и связь с ближайшими станциями в это время суток обычно прерывалась. Я поднёс карандаш к бумаге и начал записывать.

Сначала шли обычные цифры — код, который я не мог расшифровать. Затем появились буквы: «ОН ИДЁТ». Я замер. Рука дрогнула. Я отложил карандаш. Аппарат продолжал стучать. Я снова взялся за дело. «ТЫ ЕГО УСЛЫШИШЬ».

Я вскочил, опрокинув стул. В помещении было тихо, только аппарат продолжал выстукивать свой жуткий ритм. Я подбежал к окну. За стеклом простиралась непроглядная тьма, лишь редкие вспышки молний на горизонте на секунду выхватывали из неё очертания деревьев.

«НЕ СМОТРИ В ОКНО», — стучал аппарат.

Я резко отшатнулся от стекла. Моё дыхание участилось, в висках застучало. Я посмотрел на ленту. Сообщение продолжалось: «ОН УЖЕ ЗДЕСЬ».

В этот момент я услышал. Не скрип половицы, не шорох ветра — это был звук, который не должен был существовать в этом мире. Будто кто-то огромный, нечеловеческий, волочил по земле что-то тяжёлое и влажное. Звук доносился из коридора, ведущего в пустое помещение склада.

Аппарат замолчал. Тишина стала осязаемой, давящей. Я схватил фонарь и, с трудом переставляя ноги, направился к двери. Свет фонаря выхватил из тьмы пыльные ящики, старые рельсовые костыли, сваленные в углу. Ничего необычного.

Но звук не прекращался. Он был внутри моей головы. Он звучал как далёкий, искажённый стук телеграфа, но на языке, которого я не знал.

Я вернулся к аппарату. Он снова заработал. «ПОСМОТРИ НА РЕЛЬСЫ».

Дрожащими руками я повернул фонарь к окну, выходящему на пути. В свете молнии я увидел это. По рельсам, прямо навстречу невидимому поезду, шла фигура. Она была слишком высокой, её силуэт был неестественно вытянут, а движения были рваными, механическими, как у сломанной куклы. Она шла, не касаясь земли, её ноги будто скользили над шпалами.

«ЭТО МОЙ ПОЕЗД», — стучал аппарат.

Фигура остановилась и посмотрела прямо на меня. Я не видел её лица — только тёмную пустоту там, где оно должно было быть. И в этот момент я понял, что она не идёт по рельсам. Она создаёт их. Рельсы появлялись прямо перед ней, вырастая из земли, как железные корни древнего чудовища, и исчезали позади, словно их никогда и не было.

«ТЫ ДОЛЖЕН ПЕРЕДАТЬ СООБЩЕНИЕ», — продолжал стучать аппарат.

Я машинально взял карандаш. Мои руки двигались сами по себе, записывая символы, которые я не понимал. Когда последнее слово было записано, я посмотрел на бумагу. Там было одно-единственное слово: «ПРИНИМАЮ».

В тот же миг за окном раздался оглушительный свист, такой пронзительный, что зазвенели стёкла. Я обернулся. Из тьмы, прямо на меня, мчался чёрный поезд. Он не издавал стука колёс — только этот невыносимый, режущий слух свист. Он был без огней, без очертаний, лишь сплошная, пожирающая свет масса.

Я бросился к двери, но она оказалась запертой. Я колотил в неё, кричал, но мой голос тонул в этом всепоглощающем свисте. Поезд был уже у самого окна. Я увидел в проёме вагона… пустоту. Не темноту, а именно пустоту, абсолютное ничто, которое готово было поглотить меня.

И тогда я услышал голос. Он не был громким. Он звучал прямо в моей голове, спокойный и холодный, как лёд.

«ТЫ ПРИНЯЛ СООБЩЕНИЕ. ТЕПЕРЬ ТЫ ЧАСТЬ МАРШРУТА».

Свист достиг своего пика, и в тот же миг окно взорвалось тысячами осколков. Меня подхватило невидимой силой и потащило вперёд, в эту зияющую пустоту вагона. Последнее, что я увидел, — это телеграфный аппарат, который продолжал стучать, выстукивая бесконечную, бессмысленную последовательность символов.

Утром сторож нашёл станцию пустой. На столе лежал лист бумаги с одним словом: «ПРИНИМАЮ». А на рельсах, там, где их не должно было быть, виднелись свежие, будто только что проложенные, стальные нити, уходящие в густой, непроглядный лес. И если прислушаться очень внимательно, стоя на этом месте вечером, можно услышать далёкий, едва уловимый стук телеграфа. Он передаёт одно и то же сообщение снова и снова.