Суп из свободного эльфа

1: Письмо от «Анонима»

Кухня Хогвартса выла, как раненый зверь. Пар от гигантских котлов с похлебкой из репы и копыт (дефицит мяса после войны давал о себе знать) стоял такой густой, что его можно было резать ножом. Добби закончил свою смену. Его уши висели усталыми лопухами, а ноги, обернутые в разношерстные носки — один в полоску, другой в горошек, оба дырявые — гудели.

Он не хлопнул себя по голове, чтобы исчезнуть. Аппарация требовала сил, а сил не было. Добби поплелся пешком через узкий коридор для прислуги, ведущий к его «комнатке». Комнаткой это называлось только в документах Гермионы Грейнджер, которые она пыталась внедрить. На деле это была ниша за бочкой с маринованными угрями, отгороженная рваным мешком из-под муки. Здесь пахло сыростью, плесенью и свободой. Свобода, как выяснилось, пахла не розами, а затхлой тряпкой.

Добби отдернул мешок и замер.

На его ложе из соломы лежал конверт. Не простой, пергаментный, а какой-то странный, слегка липкий на ощупь, с неровными краями, будто его вырвали из детской тетради. На нем не было адреса. Только имя, написанное корявым, дерганым почерком, словно писавший держал перо зубами: «Милому Добби».

Эльф осторожно взял конверт пальцами, брезгливо морщась. Он вскрыл его. Внутри лежал листок, исписанный тем же безумным почерком, и... что-то влажное. Добби развернул бумагу.

Милый доббик!

Я тебя люблю! Мой сморщенный ушастик! Люблю тебя и везде целую, даже твои потные ножки и пах! И даже когда пукаешь! Хочу тебя голенького!

Твой аноним!

PS - напиши письмо и пришли свою голую фотку и оставь у статуи горбатой ведьмы!

Добби читал медленно. Его большие глаза, обычно полные тревоги или энтузиазма, расширились до предела. Зрачки сузились в точки.

Первая реакция — недоумение. Кто? Почему?

Вторая реакция — физиологическое отвращение. Фраза «потные ножки и пах» вызвала у него приступ тошноты. Он почувствовал, как под носками действительно вспотели ступни, и это знание стало невыносимым.

Третья реакция — холодный, липкий страх. Статуя Горбатой Ведьмы. Это место было заброшено после того, как Гарри Поттер использовал его для прохода в Медовое Душе во время войны. Там было темно, там были крысы, и там не было свидетелей.

«Голую фотку», — пробормотал Добби. У эльфов не было фотоаппаратов. Но у студентов были. И у некоторых преподавателей.

Добби посмотрел на письмо, затем на темный угол своей норы. В воздухе повис запах его собственного страха, перебивающий запах углей.

— Добби не голый, — прошептал он хрипло. — Добби одет. Добби свободен. Свободные эльфы не посылают голые картинки анонимам.

Но мысль уже засела в голове, как заноза. Кто это? Кто видел его? Кто следил за ним? Во время войны за эльфами не следили. Их не замечали. Теперь, когда он стал «личностью», когда Гермиона таскала его на собрания С.О.П.Э.Р., когда он начал носить одежду... он стал видимым. А видимость означала уязвимость.

Добби скомкал письмо. Бумага жалобно хрустнула. Он хотел швырнуть его в угол, но остановился. Доказательство. Ему нужно доказательство.

Он аккуратно разгладил листок на колене. Затем, дрожащими пальцами, достал из тайника в соломе огрызок карандаша и клочок обратной стороны старой менюшки.

Он не написал ответ. Он написал одно слово, крупно, так, чтобы буквы впились в бумагу:

НЕТ.

Затем он взял письмо, свое «НЕТ» и, пнув мешок-дверь, вышел обратно в коридор. Ему нужно было к статуе. Не чтобы оставить фото. А чтобы понять, кто там был. И если этот «Аноним» еще придет... Добби вспомнил, как он убил Крысиного Хвоста. У эльфов нет палочек. Но у них есть острые ложки, тяжелые кастрюли и способность появляться там, где их не ждут.

Улыбка на его лице не появилась. Появилась гримаса, похожая на оскал загнанного зверя, который понял: загонщик сам попал в ловушку.

Добби щелкнул пальцами. Воздух хлопнул, и он исчез, оставив после себя только запах старого жира и нарастающей паранойи.

2: Статуя Горбатой Ведьмы

Ночь в Хогвартсе была не тихой. Замок скрипел, оседая после битвы, словно старый корабль в шторм. Тени в коридорах казались длиннее и гуще, чем раньше. Добби не шел — он тек по стенам, сливаясь с камнем. Его большие глаза сканировали каждый угол, каждое пятно пыли.

Статуя Горбатой Ведьмы стояла на третьем этаже, в тупике коридора, который редко кто посещал. Каменная горбунья выглядела усталой, ее каменный плащ был покрыт слоем серой пыли. Добби замер за углом, превратившись в тень. Он ждал. Час. Два. Его ноги ныли, но он не шевелился. Свобода требовала терпения.

И тогда он услышал шаги.

Не крадущиеся, не осторожные. Тяжелые, неуверенные, шаркающие. Кто-то шел, спотыкаясь о собственные ноги. Из темноты вышла фигура. Высокая, худая, с растрепанными черными волосами, торчащими во все стороны, как гнездо взбешенных вороньих перьев. На носу — очки, одно стекло треснуло и заклеено пластырем.

Гарри Поттер.

Добби почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Не страх. Что-то хуже. Разочарование, смешанное с брезгливостью. Избранный. Спаситель мира. Мальчик, который победил Темного Лорда.

Гарри подошел к статуе. Он огляделся по сторонам, его движения были дергаными, нервными. Он достал из кармана мантии какой-то предмет — маленький, блестящий. Магическую камеру? Нет, это был простой магловский фотоаппарат, который, по слухам, ему подарил мистер Уизли, пытаясь понять «магловские технологии». Гарри поднял его, направил на статую, потом опустил. Он выглядел потерянным.

Затем Гарри сделал то, от чего у Добби по коже пробежали мурашки. Он прислонился лбом к холодному камню статуи и закрыл глаза. Его плечи затряслись.

— Добби... — прошептал Гарри. Голос был хриплым, сорванным. — Добби, я знаю, что ты здесь. Я чувствую.

Добби не вышел. Он наблюдал.

Гарри сполз по стене, садясь на пыльный пол. Он обхватил колени руками и закачался.

— Они все смотрят на меня, — бормотал Гарри в пустоту. — Гермиона читает лекции. Рон играет в шахматы и молчит. Макгонагалл говорит о «восстановлении репутации». А мне... мне тошно. Мне тошно от их глаз. От их ожиданий.

Он поднял голову, глядя прямо в темноту, туда, где прятался эльф. Его глаза были красными, опухшими от бессонницы и, возможно, от зелий, которые он тайком принимал.

— Только ты не смотришь на меня как на символ, Добби. Ты смотришь на меня как на... как на человека. Должник. И это единственное, что реально.

Гарри потянулся к карману и достал скомканный листок. Тот самый, который Добби оставил ранее? Нет, другой. Гарри развернул его. Это был рисунок. Кривой, детский рисунок эльфа с огромными глазами и улыбкой. Под ним надпись: «Мой герой».

— Я написал то письмо, — сказал Гарри вдруг, громче. Его голос дрожал. — Потому что я не знал, как еще достучаться. Как еще сказать, что ты... что ты единственный, кто не требует от меня быть «Гарри Поттером, Победителем». Ты просто Добби. И я... я хочу быть просто Гарри. Для кого-то.

Он замолчал. Тишина повисла тяжелая, вязкая.

Добби вышел из тени.

Он не хлопал в ладоши. Он не визжал. Он стоял, выпрямившись во весь свой маленький рост, и смотрел на Гарри. В его глазах не было любви. Была оценка. Холодная, расчетливая оценка хищника, который понял, что добыча сама пришла в капкан.

Гарри вздрогнул, увидев эльфа. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, искривленной болью.

— Добби... — выдохнул он. — Я тебя люблю!

Фраза повисла в воздухе, абсурдная и страшная. Любовь. Слово, которое должно было означать тепло, заботу, свет. Здесь оно пахло отчаянием, собственничеством и болезнью.

Добби медленно подошел ближе. Его носки шлепали по каменному полу. Он остановился в шаге от Гарри. Посмотрел на его грязные руки, на треснутые очки, на дрожащие губы.

— Господин Поттер, — сказал Добби тихо. Его голос был ровным, без привычных высоких нот. — Господин Поттер болен.

Гарри моргнул.

— Что?

— Господин Поттер одинок, — продолжил Добби. — И господин Поттер путает благодарность с любовью. Это опасная ошибка.

Гарри потянулся к руке эльфа.

— Добби, пожалуйста...

Добби отдернул руку. Резко.

— Добби не игрушка для успокоения нервов Избранного. Добби — свободный эльф. А свободные эльфы не посылают голые фото. И не принимают признания в любви от людей, которые не умеют любить даже себя.

Гарри замер. Его лицо исказилось болью, но на этот раз — не физической, а душевной. Он выглядел ребенком, у которого отобрали последнюю конфету.

— Я просто хотел... чтобы кто-то видел меня, — прошептал он.

— Добби видит вас, — сказал эльф. — И Добби видит, что вы сломлены. Но это не проблема Добби. Это проблема господина Поттера.

Добби повернулся и пошел прочь. Не убегая. Идя медленно, достойно.

— Если господин Поттер хочет поговорить, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, — пусть придет на кухню. После ужина. Когда будут мыть котлы. Там грязно, шумно и нет места для иллюзий. И пусть господин Поттер принесет шоколад. Не для Добби. Для себя. Ему нужно сахару, чтобы мозг заработал.

Гарри остался сидеть у статуи, сжимая в руке дурацкий рисунок. Он смотрел вслед уходящему эльфу, и впервые за долгое время в его груди возникло не чувство вины или долга, а странное, колючее ощущение реальности.

Добби вышел в коридор. Его лицо было непроницаемым. Внутри него кипела ярость. Не на Гарри. На мир. Мир, который сломал мальчика, а теперь этот сломанный мальчик пытается сломать эльфа, используя его как костыль.

«Любовь», — фыркнул Добби про себя, спускаясь по лестнице. — «Они называют любовью свою потребность в рабах, даже если эти рабы свободны».

Он щелкнул пальцами и исчез, оставив Гарри одного в темноте, с треснутыми очками и пустым сердцем, которое только что получило первый урок настоящей свободы: она холодна, одинока и не дает бесплатных объятий.

3: Сахар и Кровь

Кухня Хогвартса в полночь была царством теней и пара. Огонь в огромных печах догорал, превращая угли в тлеющие красные глаза. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом остывшего жира, кислого молока и мокрой шерсти. Эльфы спали кучами на старых мешках, их тихое посапывание было единственным звуком, кроме капанья воды из протекающей трубы.

Добби не спал. Он сидел на краю своего ложа за бочкой с угрями, протирая тряпкой единственную чистую ложку, которая у него была. Его уши были прижаты к голове. Он ждал. Интуиция, отточенная годами рабства и выживания, кричала ему, что ночь будет долгой.

Звук шагов раздался раньше, чем открылась дверь. Тяжелые, неровные, бьющие по камню. Дверь в кухню распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену, и звук эхом прокатился под сводами.

Гарри Поттер стоял в проеме.

Он выглядел хуже, чем у статуи. Мантия была расстегнута, рубашка мятая, волосы слиплись от пота. В руке он сжимал что-то большое и блестящее — пакет с сахаром-рафинадом, который он, видимо, выкрал из кладовой. Его глаза горели лихорадочным, безумным блеском. Это был не взгляд спасителя. Это был взгляд наркомана, которому отказали в дозе, или ребенка, у которого отобрали игрушку, и который решил сломать всё вокруг.

— Ты... — хрипло выдохнул Гарри. Его голос дрожал от сдерживаемой истерики. — Ты думаешь, ты лучше меня?

Добби медленно встал. Он не кланялся.

— Господин Поттер опоздал. Котлы уже помыты.

— Заткнись! — взревел Гарри.

Он рванулся вперед с скоростью, недоступной обычному человеку после такой ночи. Добби попытался аппарировать, но страх, липкий и холодный, сковал его магию. Или, возможно, Гарри был быстрее, чем казался.

Удар пришелся в лицо.

Кулак Избранного, привыкший держать палочку, а не драться, был жестким и неуклюжим, но тяжелым. Добби отлетел назад, врезавшись спиной в каменную стену. Боль вспыхнула белым жаром в челюсти. Изо рта брызнула кровь, смешанная со слюной.

Эльфы проснулись. Но никто не двинулся. Они замерли, широко раскрыв глаза, парализованные ужасом witnessing насилия над «своим», да еще и со стороны самого Гарри Поттера. Для них это было нарушением всех законов мироздания.

Гарри навис над ним. Его дыхание было горячим и пахло мятой и чем-то гнилым.

— Урод! — прошипел он, хватая Добби за воротник его странной, сшитой из лоскутов одежды. — Ушастый урод!

Добби смотрел на него. В его глазах не было страха. Только пустота. И понимание.

— С потными ногами! — Гарри тряс его, как тряпичную куклу. — Ты думаешь, ты свободен? Ты думаешь, ты чистый? Ты воняешь, Добби! Ты воняешь кухней и страхом!

Гарри одной рукой держал эльфа, другой рвал зубами пакет с сахаром. Белый порошок посыпался на пол, на грязные камни, на ноги Гарри.

— Вот твой сахар! — закричал Гарри, и в этом крике была вся его боль, вся его ненависть к себе, которую он не мог принять, и поэтому выплеснул на ближайшее существо, которое не могло дать отпор так, как взрослый волшебник. — Дри! Чтоб твой мозг заработал!

Он грубо схватил горсть сахара, смешанного с пылью пола, и запихнул её в рот Добби.

Добби подавился. Сладкая, gritty масса забила дыхательные пути. Он закашлялся, слезы выступили на глазах. Сахар царапал небо, смешивался с кровью из разбитой губы, создавая отвратительный, приторный вкус победы и поражения одновременно.

Гарри оттолкнул его. Добби упал на колени, кашляя и плюясь белой жижей.

— Ты хотел реальности? — Гарри смеялся, но смех был похож на лай. — Вот она! Я не люблю тебя, Добби! Никто не любит таких, как ты! Вы все — ошибка природы! Прилипалы! Паразиты!

Он пнул Добби в бок. Ребро хрустнуло. Добби свернулся клубком, защищая голову руками.

— Гарри!

Голос прозвучал тихо, но твердо. Из тени вышла Гермиона Грейнджер. Она была в пижаме, поверх наброшен мантийный халат. Лицо её было бледным, но глаза горели яростью, какой Добби никогда не видел даже во время допросов Пожирателей.

Гарри обернулся. Его безумие немного отступило, столкнувшись с реальностью последствий.

— Гермиона... он... он сказал...

— Заткнись, — отрезала Гермиона. Она подошла к Добби, игнорируя Гарри, и опустилась на колени рядом с эльфом. Её руки дрожали, но она осторожно коснулась его лица. — Добби? Добби, дыши.

Добби выплюнул остатки сахара и крови. Он посмотрел на Гермиону, потом на Гарри, который стоял, тяжело дыша, и вдруг осознал, что натворил. Его лицо исказилось ужасом. Он попятился.

— Я... я не хотел... я просто... — забормотал Гарри.

— Вон, — сказала Гермиона. Тихо. Но это слово прозвучало громче любого заклинания.

— Гермиона, пожалуйста, я...

— ВОН! — рявкнула она, и в её голосе прорвалась магия. Гарри отшатнулся, словно получил пощечину. Он посмотрел на Добби, который лежал в луже собственной крови и сахара, и на лице Избранного проступило такое выражение отвращения к самому себе, что оно было страшнее любой боли.

Гарри развернулся и выбежал из кухни. Дверь захлопнулась.

Наступила тишина. Только тяжелое дыхание Добби нарушало её.

Гермиона осторожно помогла ему сесть.

— Добби... прости. Прости его. Он болен. Он не знал...

Добби вытер рот рукавом. Посмотрел на белую пыль на своих руках. Потом посмотрел на Гермиону.

— Госпожа Грейнджер, — сказал он хрипло. — Господин Поттер прав.

Гермиона замерла.

— Что?

— Добби воняет, — продолжил эльф, и в его голосе не было самоубийственной покорности. Была сталь. — Добби воняет правдой. А господин Поттер пахнет ложью. Слащавой, липкой ложью.

Он поднялся, шатаясь. Ребро болело, но он держался прямо.

— Добби не примет извинений, — сказал он. — Потому что господин Поттер не просит прощения у Добби. Он просит прощения у своей совести. А Добби — не совесть. Добби — эльф.

Добби прошел мимо Гермионы, к раковине. Он включил воду и начал смывать кровь и сахар с лица. Вода окрашивалась в розовый цвет, уходя в сток.

— И если господин Поттер еще раз придет сюда, — добавил он, глядя на свое отражение в медном тазу, — Добби использует нож. Не для готовки.

Гермиона сидела на полу, обхватив колени, и впервые за много лет не знала, что сказать. Сатира ситуации заключалась в том, что жертва оказалась морально выше героя, а герой оказался монстром, созданным собственным культом.

Добби закончил умываться. Он взял свою ложку. Она была чистой.

— А теперь, госпожа Грейнджер, если вы не против, Добби хочет спать. Завтра нужно готовить завтрак для тех, кто еще умеет смотреть людям в глаза.

Он лег на свою солому, отвернувшись к стене. Гермиона осталась сидеть в темноте, слушая, как капает вода, и понимая, что война действительно не кончилаcь. Она просто переместилась на кухню.

4: Котел с Супом из Правды

Тишина на кухне была обманчивой. Добби лежал, свернувшись калачиком, и пытался унять пульсирующую боль в боку. Сахар во рту превратился в липкую, противную кашу. Он закрыл глаза, пытаясь уйти в сон, где не было ни Поттеров, ни войны, ни свободы, которая оказалась тяжелее цепей.

Но тень вернулась.

На этот раз Гарри не шумел. Он двигался бесшумно, как призрак, как тот, кем он стал после убийства Волдеморта — пустой оболочкой, наполненной лишь эхом чужих ожиданий.

Добби почувствовал холод раньше, чем прикосновение. Холодное дыхание на шее. И затем — боль.

Гарри схватил его за уши. Нежно, почти любовно, но с силой, способной вырвать их с корнем. Он рывком поднял маленькое тело эльфа в воздух и прижал спиной к холодной каменной стене кухни. Ноги Добби болтались, не доставая до пола.

— Что, урод? — прошептал Гарри ему прямо в ухо. Его голос был тихим, интимным и абсолютно безумным. — Ножом мне грозишь? Ты? Мое имущество? Моя тень?

Добби хрипел, пытаясь вырваться, но хватка «Избранного» была железной. В другой руке Гарри блестело что-то длинное и острое. Кухонный нож для разделки мяса. Ржавый, зазубренный, которым утром резали жилы копыт.

— Ты думаешь, ты свободен? — Гарри усмехнулся, и эта улыбка не коснулась его мертвых глаз. — Свобода — это когда ты можешь выбрать, как умереть. А я выберу за тебя.

Лезвие мелькнуло в полумраке.

Крик Добби был коротким, сдавленным, больше похожим на всхлип лопающегося пузыря. Гарри одним точным, хирургически выверенным движением отсек мизинец на левой руке эльфа.

Кровь брызнула на лицо Гарри, на его очки, на белую рубашку. Капля попала ему на губы. Он лизнул её.

— Соленая, — констатировал он. — Как слезы.

Добби дергался в его хватке, глядя на культю, из которой фонтанчиком билась темная кровь. Боль была такой острой, что мир сузился до одной точки.

— Жри свой палец! — рявкнул Гарри.

Он поднес отрезанный кусок плоти ко рту Добби. Эльф мотал головой, мыча от ужаса и боли, но Гарри был сильнее. Он разжал челюсти эльфа пальцами другой руки и запихнул окровавленный обрубок ему в рот.

— Ешь! Это часть тебя! Твоя свобода! Жри её!

Добби давился, слезы текли рекой, смешиваясь с кровью. Вкус железа и сырого мяса заполнил рот. Он попытался выплюнуть, но Гарри ударил его головой о стену.

Бам.

Сознание поплыло.

Бам.

Стена была твердой, неумолимой. Камни Хогвартса, теперь свидетельствовали акта чистой, бытовой жестокости.

Бам.

Добби обмяк. Его глаза закатились, но он еще дышал. поверхностно, хрипло.

Гарри отпустил его. Тело эльфа сползло по стене, оставляя кровавый след, и шлепнулось на пол. Гарри посмотрел на свои руки, испачканные кровью. Они дрожали. Но не от раскаяния. От возбуждения. От чувства власти, которого ему так не хватало в мире, где все хотели чего-то от него. Здесь, на кухне, он был богом.

Он подошел к огромному медному котлу, стоявшему_near_ очага. В нем остатки вчерашнего бульона, уже остывшие и покрытые пленкой жира.

Гарри поднял бессознательное тело Добби. Оно было легким, как птица. Слишком легким.

— В суп, — пробормотал Гарри. — Чтобы стать частью чего-то большего. Часть Хогвартса. Часть меня.

Он швырнул Добби в котел. Тело плюхнулось в густую, холодную жижу, скрывшись под поверхностью.

Гарри подошел к печи. Щелкнул пальцами. Под котлом вспыхнуло магическое пламя. Синее, жаркое, неестественное.

Вода начала нагреваться. Пузырьки пошли со дна.

Гарри взял тяжелую металлическую крышку. Она была огромной, тяжелой, с ручкой в виде головы льва. Он накрыл котел.

Грохот.

Звук захлопнувшейся крышки прозвучал как финальный аккорд симфонии безумия.

Гарри отошел назад. Он смотрел на котел. Пар начинал подниматься из-под крышки, свистя, как чайник. Внутри варился не просто суп. Там варилась совесть. Там варилась вина. Там варился последний свидетель его падения.

Гарри улыбнулся. Настоящей, широкой улыбкой.

— Теперь мы вместе, Добби, — сказал он тишине кухни. — Навсегда.

Он повернулся и вышел, оставив дверь открытой. На полу осталась лужа крови, одинокий носок в горошек и отпечаток грязного ботинка.

А из-под крышки котла доносятся тихие, заглушенные водой звуки. Не крики. Уже нет. Только бульканье. И иногда — слабый стук маленькой кости о медную стенку.

Тук. Тук. Тук.

Как метроном, отсчитывающий время до завтрашнего завтрака.

5: Бульон из Свободы

Час тянулся вязко, как остывающий жир. На кухне царила мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим посвистыванием пламени под котлом и капаньем воды из крана. Эльфы спали чутко, их уши дергались от каждого шороха, но запах сначала был едва уловимым.

Сначала пахло просто горелым мясом. Потом — сладковатым, приторным ароматом вареного сахара, смешанным с чем-то металлическим. И наконец, этот запах стал невыносимым. Он был густым, тяжелым, бьющим прямо в мозг. Запах жареной плоти, специфический и тошнотворный запах паленой шерсти и... чего-то родного.

Первым проснулся Винки-старший. Его нос дернулся. Он открыл один глаз, затем другой. Принюхался.

— Горит, — прошептал он.

Другие эльфы начали просыпаться. Они не кричали. Они не бежали. Они медленно поднимались, их глаза расширялись от ужаса, который они чувствовали нутром, еще не понимая разумом. Запах вел их к центральному котлу.

Котел гудел. Из-под тяжелой медной крышки вырывались струйки черного, маслянистого пара. Пламя под ним было слишком ярким, слишком горячим для обычного бульона.

Винки подошел первым. Его руки тряслись так сильно, что он едва мог ухватиться за ручку крышки.

— Добби? — позвал он тихо. Голос сорвался.

Никто не ответил. Только бульканье. Густое, ленивое бульканье.

Винки рванул крышку вверх.

Металл со скрежетом отлетел в сторону, ударившись о стену. Облако пара ударило эльфам в лица, обжигая кожу. Когда пар рассеялся, они увидели это.

В котле, в мутной, бурлящей жиже, плавало тело.

Оно было неузнаваемо. Кожа покраснела и местами облезла, обнажая белесое мясо. Волосы слиплись в черные комья. Одежда — те самые носки, та самая туника, символы его свободы — превратились в бесформенные лохмотья, плавающие рядом, как медузы.

Но лицо... Лицо было обращено вверх. Глаза Добби были открыты. Они варились. Белки помутнели, стали серыми, но зрачки все еще смотрели в потолок, в пустоту, с тем же выражением, которое было у него перед смертью: не страх, а холодное, оценивающее понимание.

Рот был приоткрыт. Внутри виднелся окровавленный обрубок пальца, который он так и не выплюнул.

Тишина на кухне была абсолютной. Ни всхлипа. Ни крика. Только звук кипения. Буль-буль-буль.

Винки упал на колени. Он не плакал. Он смотрел в котел, и его разум, простой и прямой, сломался. Он не мог понять. Почему? За что? Добби был свободен. Добби был хорошим. Добби был... едой?

— Господин Поттер..., — прошептала одна из молодых эльфийских девушек, зажимая рот руками, чтобы не закричать.

Имя повисло в воздухе, как проклятие.

Винки медленно поднялся. Его лицо изменилось. Исчезла покорность. Исчезла страх. Осталась только первобытная, древняя ярость существа, у которого отобрали не просто жизнь, а смысл.

Он посмотрел на других эльфов. Их глаза горели тем же огнем. Они больше не были слугами. Они были свидетелями. И судьями.

— Выключить огонь, — приказал Винки. Голос был сухим, как пепел.

Два эльфа бросились к печи. Пламя погасло. Кипение прекратилось. Тишина стала еще страшнее.

— Достать его, — сказал Винки.

Трое эльфов подошли к котлу. Они не использовали щипцы. Они использовали свои руки. Им было все равно, что вода еще горячая. Их кожа краснела, пузырилась, но они не чувствовали боли. Они вытащили тело Добби из бульона и положили на каменный стол для разделки мяса.

Вода стекала с тела, смешиваясь с кровью на полу.

Винки подошел ближе. Он аккуратно закрыл глаза Добби. Затем он взял нож — тот самый, которым Гарри резал хлеб утром. Нож был чистым. Слишком чистым.

— Он хотел, чтобы мы съели его, — сказал Винки тихо. — Господин Поттер хотел, чтобы мы стали частью его преступления. Чтобы мы молчали. Чтобы мы переварили правду.

Он посмотрел на остальных.

— Мы не будем есть.

Он взял тряпку и начал осторожно, бережно омывать тело Добби от остатков бульона. Другие эльфы присоединились. Они мыли его, как ребенка. Как святыню.

— Мы сохраним его, — сказал Винки. — Каждую кость. Каждый волос. Мы завернем его в лучшие ткани. И мы положим его туда, где господин Поттер не сможет его достать.

— А господин Поттер? — спросила молодая эльфийка, ее голос дрожал.

Винки остановился. Он посмотрел на дверь, через которую вышел Гарри. На полу все еще лежал одинокий носок в горошек. Винки поднял его.

— Господин Поттер думает, что он победил, — сказал Винки, и в его голосе появилась ледяная, смертельная нотка. — Он думает, что он хозяин кухни. Но кухня — это желудок замка. А желудок умеет избавляться от яда.

Винки сжал носок в кулаке.

— Эльфы помнят. Эльфы ждут. И эльфы... готовят.