Хронодекогеренция

Хронодекогеренция

Я никогда не думал, что войду в историю. Хотя, скорее всего, я и не вошёл, а просто вышел из неё, в прямом смысле слова, без права вернуться. Но это случилось позже. А сначала был обычный вторник, вкус чая и голос Крылова, разносящийся по коридору ещё до того, как тот появлялся в дверях.

Часть первая.

Разрыв

За два часа до того, как мир треснул, мы пили чай. Да, самый обычный и не очень хороший чай.

Комната отдыха на объекте «Вектор-7» была тесной, с низким потолком и пожелтевшими обоями, которые никто не менял, наверное, с восьмидесятых. Стол, четыре стула, электрический чайник с налётом накипи, банка растворимого кофе и коробка сахара-рафинада. На стене висел календарь за прошлый год, который никто не удосужился поменять.

Крылов сидел напротив, задумчиво помешивая ложечкой в стакане. Академик выглядел усталым. Под глазами виднелись мешки, щёки ввалились, седая борода неаккуратно торчала в стороны. Он был в своём дурацком сером свитере с растянутым воротом, и пахло от него табаком.

— Осипов, — произнёс он, не поднимая глаз, — ты проверил контур фазовой синхронизации?

— Проверил, Пётр Аркадьевич. Дважды.

— А калибровочный модуль?

— Заменил вчера. Серийный номер совпадает с допуском.

Крылов поднял взгляд, прищурился.

— Ты понимаешь, что мы сегодня делаем?

Я промолчал. Конечно, я понимал. Три года на объекте, три года таскал оборудование, калибровал датчики, составлял отчёты, которые академик даже не читал. Для него я оставался мальчиком на побегушках, несмотря на диплом МИФИ с отличием и две статьи в рецензируемых журналах. К установке «Сингулярность-;» меня не подпускали ближе чем на десять метров от защитного контура.

— Мы не путешествуем во времени, — продолжил Крылов, словно читая лекцию первокурсникам. — Это не фантастика. В квантовой механике есть понятие декогеренции. Потеря когерентности, переход от суперпозиции к определённому состоянию. А мы создаём обратное. Хронодекогеренцию — возвращение суперпозиции, где разные моменты времени существуют одновременно. Микроскопически. Управляемо. Просто чтобы доказать, что это возможно.

Он отхлебнул чай, поморщился.

— Первый шаг, Осипов. Первый шаг. Как Гагарин, только вместо космоса мы касаемся времени кончиком пальца.

В дверях появился Семёнов, лаборант Крылова, молодой, явно перспективнее меня парень с круглыми очками на носу. В руках он держал папку с распечатками.

— Пётр Аркадьевич, данные по последнему прогону. Тензорные компоненты стабильны, но есть флуктуация в третьем квадранте. Игнатов говорит, что это наводка от силовых кабелей, но я не уверен.

Крылов взял папку, полистал.

— Какая амплитуда?

— Ноль целых три сотых процента от нормы.

— Допустимо. Но пусть Игнатов перепроверит экранировку. И скажи ему, чтобы не курил в кабельном лотке. Я снова нашёл окурок.

Семёнов кивнул и исчез.

Крылов допил чай, поставил стакан, посмотрел на меня.

— Осипов, мне нужен резервный калибровочный модуль из подсобки. Серия «ТЭМП-класс А», индекс 7-14. Принеси и поставь у входа в зал. Не внутри, а у входа. Ясно?

— Ясно, Пётр Аркадьевич.

— И не задерживайся. Через сорок минут начинаем.

Я встал, допил свой чай одним глотком, вышел из комнаты отдыха и направился к подсобке неспешным шагом, забежав в курилку, поболтав с персоналом.

***

Подсобка находилась в конце коридора, за двумя поворотами. Тусклая лампа дневного света гудела под потолком, подсвечивая пыль, которая висела в воздухе, почти неподвижная. Стеллажи тянулись к потолку, забитые коробками с маркировкой «ТЭМП-класс А». Я провёл пальцем по этикеткам, ища нужный индекс. 7-12, 7-13… вот, 7-14.

— Вот ты где, зараза.

Коробка оказалась тяжёлой, килограммов пятнадцать. Я стянул её с полки, перехватил поудобнее, повернулся к двери. И замер.

Свет дрогнул. Не мигнул, а именно дрогнул, как рябь на воде. Лампа над головой исказилась, вытянулась в полоску, потом схлопнулась обратно. В ушах щёлкнуло, будто при резком перепаде давления. Коробка выскользнула из рук, грохнулась на пол. Внутри Модуля что-то хрустнуло.

Из коридора донёсся звук. Сначала я подумал, что это сирена, но нет. Слишком низкий, гудящий, вибрирующий где-то в грудной клетке. Как будто кто-то провёл смычком по контрабасу размером с дом. Стены задрожали. Металлические стеллажи зазвенели, коробки посыпались вниз.

«Что за…»

Я рванул к двери, распахнул её. В нос сразу ударил запах, резкий, едкий, как после грозы, только во сто крат гуще. Я зажмурился на секунду, сглотнул. Слюна стала горькой.

Коридор залило голубым светом. Не электрическим, не ламповым, а мягким, текучим, пульсирующим, как северное сияние, только загнанное в бетонную трубу. Воздух мерцал, искрился мелкими точками, которые вспыхивали и гасли. Я сделал шаг, и волосы на голове встали дыбом. Буквально. Статическое электричество покалывало кожу, металлическая пряжка ремня нагрелась.

«Господи! Какого чёрта здесь происходит?»

Гул нарастал. К нему примешался треск, похожий на ломающийся лёд. Я побежал к лабораторному залу. Ноги скользили по гладкому полу, свет пульсировал в такт сердцебиению, а стены как будто дышали, расширяясь и сжимаясь. Я схватился за дверной косяк, заглянул внутрь.

Зал утонул в тумане. Густой, молочно-белый, с синеватыми прожилками, он клубился у пола, поднимался к потолку, окутывал массивный цилиндр установки «Сингулярность-;». Генератор гудел, высокий, истеричный звук, совсем не похожий на обычное ровное жужжание. Приборные панели вспыхивали красным, датчики зашкаливали. Экраны мониторов рябили, показывая хаотичные графики.

Люди. Я увидел их сквозь туман. Крылов стоял у центрального пульта, вытянув руку к аварийному тумблеру. Его лаборант, Семёнов, застыл в двух метрах, развернувшись к выходу. Техник Игнатов сидел на корточках у кабельного лотка, зажав в руке мультиметр. И все трое не двигались.

Нет, не так. Они двигались, но невероятно медленно. Крылов тянулся к тумблеру, пальцы ползли по воздуху, миллиметр за миллиметром. Семёнов переставлял ногу, но так медленно, что казался статуей. А Игнатов… Игнатов менялся.

Кожа на его лице побледнела, стала серой, потом пожелтела. Морщины прорезались вокруг глаз, углубились, разветвились. Волосы из каштановых стали седыми, потом выпали клочьями, осыпаясь на плечи. Рука, державшая мультиметр, ссохлась, кости проступили под кожей, пальцы скрючились.

Я отшатнулся, ударился спиной о стену.

— Игнатов! — крикнул я, но голос мгновенно охрип, так что вышел шёпот. — Стёпа!

Техник не слышал. Его голова медленно поворачивалась, глаза мутнели, белели, покрывались плёнкой. Челюсть отвисла. Зубы пожелтели, раскрошились. Кожа на щеках провалилась, натянулась на скулы. Он буквально старел на глазах.

Тело обмякло, осело. Мультиметр выпал из пальцев, звякнул о пол, но звук пришёл с задержкой, глухой, растянутый. Степан Игнатов рухнул на бок. Кости хрустнули, но не как обычно, а как ломается стекло, резко, звонко. Из-под комбинезона проступили тёмные пятна. Кровь, но странная, густая, почти чёрная, она не растекалась, а кристаллизовалась, покрывалась инеем.

Я зажал рот ладонью, сдерживая рвотные позывы.

«Боже! Боже! Боже! Твою мать!»

Крылов замер. Его рука остановилась в сантиметре от тумблера. Туман сгустился вокруг него, обвил торс, ноги. Академик дёрнулся, попытался шагнуть, но словно увяз в патоке. Лицо исказилось, рот открылся в беззвучном крике. Кожа на шее пошла пятнами, красными, потом синими, потом прозрачными. Сквозь неё проступили мышцы, сосуды, трахея. Он стал полупрозрачным, как медуза.

Семёнов побежал. Медленно, невыносимо медленно, но побежал. Каждый шаг растягивался на секунды. Туман цеплялся за ноги, тянул назад. Он махал руками, отталкивал воздух, лицо перекосилось от ужаса. Один шаг. Второй. Третий.

— Беги, Федя! Беги!

Но он не услышал мой крик, так как на четвёртом шаге левая нога провалилась сквозь пол. Не в дыру, не в трещину, а просто провалилась, как в воду. Семёнов рухнул, ударился грудью об пол, попытался подтянуться на руках. Правая нога тоже начала тонуть. Он царапал бетон, ногти ломались, оставляли кровавые полосы. Туман поглотил его по пояс, по грудь, по шею. Голова Фёдора исчезла последней. Рот беззвучно открывался и закрывался. А потом его не стало.

Я стоял, вжавшись испуганно в стену, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Дыхание сбилось, я хватал воздух ртом, но лёгкие не наполнялись. Руки тряслись. Колени подгибались.

Установка взвыла. Высокий, пронзительный звук, режущий уши. Цилиндр генератора завибрировал, обшивка треснула, из швов вырвались искры. Голубое свечение полыхнуло, залило зал, ослепило. Я зажмурился, закрыл лицо руками. Жар мгновенно обжёг кожу, потом сменился ледяным холодом. Воздух стал вязким, и я вдохнул. А потом что-то хрустнуло, то ли в голове, то ли в ушах, и всё заболело. Но это продолжалось лишь мгновение. Может, секунд пять, не более.

Когда я открыл глаза, то зал заметно изменился. Туман стал гораздо плотнее, каким-то слоистым. Сквозь него проступали контуры, которых раньше не было. Стены мерцали, покрывались то бетоном, то деревянными брёвнами, то камнем, обросшим мхом. Пол вздымался и оседал, также покрывался то плиткой, то утрамбованной землёй, то инеем.

Хаотические звуки наложились друг на друга. Гул установки смешался с различными шумами. Треск костра. Ржание лошадей. Голоса, далёкие, невнятные, на каком-то языке, которого я не понимал. Крики. Лай собак. Музыка, странная, гудящая, с низкими переливами.

Запахи ударили волной. Дым, хвоя, гниль, кожа, порох, что-то сладкое и тошнотворное. Я согнулся, закашлялся, и слёзы выступили на глазах.

— Господи, — прохрипел я. — Что здесь происходит…

Но я уже знал, что ответа не будет. Не здесь, не сейчас.

Из тумана вышла фигура. Высокая, сутулая, в длинном плаще. Она двигалась медленно, волоча ноги. Плащ шуршал, полы волочились по полу. Я в страхе попятился, споткнулся о кабель, упал на спину. Фигура приблизилась. Из-под капюшона блеснули глаза, пустые, белые.

Она прошла сквозь меня. Не врезалась, не задела, а просто прошла сквозь, как сквозь воздух. Я почувствовал холод, острый, обжигающий, пронзивший насквозь. Аммиачный запах ударил в нос. Я зажал рот, подавился криком. Фигура мертвеца растворилась в тумане, исчезла.

«Что… что это такое?»

Меня затрясло. Тело била дрожь, мелкая, неконтролируемая, от которой стучали зубы. Я сидел и не мог понять, что я только что видел. Призрак. Галлюцинация. Может быть, газ какой-то из вентиляции, и я просто брежу. Но покалывание на коже было настоящим, и привкус на языке был настоящим, и то, что случилось с Игнатовым, было настоящим. И с остальными тоже.

Я вскочил, рванул к выходу, постоянно оглядываясь назад. А впереди, тем временем, коридор изменился. Стены дышали, вытягивались, сжимались. Голубой свет пульсировал, то ярче, то тусклее. Я бежал, спотыкаясь, цепляясь за стены. Пальцы скользили по бетону, потом по дереву, потом по чему-то мягкому, влажному, отвратительному. Я отдёрнул руку, не глядя.

Запоздало взвыла сирена. Красные лампы замигали вдоль потолка. Женский голос, мягкий, ровный, заполнил коридор:

— Внимание. Критическое энергопотребление. Активирован протокол «Герметичный контур». Все выходы заблокированы. Персоналу оставаться на местах. Внимание. Критическое…

«Какого хрена здесь вообще происходит!»

Я добежал до двери аварийного выхода, дёрнул ручку. Замок не поддался. Электромагнитный засов, красный индикатор горел над дверью. Я с яростью ударил по створке кулаком. Боль пронзила костяшки.

— Открой! Открой, чёрт возьми, ты, гребаная сука!

За спиной что-то грохнуло. Я обернулся, пригнувшись. Туман полз по коридору, медленно, неотвратимо. В нём мелькали тени, силуэты, фигуры. Голоса звучали громче, наплывали друг на друга, сливались в какофонию.

«Неужели я сгорю здесь? Погибну? Нет, не хочу!»

Я побежал дальше, к техническому крылу. Ноги подкашивались, лёгкие горели, в боку кололо. Коридор растягивался, метры превращались в километры, стены отдалялись, пол вздымался волнами. Я бежал, бежал, бежал, не оглядываясь.

***

Я ворвался в диспетчерскую и врезался в кого-то грудью. Сильные руки схватили меня за плечи, развернули, впечатали в стену. Бетон ударил в лопатки, воздух вырвался из лёгких. Передо мной выросло лицо, широкое, с холодными серыми глазами. Капитан Григорьев.

Он стиснул меня за грудки комбинезона, приподнял, вжал в стену ещё сильнее. Пальцы впились в ткань. Его лицо было в сантиметре от моего. Я чувствовал табачную вонь изо рта.

— Осипов! — рявкнул он голосом резким, командирским. — Что там, чёрт возьми, происходит?!

Я открыл рот, но слова застряли, не желая выходить наружу. Язык прилип к нёбу, в голове гудело. Григорьев тряхнул меня, голова запрокинулась, стукнулась о стену.

— Я спросил, что там происходит! Отвечай, мать твою!

— Не… не знаю… — выдавил я дрожащим голосом. — Установка… что-то пошло не так… люди… они…

Я не мог договорить. Перед глазами всплыл Игнатов, стареющий на глазах, рассыпающийся. Семёнов, проваливающийся сквозь пол. Крылов, ставший прозрачным.

— Они мертвы, — прохрипел я. — Все мертвы. Крылов, Семёнов, Игнатов. Я видел.

Григорьев замер. Пальцы не разжались, но хватка чуть ослабла. Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то менялось. Не страх, нет, этот человек, кажется, вообще не умел бояться. Скорее уж расчёт. Быстрый, холодный перебор вариантов.

— Как именно мертвы, — сказал он тише, и это был не вопрос. Это было требование.

— Игнатов… он постарел. Прямо на глазах. За секунды. Превратился в старика и умер. Семёнов провалился сквозь пол. Просто утонул в бетоне. А Крылов стал прозрачным, как…

— Хватит, — оборвал Григорьев.

Он разжал пальцы, и я съехал по стене, осел на пол. Капитан выпрямился, развернулся к своим бойцам.

Их было четверо. Рыбаков, высокий, жилистый, с автоматом наперевес, стоял у двери, контролируя коридор. Орехов, коренастый, с белёсым шрамом через левую бровь, сидел на краю стола, положив автомат на колени. Туркин, самый молодой из всех, светловолосый, с мягким, почти мальчишеским лицом, нервно переминался с ноги на ногу в углу. Антонов, старший сержант, коротко стриженный, стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Все в амуниции, которые мне встречались в играх, в бронежилетах 6Б45, шлемах 6Б47, с автоматами АК-12. Военные обязаны были присутствовать по протоколу на объекте.

— Судаков, — бросил Григорьев через плечо.

Из-за приборной панели поднялся техник. Невысокий, худощавый, в очках с толстыми линзами и в мятом рабочем халате поверх свитера. Он сжимал в руках планшет, и его заметно трясло, но голос, когда он заговорил, был ровным, почти спокойным. Привычка технаря докладывать по факту, без эмоций.

— Датчики зашкаливают, товарищ капитан. Энергопотребление выросло в сорок раз от нормы. Магнитное поле в аномальных значениях. Температура скачет от минус двадцати до плюс пятидесяти в разных секторах. Связь с внешним периметром отсутствует. Протокол «Герметичный контур» активировался автоматически. Все выходы заблокированы электромагнитными засовами.

— Что с установкой? — рявкнул Григорьев.

— Генератор в режиме каскадной деградации, если я правильно читаю показания. Фазовая синхронизация нарушена. Метрический тензор…

Судаков замолк, поправил очки, сглотнул.

— Я не до конца понимаю эти графики, товарищ капитан. Я техник по обслуживанию, не физик. Но показания такие, каких быть не должно. Вообще.

— А что снаружи? — спросил Орехов, не поднимая головы. — Мы можем выбраться?

— Нет, — ответил Судаков. — Все двери заблокированы. Протокол снять можно только с центрального пульта или с резервного, в крыле Б. А отсюда не получится.

— То есть мы заперты? — уточнил Антонов ровным голосом.

Судаков кивнул.

— Твою же мать!

Повисло молчание. Туркин в углу тихо выругался, что-то неразборчивое. Рыбаков у двери переступил с ноги на ногу, заглянул в коридор, отпрянул обратно.

— Там туман, — доложил он. — Голубой. Ползёт по полу. И воняет, как на подстанции после замыкания.

Григорьев обернулся ко мне. Глаза сузились.

— Осипов, ты ведь работаешь на установке?

— Я обслуживаю периферию, — ответил я, желая уточнить, поднимаясь с пола.

Колени дрожали. Всё сейчас казалось каким-то нереальным, будто происходило не со мной.

— Калибровка, датчики, отчёты. Меня к самой установке не допускают.

— Но ты понимаешь, как она работает?

— В общих чертах. Теоретически. Я физик по образованию, но…

— Тогда объясни мне, что произошло. Простыми словами. Для тупого военного.

Я облизнул пересохшие губы. Мысли путались, но я попытался собраться.

— Установка «Сингулярность-;» создаёт локальную деформацию пространства-времени. Так это задумывалось. Минимальную, контролируемую, на наносекунды. Эксперимент сегодня должен был стать первым реальным тестом. Просто доказать, что сдвиг возможен. Но что-то пошло не так. Поле вышло из-под контроля, и вместо микроскопического сдвига… Я не знаю, что именно произошло. Возможно, каскадное усиление. Поле расширилось, захватило весь объект. И теперь разные участки здания, похоже… сдвинуты во времени. В разные эпохи. Одновременно.

Григорьев смотрел на меня, не мигая.

— То есть мы застряли в машине времени? — подытожил он.

— Это не машина времени, — возразил я. — Это… я не знаю, что это. Аномалия. Разрыв. Точнее, наложение. Разные слои времени сейчас существуют в одном пространстве. Поэтому стены там меняются, поэтому температура скачет, поэтому…

— Поэтому люди гибнут, — закончил Григорьев.

Я замолчал. Что тут ещё скажешь?

Капитан сделал шаг ко мне, навис. Он был на голову выше, шире в плечах вдвое. Его тень легла на меня, как от исполинского чудовища.

— Ты отвечал за калибровку. Ты обслуживал периферию. Где ты был, мать твою, когда установка пошла вразнос?

— В подсобке, — прошептал я. — Ходил за модулем. Крылов сам послал меня.

— В подсобке, — повторил Григорьев.

Голос стал тише, и от этого ещё страшнее.

— Значит, пока твои коллеги умирали, ты ходил за запчастями.

— Я не мог знать…

— Не мог знать! — ударил кулаком по стене рядом с моей головой Григорьев.

Звук разнёсся по диспетчерской. Туркин вздрогнул.

— Три человека мертвы, мы заперты в этом аду, снаружи чёрт знает что, и ты мне говоришь, что не мог знать!

Я вжался в стену. В горле застыли слова, руки тряслись. Мне хотелось сказать, что я не виноват, что решение о запуске принимал Крылов, что калибровка была в норме, что модуль, за которым я ходил, вообще не имел отношения к генератору. Но слова не шли. Под взглядом Григорьева я чувствовал себя ничтожным, виноватым, хотя не был. Или был? Может, если бы я не ушёл, я бы заметил что-то на мониторах. Может, если бы я стоял рядом с Крыловым…

Нет. Чушь. Я бы погиб вместе с ними. Вот и всё.

— Как это остановить? — спросил Григорьев.

Я заставил себя думать. Установка. Генератор. Если поле питается от генератора, нужно отключить питание. Центральный пульт в зале, но зал сейчас, скорее всего, смертельная ловушка, после того, что я видел. Значит, резервный.

— Резервный рубильник, — выдавил я. — В техническом крыле. Если отключить питание, поле должно коллапсировать. По крайней мере, теоретически.

— Теоретически, — повторил Григорьев с отвращением. — За теоретически, как все знают, морду бьют практически.

— Я не могу гарантировать. Такого никогда не было. Никто не знает, как поведёт себя поле при отключении. Может быть, оно просто погаснет. Может быть… я не знаю. Но это единственное, что мы можем сделать.

Григорьев молчал, глядя на меня. Потом повернулся к бойцам.

— Варианты, — бросил он. — Говорите.

Антонов первым.

— Можем сидеть здесь и ждать, пока снаружи разберутся и пришлют кого-то. Если снаружи ещё есть кому разбираться.

— Связи нет, — напомнил Судаков. — Стены экранируют. И протокол блокировки автоматически отправляет сигнал наверх, но я не знаю, прошёл он или нет.

— Можем попробовать вышибить двери, — предложил Орехов. — Гранатой.

— Электромагнитный замок, — покачал головой Судаков. — Дверь бронированная. Не вышибешь.

— Значит, остаётся только рубильник, — сказал Рыбаков от двери.

Григорьев кивнул.

— Где он?

— Крыло Б, уровень минус один, — ответил я слишком поспешно. — Камера R-14.

— Далеко?

— Метров триста по прямой. Но прямой дороги нет, через коридоры и лестницу… может, полкилометра.

— Полкилометра через этот дурдом, — сказал Орехов и усмехнулся невесело. — А чё так далеко?

— Так это резервный. А к основному сейчас не добраться.

— А что там, в коридорах? — спросил Туркин из угла.

Голос у него слегка дрожал, но он старался это скрыть, хотя по лицу всё становилось ясно, что боец испуган, как и мы все.

— Этот туман… и то, что Осипов говорит про разные эпохи. Там могут быть… я не знаю… динозавры какие-нибудь?

Рыбаков хмыкнул.

— Динозавры. Тебе, Туркин, в детский сад, а не на секретный объект.

— Теоретически, что угодно, — выдавил я тихо, решив немного внести ясности. — Я видел вещи, которые… Я не знаю, какие эпохи наложились. Но некоторые призраки были нематериальны, они проходили сквозь стены. А другие могут быть вполне реальны.

— Монголы, например, — добавил Судаков.

— Какие, к чёрту, монголы, — проворчал Орехов.

— Такие, на лошадях и с луками.

Снова молчание. Длинное, тяжёлое. Рыбаков выглянул в коридор, отпрянул.

— Туман ближе, — произнёс он. — Если будем сидеть, он доберётся сюда.

Григорьев принял решение.

— Идём к рубильнику. Другого варианта нет. Рыбаков, Орехов, со мной в голове. Туркин, Антонов, тыл. Судаков, ты нужен у рубильника, идёшь с нами.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде не было ни капли тепла.

— Осипов, тоже. Дорогу показываешь. И если мы не дойдём, если у вас с Судаковым не получится, я вас обоих на ремни порежу. Ясно?

Я кивнул. Горло перехватило.

Григорьев проверил автомат, передёрнул затвор. Щелчок металла о металл прозвучал громко и чётко в тесной диспетчерской. Остальные бойцы последовали его примеру.

— Двигаемся, — бросил капитан. — И если кто-то из вас охренеет от того, что увидит, я лично пристрелю. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан, — хором ответили бойцы.

Григорьев толкнул дверь диспетчерской, шагнул в коридор. Я последовал за ним, Судаков держался рядом, бойцы выстроились клином.

Коридор встретил нас туманом и голубым светом.

***

Мы шли медленно, прижимаясь к стенам. Григорьев впереди, автомат на изготовку. Рыбаков и Орехов по бокам, стволы направлены вперёд. Туркин и Антонов замыкали строй, оглядывались через плечо. Судаков шёл рядом со мной, сжимая планшет. Его взгляд бегал по сторонам.

Туман клубился у пола, поднимался к потолку, густел и редел. Голубое свечение пульсировало, то яркое, то тусклое. Воздух искрился мелкими точками. Они вспыхивали и гасли, как светляки.

Стены менялись. Бетон покрывался мхом, проступали деревянные брёвна, потом камень, потом снова бетон. Пол под ногами становился то гладким, то неровным, покрываясь утрамбованной землёй, инеем, лужами, которых секунду назад не было. Температура скакала. То жарко, душно, влажно, то холодно, морозно, дыхание превращалось в пар.

Звуки наплывали волнами. Гул установки, далёкий, но постоянный. К нему примешивались другие. Треск костра. Шорох листвы. Журчание воды. Голоса, невнятные, на разных языках. Крики. Лай. Топот копыт.

Запахи сменяли друг друга. Дым. Хвоя. Гниль. Кожа. Порох. Что-то сладкое, тошнотворное.

Григорьев остановился, поднял кулак. Все замерли.

Впереди коридор раздвоился. Слева стена покрылась инеем, из щелей валил морозный пар. Справа воздух дрожал от жары, бетон потемнел, обуглился.

— Осипов, — бросил капитан, не оборачиваясь. — Куда?

Я попытался вспомнить схему объекта. Крыло Б, уровень минус один. Лестница должна быть слева, через пятьдесят метров.

— Налево, — ответил я. — Да, точно налево!

Григорьев двинулся вперёд. Мы вошли в левый коридор. Холод ударил сразу. Температура упала градусов на тридцать. Дыхание превратилось в белые клубы пара. Иней покрыл стены, пол, потолок. Под ногами захрустело. Металлические трубы вдоль стен покрылись ледяной коркой.

— Какого рожна… — пробормотал Рыбаков, выдыхая пар. — Чё так холодно?

— Тихо, — оборвал его Григорьев.

Боец что-то буркнул себе под нос, кажется, молитву. Или ругательство. В этом шуме было не разобрать.

Мы шли дальше. Холод усиливался. Пальцы онемели, уши заломило. Я поднял воротник комбинезона, засунул руки в карманы. Судаков рядом стучал зубами, очки запотели.

— Интересно, почему так? — спросил техник. — Так холодно.

— Не знаю, — отозвался я. — Может здесь наложился пласт какой-нибудь «Земля- снежок».

Стены изменились. Бетон исчез, сквозь туман проступил лёд. Толстый, синеватый, с прожилками и пузырьками воздуха. Он покрывал всё, от пола до потолка, образуя ледяной тоннель.

— Что за… — начал Орехов, но замолк.

Из тумана впереди возникло что-то. Сначала я принял это за стену, которая выдвинулась из ниоткуда. Огромная, тёмная масса, перегородившая коридор. Но стена двигалась. Медленно, тяжело, покачиваясь. Рыжая шерсть свалялась, висела клочьями, покрытая инеем. Бивни, жёлтые, изогнутые, покачивались в такт шагам, едва не задевая стены. Мамонт.

Григорьев поднял кулак, замер. Мы все замерли. Автоматы поднялись, стволы нашли цель, но Григорьев чуть качнул головой, и никто не выстрелил.

Мамонт прошёл мимо нас в двух метрах. Он не смотрел в нашу сторону, не реагировал, словно мы были для него не плотнее воздуха. Запах ударил в нос, мускусный, животный, терпкий, настоящий. Лёд потрескивал под его ступнями, пол прогибался.

Потом он растворился. Не ушёл, а именно растворился. Контуры расплылись, шерсть стала прозрачной, бивни потекли, как акварель, и через секунду на том месте клубился только пустой туман.

Тишина стояла, наверное, секунд десять. Потом Туркин выдохнул, длинно, со свистом.

— Это… что это было? — прошептал он.

— Заткнись, — грубо бросил Григорьев, но и в его голосе прорезалась хрипотца, которой раньше не было.

— Мамонт, — сказал Антонов ровно, словно констатируя погоду. — Шерстистый. Ледниковый период, да, Осипов?

Я кивнул. Язык не слушался.

— Охренеть, — произнёс Орехов. — Просто охренеть.

— Хватит болтать! Двигаем дальше!

Мы двинулись дальше. Ледяной тоннель сменился бетонным коридором, холод отступил. Температура поднялась, потом вновь опустилась, но ненадолго. Через десять метров стало жарко. Воздух задрожал, стены потемнели, покрылись копотью.

Из тумана донеслись голоса. Далёкие, невнятные, но явно человеческие. Григорьев напрягся, сжал автомат. Голоса приблизились. Кто-то кричал вроде бы на незнакомом языке. Топот ног, лязг металла.

Из тумана выскочили фигуры. Мужчина в кольчуге, с мечом в руке, за ним второй, третий. Лица грязные, бородатые, глаза дикие. Круглые щиты, обитые кожей, топоры, копья. Дружинники, древнерусские, как с иллюстрации из школьного учебника, только живые, настоящие, пахнущие потом и дымом.

— Секу-у-у! — заорал первый, занося меч, и в этом крике было столько ярости, что я отшатнулся, хотя дружинник пробежал рядом с Григорьевым, не задев его.

— Бей! — подхватил второй, потрясая топором, и его лицо, перекошенное боевым бешенством, мелькнуло в полуметре от меня. — Руби!

Третий что-то прохрипел, неразборчивое, гортанное, и ударил копьём в пустоту перед собой. За ним бежали ещё, и ещё, и каждый выкрикивал своё: «Кня-язь!», «Слава!», «Го-о-й!», и голоса сливались в какофонию, от которой звенело в ушах.

Они бежали мимо нас, не видя, не замечая. Ноги проваливались сквозь пол, поднимались, снова проваливались. Один пробежал сквозь Рыбакова. Боец вскрикнул, отшатнулся, но было поздно. Фигура прошла сквозь него, как сквозь воздух. Рыбаков согнулся, закашлялся, схватился за грудь.

— Рыбаков! — рявкнул Григорьев.

— Ничего… ничего, товарищ капитан, — прохрипел боец, выпрямляясь. — Только холодно… так холодно внутри было… как будто льда наглотался.

Дружинники растворились в тумане. Крики стихли. На полу, там, где они бежали, не осталось ни следа.

— Призраки, — пробормотал Орехов, облизнув губы. — Эти были призраки, да? Нематериальные?

— Похоже на то, — ответил я. — Но я не знаю, по какому принципу одни оказываются материальными, а другие нет. Может быть, это зависит от плотности поля в конкретной точке. Может быть, от эпохи. Я просто не знаю. Мне бы не хотелось проверять на собственной шкуре.

— Значит, не расслабляемся, — бросил Григорьев. — Любой контакт считаем угрозой. Двигаемся.

Мы продолжили путь. Коридор расширился, стены раздвинулись и пропали. Вместо бетона вокруг нас встали деревья, огромные, с корявыми толстыми стволами и кронами, уходящими в зеленоватый полумрак. Папоротники высотой в два человеческих роста обступали тропу, которой секунду назад не было. Мхи свисали с ветвей, лианы переплетались, образуя влажный, парящий полог. Пол исчез. Под ногами была земля, мягкая, пружинистая, покрытая палой листвой и чем-то, похожим на споровые коробочки.

Воздух стал влажным, тяжёлым, густым, пахло гнилью, зеленью и сладковатым, незнакомым. Свет сменился, став зеленоватым, приглушённым, как в джунглях.

— Где мы? — прошептал Судаков.

— Может быть, девонский период, — ответил я, сам не уверенный в собственных словах. — Или каменноугольный. Я не палеонтолог. Но эти папоротники… им явно не место в двадцать первом веке.

— Неважно, где мы, — бросил Григорьев. — Важно, где выход. Осипов, направление.

Я огляделся. Сквозь туман, сквозь переплетение стволов и листвы, проглядывали контуры стен, размытые, прозрачные, как отражение в мутном стекле. Я прищурился, попытался сориентироваться.

— Прямо. Метров пятьдесят, может быть, больше.

Мы двинулись вперёд, пробираясь между папоротниками. Земля хлюпала под ботинками, утопавшими по щиколотку. Где-то в вышине раздался крик, гортанный, хриплый, оборвавшийся щёлкающим стрёкотом. Тень мелькнула в кронах, огромная, быстрая. Антонов вскинул автомат, но Григорьев качнул головой.

— Не стрелять. Только на прямую угрозу.

Мы прошли ещё метров двадцать, когда земля впереди вздрогнула.

Сначала я подумал, что это толчок, землетрясение, сейсмическая волна от установки. Но толчки повторялись, ритмичные, тяжёлые, как шаги. Деревья затряслись, листья посыпались. Что-то ломало лес впереди, надвигаясь на нас.

Из зелёного полумрака вынырнуло существо. Матерь божья!

Оно было огромным. Метра три в холке, может быть, больше. Тело покрыто хитиновыми пластинами, тёмными, влажно поблескивающими. Конечностей было много, шесть или восемь, я не успел сосчитать, длинных, членистых, заканчивающихся загнутыми крюками. Голова, если это можно назвать головой, представляла собой сплюснутый диск с дюжиной глаз, мелких, красноватых, расположенных полукругом. Жвалы, каждая размером с мою руку, щёлкали, раскрывались и смыкались, роняя тягучую слизь.

Оно увидело нас. Я это понял, потому что все красноватые глазки разом развернулись в нашу сторону. Тело замерло на мгновение, присело на задних конечностях, и я увидел, как мышцы под хитином напряглись, сжались.

— Огонь! — заорал Григорьев.

Автоматы ударили одновременно, четыре ствола, короткими очередями. Грохот в замкнутом пространстве, которое было и лесом, и коридором одновременно, обрушился на уши, как кувалда. Гильзы посыпались на влажную землю и пол, зазвенели. Пули впивались в хитин, выбивая бурые ошмётки. Существо взвизгнуло, пронзительно, на частоте, от которой заложило уши, и бросилось вперёд.

Оно двигалось быстро, невозможно быстро для своего размера. Конечности мелькали, земля разлеталась из-под ног. Я отшатнулся, споткнулся о корень, упал на спину. Над головой просвистела жвала, щёлкнула, сомкнулась на пустом воздухе в сантиметре от моего лица. Тёплая слизь капнула на щёку, и я заорал, заорал так, как не орал никогда в жизни.

Орехов выскочил сбоку, всадил очередь в глаза. Красноватые точки полопались, брызнула мутная жидкость. Существо завертелось на месте, конечности молотили по воздуху. Одна задела Рыбакова, отшвырнула его в заросли папоротников. Григорьев, выбрав момент, шагнул вперёд, спокойно, как на стрельбище, приставил ствол к сочленению между головой и телом и дал длинную очередь. Хитин лопнул, бурая жидкость хлестнула на землю. Существо обмякло, рухнуло, конечности задёргались в агонии.

Тишина наступила не сразу. Сначала был звон в ушах, потом тяжёлое дыхание, потом хруст, с которым Антонов вытаскивал Рыбакова из папоротников.

— Живой? — крикнул Григорьев.

— Живой, — ответил Рыбаков, ощупывая рёбра. — Бронежилет принял. Но рёбра, кажется, треснули. Дышать больно.

Я лежал на спине, глядя в зелёный полумрак над головой. Руки тряслись. Ноги тряслись. Всё тряслось. Слизь на щеке жгла, я стёр её рукавом, и рукав стал тёмным.

Судаков подошёл, протянул руку, помог встать.

— Осипов, вы в порядке?

— Нет, — честно ответил я. — Нет, я не в порядке.

Техник поправил очки, оглянулся на бойцов и, убедившись, что его не слышат, тихо спросил:

— — А если поле не коллапсирует? Если мы дойдём, дёрнем рубильник, а оно просто… останется?

Я не ответил, потому что думал о том же. Но говорить капитану об этом, признаться, была не слишком хорошей идеей. Да и признаться, мне сейчас было не до этого. Мы только что пережили такое, что я, наверное, никогда не забуду.

Григорьев перезарядил автомат, посмотрел на тушу существа. Она уже начинала таять. Контуры размывались, хитиновые пластины становились прозрачными.

— Двигаемся, — приказал он. — Пока ещё что-нибудь не вылезло.

Мы почти бежали. Через несколько десятков шагов лес поредел, папоротники сжались, стволы истончились и пропали. Туман сгустился, деревья растворились, а вместо них снова проступили стены, бетонные, серые, знакомые. Температура стабилизировалась, влажность упала. Я выдохнул, и выдох превратился в хриплый стон.

Впереди лестница, ведущая вниз.

Рыбаков шёл, прижимая левую руку к боку. Дышал неглубоко, часто, через сжатые зубы. Орехов поглядывал на него, но ничего не говорил.

— Осипов, — спросил Григорьев, не оборачиваясь. — Что это было? Та тварь.

— Я не знаю, — ответил я, и это была чистая правда. — Может быть, артропод. Гигантский. В каменноугольном периоде насекомые и членистоногие достигали больших размеров из-за высокого содержания кислорода. Но таких крупных… я не слышал. Может быть, это из эпохи, которую мы вообще не знаем. Может быть, это вообще не Земля. Я не знаю.

— Ты много чего не знаешь, — бросил раздражённо капитан.

Я не ответил на это, так как он был прав. Одни только домыслы и предположения.

— Туда, — поспешил сменить я тему, указывая.

Григорьев кивнул, первым спустился на ступени. Мы последовали за ним.

***

Лестница тянулась вниз, витки сменяли друг друга. Стены мерцали, покрывались то бетоном, то кирпичом, то деревом. Голубой свет пульсировал, то ярче, то тусклее. Звуки наплывали волнами. Гул установки, далёкий, но постоянный. Голоса. Музыка. Выстрелы.

«Выстрелы».

Я замер на полушаге. Григорьев тоже остановился, поднял кулак. Все застыли. Звук повторился, резкий, сухой треск. Потом ещё один. И ещё. Автоматная очередь, но не АК, так как звук был другой, суше, легче, с характерным стрёкотом.

— Откуда? — прошептал Орехов.

Григорьев прислушался. Звук шёл снизу, из глубины лестничного пролёта. К нему примешались крики, отрывистые команды на языке, который я узнал раньше, чем осознал.

— Немецкий, — произнёс Антонов тихо.

— Немцы, — подтвердил Григорьев, выглянув из-за угла. Потом резко отпрянул, прижался к стене. — Человек восемь. Форма полевая, серая, каски стальные. Вижу карабины и пару пистолетов-пулемётов. Стреляют вслепую. Похоже, они сами напуганы до усёру. Палят в туман.

— Фашисты, — проговорил Туркин, и в его голосе было столько изумления, что это прозвучало почти комично.

— Они здесь, они материальны, и они вооружены, — буркнул Григорьев. — Осипов, это твои временные наложения?

Я кивнул, сглотнув.

— Тульская область, осень сорок первого. Бои за подступы к Москве. Если поле выдернуло их оттуда…

— Мне плевать, откуда, — оборвал Григорьев. — Мне важно, что они стреляют в нашу сторону.

— Так и что будем делать? — спросил Антонов.

— А что делать? Не договариваться же с ними?

— Да нет, конечно. — Я просто…

— Ладно. Рыбаков, Орехов, на подавление. Туркин, Антонов, фланги. По команде.

Бойцы заняли позиции на лестничных пролётах, используя бетонные перила как укрытие. Рыбаков присел, поморщился от боли в рёбрах, но автомат держал твёрдо. Григорьев выглянул снова, оценил расстояние, обстановку.

— Огонь!

АК-12 захлопали короткими очередями. Звук резкий, сухой, гулкий в замкнутом пространстве лестничного колодца. Гильзы звякнули о бетон, покатились по ступеням, маленькие, латунные, поблёскивающие.

Снизу донеслись крики, глухие удары. Немецкие автоматы, MP40, застрочили в ответ. Пули зацокали по стенам, взбили бетонную пыль. Одна просвистела мимо моей головы, так близко, что я почувствовал ветерок на виске. Она ударилась о потолок, взвизгнула рикошетом.

Я упал на ступени, вжался в бетон, закрыл голову руками. Сердце бешено колотилось. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Мне хотелось стать маленьким, незаметным, вдавиться в пол и исчезнуть.

Григорьев рявкнул команду. Рыбаков и Орехов рванули вниз по лестнице, стреляя на ходу. Антонов прикрывал сверху, выцеливая одиночными. Туркин метнул гранату. Она звонко запрыгала по ступеням, и через секунду рвануло. Ударная волна ударила по ушам, оглушила. Бетонная пыль взметнулась, осела на лицо, набилась в глаза, в нос. Я закашлялся, глотая воздух, который стал горьким от пороховой гари.

Стрельба прекратилась. Тишина пришла не мягко, а обвалом, как будто кто-то выключил звук. Потом в этой тишине проступили мелкие звуки: шорох осыпающейся штукатурки, звон гильзы, которая ещё катилась по ступеньке, тяжёлое дыхание бойцов.

— Чисто! — крикнул Орехов снизу.

Я поднял голову, огляделся. Туман клубился, рассеивался. Бойцы стояли внизу лестницы, автоматы направлены вперёд. На полу лежали фигуры в серых полевых мундирах, в стальных касках. Восемь человек. Кровь растекалась под ними, тёмная, густая, настоящая. Пахло порохом, железом.

Григорьев спустился, подошёл к одному из тел, перевернул ногой. Лицо молодое, безусое, с округлым подбородком. Может быть, двадцать лет, может быть, меньше. Глаза открыты, бледно-голубые, остекленевшие. На петлице воротника, серебристая нашивка, знаки отличия вермахта.

— Мальчишка, — сплюнул под ноги Антонов, подойдя.

— Мальчишка, который пристрелил бы тебя, — ответил Григорьев ровно.

Он присел, подобрал с пола немецкий карабин, осмотрел, бросил обратно.

— Судаков, Осипов, сюда.

Я спустился, с трудом разгибая ноги. Ступени были скользкими от крови. Меня мутило, желудок сжимался, но я заставил себя идти. Судаков рядом, бледный как мел, с трещиной в левой линзе очков.

— Настоящие, — сказал Григорьев, ткнув пальцем в тело. — Не призраки. Кровь, кости, плоть. Железо, порох. Как это возможно?

Я попытался собраться с мыслями. Голова гудела, уши звенели после гранаты.

— Временная интерференция. Возможно, поле вытянуло их из сорок первого. Наложение. Суперпозиция состояний. Они оказались здесь в полной материальности, потому что плотность поля в этой точке, видимо, достаточно высока. В отличие от дружинников, которые были только тенями.

— Говори проще, — процедил капитан.

— Они реальные. Были реальные. Предполагаю, пока поле активно, оно может выдёргивать из других эпох не только образы, но и физические объекты. Людей. Животных. Всё что угодно.

Орехов сплюнул на пол, рядом с немецким телом.

— Суки фашистские. Даже через восемьдесят лет покоя не дают.

— Ты бы поаккуратнее сплёвывал, — предупредил Рыбаков, кивнув на карабин. — Ещё выскочат откуда-нибудь фриц.

— Пускай выскакивают, — огрызнулся Орехов. — Дедам обещал, внукам перескажу. Деды недобили, так я добью.

— Хватит трепаться, — оборвал Григорьев. — Потери?

— Туркин ранен, — ответил Антонов. — Пуля в правое плечо. Навылет.

Я обернулся. Туркин сидел, прислонившись к стене, зажимая плечо ладонью. Кровь сочилась между пальцев, капала на пол. Лицо у него стало землистым, губы побелели, но он не стонал, только дышал часто, как загнанный пёс.

— Аптечка, — бросил Григорьев.

Орехов достал аптечку, присел рядом с Туркиным. Быстро, уверенно разрезал рукав ножом, обнажил рану. Входное отверстие спереди, маленькое, аккуратное. Выходное сзади, рваное, побольше. Орехов обработал оба, наложил давящую повязку, вколол обезболивающее из шприц-тюбика. Движения отработанные, без суеты.

— Двигаться можешь? — спросил Григорьев.

Туркин кивнул, стиснув зубы. Поднялся, опираясь о стену. Правая рука висела. Автомат он перехватил левой, неловко, но крепко.

— Могу, товарищ капитан.

— Тогда вперёд. Осипов, сколько ещё?

Я попытался вспомнить схему. Уровень минус один, крыло Б. Мы почти дошли. Если лестница вывела нас правильно, камера R-14 должна быть рядом.

— Метров двадцать, может быть, тридцать. Через коридор направо.

Григорьев кивнул, двинулся вперёд. Мы последовали за ним, перешагивая через тела.

Мы вышли в коридор нижнего уровня, и почти сразу Рыбаков, шедший справа, замер и поднял руку.

— Контакт, — прошептал он. — Впереди, метров сорок.

Григорьев подал знак, и все прижались к стенам. Автоматы наизготовку, стволы вперёд. Я вжался в бетон рядом с Судаковым, стараясь дышать тише.

Из тумана проступили фигуры. Много фигур. Десятки.

Сначала я увидел лошадей. Они шли медленно, понуро, опустив головы. Копыта мягко стучали по полу, который был одновременно и бетоном, и утрамбованной дорогой. Всадники в тёмно-синих мундирах с красными эполетами, в высоких киверах с потускневшими кокардами. За конницей двигалась пехота, длинная колонна. Ружья на плечах, знамёна обвисшие, грязные, с золотыми орлами. Барабанщик бил в барабан, глухо, ритмично, как пульс умирающего.

— Что за… — начал Орехов и осёкся.

Французская армия. Я узнал мундиры по картинкам из учебников, по фильмам, по музейным экспозициям. Наполеоновская эпоха. Отступление из Москвы, может быть, тысяча восемьсот двенадцатый год. Лица солдат были серыми, измождёнными, обмороженными. Некоторые хромали, некоторых несли на самодельных носилках. Кавалерийский офицер в треуголке ехал впереди, спина прямая, взгляд пустой, устремлённый в никуда.

Колонна двигалась мимо нас, в двух-трёх метрах. Солдаты не смотрели на нас, не видели. Или видели, но не реагировали, слишком уставшие, слишком измотанные, чтобы удивляться чему бы то ни было.

Григорьев держал автомат наготове, ствол отслеживал движение колонны. Бойцы стояли неподвижно, но я видел, как побелели пальцы Антонова на цевье. Как Туркин, раненый, прижался к стене здоровым плечом и не моргал, глядя на проходящих мимо мертвецов из другого века.

Колонна шла минуты три, может, пять. Бесконечная, молчаливая, если не считать барабана и стука копыт. Потом хвост колонны истончился, последние фигуры стали прозрачными, растеклись, как дым, и пропали. Барабанная дробь затихла.

— Французы, — произнёс Антонов. — Наполеоновские. Я в фильме видел.

— Я уже и сам понял, — ответил Григорьев. — Кто-нибудь ещё хочет обсудить историю? Нет? Тогда двигаемся.

Но я заметил, что он задержался на секунду, глядя туда, где растворилась колонна. И что-то дрогнуло в его каменном лице, какая-то тень, которую он тут же загнал обратно под привычную маску.

Коридор свернул, и бетон перестал быть бетоном. Это произошло без щелчка, без вспышки. Просто в какой-то момент стена слева пошла рябью, и сквозь серую поверхность проступили обои. Не жёлтые, как в комнате отдыха, а свежие, с рисунком. Вертикальные полосы, бледно-зелёные и кремовые, с узким золотистым рантом на стыке. Пол под ногами стал деревянным, крашеным, коричневым, и половицы отозвались совсем другим звуком, когда ботинки Григорьева ступили на них.

Запах ударил сразу. Он был многослойным, как все запахи этого странного дня, но здесь слои складывались во что-то цельное, обжитое. Варёная картошка, укроп, подсолнечное масло со сковороды. Едва уловимый аромат хлеба, того самого, чёрного. И что-то ещё, сладковатое, может быть, компот из сухофруктов.

Григорьев не остановился. Он только чуть замедлил шаг, оценивая обстановку, и поднял кулак, приказывая группе держаться компактнее. Мы просто взяли и вошли в чужую жизнь.

Комната была небольшой, метров пятнадцать, с высоким, по довоенным меркам, потолком. Окно справа, занавешенное белой тюлью, пропускало мягкий дневной свет. На подоконнике стоял горшок с геранью, и цветы были ярко-алыми, живыми. У стены, напротив окна, возвышался массивный буфет тёмного дерева с резными дверцами и стеклянной горкой. За стеклом поблёскивали чашки с синим ободком. Сахарница на высокой ножке и пузатый молочник. Рядом с буфетом, на отдельной тумбочке, стоял патефон с раструбом, похожим на застывший цветок подсолнуха. На краю тумбочки лежала пластинка в бумажном конверте.

А посередине комнаты стоял стол. Обеденный, накрытый белой скатертью с вышивкой по краю. За столом сидели четверо.

Мужчина, лет тридцати, в светлой рубашке с закатанными рукавами, с ложкой, застывшей на полпути ко рту. Рядом женщина, его ровесница, в ситцевом платье в мелкий цветочек, с платком, повязанным на голове. Двое детей: мальчик лет восьми, стриженный под горшок, с веснушками на носу, и девочка помладше, лет пяти, с бантом в волосах, державшая кусок хлеба обеими руками.

На столе стояла эмалированная кастрюля с супом. Глубокая тарелка перед мужчиной была наполовину пуста. Рядом лежали нарезанные ломти хлеба на деревянной дощечке. Стеклянная маслёнка с куском сливочного масла внутри. Солонка.

Они увидели нас. Мужчина замер. Ложка дрогнула, и несколько капель бульона упали обратно в тарелку. Он медленно, очень медленно опустил руку и положил ложку на стол. Женщина прижала ладонь к груди и чуть подалась назад, прикрывая собой детей. Мальчик вытаращил глаза и застыл с приоткрытым ртом. Девочка инстинктивно прижала хлеб к груди, как будто мы могли его отнять.

Они смотрели на нас, и в их глазах читалось не просто изумление. Там был шок, глубокий, почти парализующий. Люди в странной одежде, в броне, с оружием, вышли из стены их квартиры. Из воздуха. Из ниоткуда. Это не укладывалось в голове. Этого не могло быть в начале двадцатых годов, да и ни в каком другом году, когда законы физики ещё имели значение.

Григорьев прошёл первым, в метре от стола, даже не повернув головы. Орехов за ним, бросив короткий взгляд на застывшую семью, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление, но он тут же отвёл глаза и уставился вперёд. Рыбаков пробормотал что-то неразборчивое. Антонов прошёл молча, как всегда.

Судаков задержал взгляд на патефоне. На его лице появилось странное выражение, смесь узнавания, как будто он видел нечто похожее в книге или фильме, но никогда вживую. Он поправил очки и ускорил шаг.

Туркин, раненый, с повязкой на плече, прошёл последним из бойцов. Он встретился глазами с мальчиком и чуть качнул головой, как будто хотел что-то сказать, но не решился.

Я шёл следом. Мои ноги ступали по деревянному полу, по чужой квартире, по чужому времени. Я посмотрел на полку над буфетом. Там стояли книги с потрёпанными корешками, шкатулка, маленькая керосиновая лампа и жестяная коробка. На коробке была надпись: «Печенье сахарное. Моссельпром». Буквы выцветшие, но ещё читаемые. Рядом лежал спичечный коробок с этикеткой, на которой была нарисована ласточка.

Я встретился глазами с женщиной. Она смотрела на меня, не мигая, и в её взгляде был безмолвный вопрос, на который у меня не было ответа. Я не знал, кто мы для неё. Призраки. Путешественники. Солдаты неведомой войны. Или, может быть, видение, которое сейчас растает вместе с туманом.

Я кивнул. Сам не знаю зачем. Просто кивнул, коротко, почти незаметно, как кивают соседям, проходя по лестничной клетке. Извините за беспокойство. Мы уже уходим. Всё будет хорошо.

Женщина не ответила, но мужчина, всё ещё бледный, сжимавший край стола, вдруг машинально кивнул в ответ. Чуть заметно. Рефлекторно. Как будто вежливость оказалась сильнее страха. Мальчик тоже дёрнул головой, подражая отцу, и его веснушки сморщились на переносице. Девочка просто смотрела, прижимая хлеб к груди. Нелепая ситуация.

— Приятного аппетита, — проговорил я.

— Спасибо, — ответил хозяин дома.

Я прошёл сквозь дальнюю стену. Вернее, прошёл туда, где она должна была быть, но вместо обоев снова увидел бетон, трубы, мигающие лампы. Запах варёной картошки сменился привычной горечью жжжёной проводки. Половицы под ногами снова стали бетонной плитой.

Коридор тянулся дальше. Григорьев уже ушёл вперёд. Группа перестраивалась. А у меня перед глазами всё ещё стояла та скатерть с вышивкой, та кастрюля с супом, тот спичечный коробок с ласточкой. И мальчик с веснушками, который кивнул мне в ответ.

Я не знал, что с ними стало потом. Вернулись ли они в своё время, когда поле схлопнулось. Доели ли суп. Вырос ли мальчик. Может быть, он потом рассказывал своим детям про странных солдат, прошедших через квартиру, и ему никто не верил. А может быть, он просто забыл. Так проще. Так всем проще.

— Осипов, не отставать! — послышался голос капитана.

Я догнал группу. Впереди темнел спуск на нижний уровень.

Коридор нижнего уровня был тесным, трубы тянулись вдоль потолка, гудели. Туман здесь поредел, голубой свет стал тусклым, мерцающим, как догорающая свеча. Стены не менялись, бетон оставался бетоном, и от этого стало чуть легче. Чуть.

Но воздух стал другим. Более плотным, вязким. Каждый шаг давался с усилием, будто я шёл через воду. Дыхание участилось, лёгкие не наполнялись до конца. Звуки стали глухими, растянутыми, как в замедленной записи.

Судаков поднял планшет, посмотрел на экран. Глаза расширились за треснувшими линзами.

— Метрика деформирована, — проговорил он. — Гравитационный градиент. Похоже, пространство вблизи генератора сжато или растянуто. Двадцать метров по карте могут оказаться длиннее.

— Насколько длиннее? — спросил Григорьев.

— Не знаю, — признался Судаков.

— Я тоже не знаю, — добавил я. — Но мы, кажется, близко. Должны быть близко. Если карта не врёт совсем.

— «Кажется», — процедил Григорьев. — «Должны быть». Учёные, мать вашу. Ладно, вперёд. Быстрее дойдём, быстрее закончим.

Мы шли. Шаги были тяжёлыми, как во сне, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места. Пол под ногами вздымался мелкими волнами, проваливался, поднимался снова. Коридор не менялся, но и не кончался. Одинаковые стены, одинаковые трубы, одинаковые плафоны ламп, погасших или мигающих. Мне казалось, что мы идём уже час, хотя прошло, наверное, минут пять. И расстояние, которое в обычное время не заняло бы и минуты, удлинилось из-за растянутого пространства.

От этого однообразия притуплялась бдительность. Организм, измученный перепадами температур и эпох, требовал передышки, и разум, вопреки инстинктам, начал верить, что последние метры до рубильника будут спокойными.

Антонов шёл справа, в двух шагах впереди меня. Он перешагивал через пучки кабелей, свисавших со стены, и что-то негромко говорил Туркину про магазин, про то, что надо бы перезарядиться на всякий случай. Туркин кивал, морщась от боли в плече.

Но вдруг пол под ногами Антонова пошёл рябью. Это произошло совершенно неожиданно. Бетонная плита, только что бывшая твёрдой, стала мягкой, податливой, как болотная жижа, и правая нога старшего сержанта ушла в неё по колено. Он попытался выдернуть её, но вторая нога тоже провалилась, и пол разверзся, расползаясь в стороны, открывая под собой не технический этаж, не подвал, а что-то совсем другое. Тьму. Влажную, тёплую, шевелящуюся тьму, из которой тянуло запахом сырой земли и разложения.

Антонов заорал дико, как животное, как кричит человек, у которого из-под ног уходит мир. Он взмахнул руками, попытался ухватиться за край провала, но пальцы соскользнули с гладкого бетона, и он начал уходить вниз. Автомат, висевший на ремне, задрался и ударил его прикладом по подбородку. Бронежилет, тяжёлый, набитый пластинами, тянул ко дну.

Рыбаков дёрнулся вперёд, но был слишком далеко. Орехов вскинулся, но замешкался на долю секунды, перехватывая оружие. Григорьев развернулся, уже бросаясь к провалу, но расстояние было непреодолимым. Туркин, раненый, вообще не мог двигаться быстро. Судаков застыл в недоумении.

Я оказался ближе всех. Я упал на живот, даже не думая, даже не успев испугаться, просто тело сделало то, что должно было сделать, пока разум ещё кричал где-то в глубине черепа, удивляясь моей глупости. Бетон ободрал рёбра. Я выбросил руки вперёд, в провал, и успел. Мои пальцы сомкнулись на запястье Антонова.

Рывок был чудовищным. Боец весил под сто килограммов, а с бронежилетом, с оружием, с подсумками, полными снаряжённых магазинов — все сто тридцать. Меня дёрнуло так, что плечи едва не вылетели из суставов. Я заскрипел зубами, упёрся локтями в край провала, но бетон крошился, и меня тащило следом. Ещё секунда, и мы оба уйдём в эту пасть.

Григорьев рухнул рядом. Я даже не заметил, как он преодолел эти несколько метров. Его руки, крепкие, как стальные тросы, ухватили Антонова за предплечье. Капитан упёрся коленом в край провала и рванул. Мышцы на его шее вздулись. Лицо побагровело.

— Тяни! — рявкнул он, и я тянул, хотя руки уже немели, а перед глазами плыли красные круги.

Антонов пошёл вверх. Сначала показалась грудь, потом пояс. Он скрёб ногами по стене провала, пытаясь найти опору.

И тогда из глубины, из влажной тьмы, вылетело оно. Сначала я увидел челюсти. Две изогнутые, зазубренные половинки, которые раскрылись, как капкан, обнажая внутреннюю полость, усеянную мелкими, загнутыми внутрь шипами. За челюстями, уходя в темноту, тянулось сегментированное тело, толстое, мясистое, покрытое редкими жёсткими волосками и слизью. Существо выбросило себя из земли, как пружина, целясь в ноги Антонова. Челюсти щёлкнули в сантиметре от его ботинок, сомкнулись, захватив пустоту, и существо, не встретив добычи, ушло обратно в нору с влажным, чавкающим звуком. Лишь комья земли и мелкие камешки посыпались вниз, в темноту, откуда ещё несколько секунд доносился удаляющийся шорох.

Мы выволокли Антонова наверх. Он перекатился на спину, дыша тяжело, с хрипами, глядя в потолок невидящими глазами. Лицо было белым как мел. Губы тряслись. Он попытался что-то сказать, но не смог.

Григорьев поднялся, упёр руки в колени, тяжело дыша. Потом выпрямился и посмотрел на провал. Пол уже стягивался, края дыры смыкались, бетон твердел, возвращая себе прежнюю форму. Через несколько секунд на том месте не осталось и следа. Только ровный, гладкий пол.

— Что за хрень это была? — спросил Орехов.

Никто не ответил. Григорьев перевёл взгляд на меня. Я всё ещё лежал на животе, не в силах разжать пальцы, которые продолжали сжимать воздух. Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Не благодарность, нет. Скорее переоценка. Как будто он впервые заметил, что я существую.

— Вставай, Осипов, — приказал он. — Вставай.

Я поднялся. Руки дрожали. Я не мог их унять, как ни старался. Антонов, пошатываясь, поднялся с помощью Туркина и Орехова. Он встретился со мной глазами и коротко, сухо кивнул. Один раз. Этого было достаточно.

Мы двинулись дальше. А через двадцать метров коридор кончился.

— Пришли, кажется.

Дверь. Металлическая, тяжёлая, с облупившейся краской и маркировкой «R-14» на табличке. Красный огонёк замка не горел, питание, видимо, отключилось.

— Здесь, — выдохнул я с облегчением. — Это здесь.

Григорьев рванул дверь, она подалась со скрипом, тяжёлая, ржавая, давно не открывавшаяся. Мы ввалились внутрь.

Камера была небольшой, метров пять на пять. Низкий потолок, стены покрыты инеем, воздух морозный, с привкусом металла. В центре стояла приборная панель, старая, советского образца, с рядами тумблеров, индикаторов, круглых вольтметров в потемневших корпусах. Провода, толстые, в серой резиновой изоляции, тянулись от панели к потолку и исчезали в кабельных лотках. На стене, рядом с панелью, большой рубильник красного цвета с надписью «АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ».

— Чё такое здесь всё ржавое? — спросил Антонов.

— Искусственно состаренное, — предположил я. — Возможно, из-за аномалии.

Судаков бросился к панели, начал осматривать. Пальцы бегали по тумблерам, проверяли соединения. Он подключил планшет через переходник, экран засветился, побежали строчки данных.

— Питание есть, — проговорил он. — Цепь замкнута. Рубильник активен. Можно отключать, но мне нужно две минуты на синхронизацию, чтобы не было скачка в обратном контуре. Если просто дёрнуть, может выбить предохранители на всех уровнях, и мы останемся без аварийного света.

— Две минуты, — повторил Григорьев. — Работай.

Он расставил бойцов. Рыбаков и Орехов у двери, стволы в коридор. Антонов внутри, контролирует периметр. Туркин, бледный, с повязкой на плече, осел на пол в углу, прислонив автомат к стене.

Я стоял рядом с Судаковым, смотрел, как он работает. Руки техника перестали дрожать, когда он занялся делом. Знакомые операции, понятные схемы. Здесь он был на своей территории.

Прошло, может быть, полминуты. Судаков переключал тумблеры, сверялся с планшетом, бормотал что-то под нос. Индикаторы мигали, перестраиваясь.

Из коридора донёсся звук. Шаги. Быстрые, лёгкие, бегущие. И что-то ещё, тяжёлое, за ними, стук и скрежет когтей по бетону.

Рыбаков вскинул автомат.

— Контакт!

Из тумана вылетела фигура. Не солдат, не призрак, не чудовище. Девушка. Она влетела в дверь на полном бегу, задела Рыбакова плечом, споткнулась, упала на колени, проехала по полу. Вскочила, отползла к дальней стене, вжалась в неё спиной. Глаза огромные, золотистые, с вертикальными зрачками, расширенными от ужаса. Рот открыт, дыхание рваное, хриплое.

Она была высокой, метр восемьдесят пять, может быть, чуть выше. Стройная, длиннорукая, длинноногая. Кожа бледная, с лёгким перламутровым отливом. Волосы белые, длинные, растрепавшиеся, светились в полумраке слабым свечением, как фосфорная краска. Под кожей, у висков и на шее, проступали тонкие светящиеся линии, бледно-голубые, пульсирующие. Одежда, если это можно так назвать, обтягивала тело, серая, с гексагональной текстурой. На боку и бедре ткань была разорвана, и я увидел, что разрывы затягиваются сами, медленно, нитка за ниткой, как заживающая рана. Вообще, девушка больше всего напоминала эльфийку.

Она что-то закричала. Быстро, отрывисто, на языке, которого я никогда не слышал. Слова были короткие, с гортанными согласными и долгими гласными, похожие на пение, но изломанное, панического. Она показывала рукой на дверь, на коридор, откуда пришла.

— Закрыть дверь! — заорал Григорьев.

Орехов и Рыбаков рванулись к двери, но не успели.

В проём сунулась голова. Она была размером с письменный стол. Вытянутая, с длинной узкой мордой, покрытая мелкой чешуёй, серо-зелёной, влажно блестящей. Пасть приоткрыта, и в ней были зубы, загнутые, длинные, жёлтые, каждый с палец. Глаза, по одному с каждого бока головы, круглые, с вертикальным зрачком. Не золотистые, как у девушки, а мутно-жёлтые, тупые, голодные. Из ноздрей вырывались облачка пара.

Существо протискивалось в дверной проём. Шея, толстая, мускулистая, покрытая складками кожи, двигалась из стороны в сторону. Когти скребли по металлическому косяку, оставляя глубокие борозды. Оно было огромным, и в дверь пролезала только голова и часть шеи, но этого хватало, чтобы заполнить проём целиком.

— Огонь! — крикнул Григорьев.

Рыбаков и Орехов стреляли почти в упор. Пули впивались в морду, в шею, в чешую. Существо взревело, оглушительно, утробно. От этого рёва завибрировали стены и зазвенели стёкла приборов на панели. Оно дёрнулось назад, снова сунулось вперёд, разинуло пасть. Зубы щёлкнули в воздухе, и я увидел розовую, мясистую глотку, и почувствовал запах, горячий, тухлый, запах падальщика, от которого выворачивало наизнанку.

Антонов шагнул вперёд, сунул ствол прямо в раскрытую пасть и дал длинную очередь. Задняя стенка глотки разлетелась бурыми клочьями. Существо захрипело, дёрнулось, забилось. Голова ударилась о косяк, скрежетнула, отдёрнулась. Когти ещё раз царапнули металл, потом ослабли. Тело обмякло, голова свесилась, пасть раскрылась, и из неё потекла густая, тёмная жидкость. Кровь.

— Дверь! — рявкнул Григорьев.

Орехов и Рыбаков навалились на створку, оттолкнув мёртвую голову. Она сползла, упала, осталась лежать в проёме. Дверь закрыли, насколько смогли, голова мешала, но проём сузился. Орехов привалился спиной, держал.

— Этого ещё не хватало, — прохрипел Рыбаков. — Что это было? Крокодил?

— Похоже на рептилию, — произнёс я.

Голос сильно дрожал. Я не мог его унять.

— Хищную. Я не знаю, из какого периода. Но она гналась за ней.

Я указал на девушку.

Незнакомка сидела у дальней стены, поджав ноги, обхватив колени руками. Лицо спрятано, волосы свисали, чуть закрывая лицо с правильными чертами. Тело дрожало, и светящиеся линии на её коже пульсировали быстро, лихорадочно.

Григорьев подошёл к ней, навис.

— Кто ты? — спросил он громко. — Ты понимаешь меня?

Она подняла лицо. Глаза мокрые, золотистые радужки горели ярко, зрачки сузились от света. Она снова заговорила, быстро, непонятно, тем же музыкальным, ломаным языком. Жесты, указывающие на дверь, на себя, на нас. Она показывала открытые ладони, поворачивала их вверх, вниз, прижимала к груди. Что-то объясняла, умоляла, просила.

— Ни черта не понимаю, — пробурчал Григорьев. — Осипов, ты что-нибудь разбираешь?

— Нет, — ответил я. — Это не похоже ни на один известный мне язык. Даже отдалённо. Структура другая, фонетика другая. Это… может быть, язык, который ещё не существует.

— Она из будущего, что ли? — спросил Орехов от двери.

— Возможно. Посмотрите на неё. Кожа, глаза, эти линии под кожей. Одежда, которая восстанавливается сама. Это явно не наша эпоха.

— Или она мутант, — предположил Рыбаков.

— Или инопланетянка, — добавил Туркин из угла, и в его голосе была не ирония, а искренняя растерянность. — Откуда-нибудь с Марса или дальше.

Девушка глядела на нас, переводя взгляд с одного лица на другое. Когда она посмотрела на Григорьева, что-то в её глазах дрогнуло, и она чуть отпрянула, вжалась в стену плотнее. Потом её взгляд нашёл меня, задержался. Я не знаю, почему. Может быть, потому, что я единственный из всех не держал оружия. Может быть, потому, что у меня лицо было не командирское, не жёсткое, а обычное, испуганное. Такое же, как у неё.

Она чуть подалась в мою сторону. Совсем немного, сантиметров на десять, но я заметил.

— Судаков, сколько ещё? — бросил Григорьев, не поворачиваясь.

— Минута, — ответил техник. — Может быть, меньше. Последовательность почти введена.

— Шевелись давай!

Григорьев снова повернулся к девушке. Присел перед ней на корточки, и от этого стал не менее, а даже более пугающим, потому что его лицо оказалось вровень с её лицом, и глаза, серые, холодные, оказались близко.

— Откуда ты? — спросил он медленно, раздельно, как будто это могло помочь. — Кто ты такая.

Она смотрела на него, и я видел, что ей страшно. По-настоящему страшно. Не как от того хищника, от которого она бежала, а совсем иначе. Она боялась человека, который обладал разумом и держал в руках оружие.

Девушка снова заговорила, гораздо тише, медленнее. Повторяя какие-то слова, показывая на себя, на стены, на потолок. Одно слово повторялось чаще других, что-то вроде «тэйли» или «тэйри», и она прижимала ладонь к груди, когда говорила его. Имя, может быть.

— Тэйри? — спросил я. — Тебя зовут Тэйри?

Она посмотрела на меня. Глаза расширились. Она кивнула, быстро, порывисто, и повторила, указывая на себя.

— Тэйри.

Потом показала на меня, вопросительно.

— Осипов, — представился я, и чуть помедлив добавил: — Алексей.

— А-лек-сей, — повторила она, медленно, пробуя слово.

Акцент был странный, мягкий, с придыханием на каждом слоге.

— Глупое ты существо.

Григорьев поднялся, отошёл. Я видел, что он не считает девушку угрозой, но и доверять не собирается. Он контролировал, и только.

Тэйри подтянула колени к груди, обхватила их руками. Линии на её коже стали пульсировать медленнее, ровнее. Она больше не дрожала, но напряжение никуда не делось. Каждый раз, когда кто-то из бойцов делал резкое движение, она вздрагивала. И каждый раз её взгляд возвращался ко мне.

Я не знал, что с этим делать. Я не герой, не спаситель. Я лаборант, который калибрует датчики и таскает коробки. Но она смотрела на меня, как на единственного человека в комнате, который не собирается ей навредить. И, наверное, в какой-то мере она была права.

— Судаков! — рявкнул Григорьев.

Наша гостья подпрыгнула на месте от испуга.

— Готово! — крикнул техник. — Рубильник синхронизирован. Можно отключать. По вашей команде, товарищ капитан.

Григорьев оглядел камеру. Бойцов, раненого Туркина, Судакова у панели, меня, девушку.

— Осипов, — спросил он. — Когда техник дёрнет рубильник, что произойдёт?

— Поле должно коллапсировать, — ответил я. — Питание прекратится, генератор остановится, деформация метрики свернётся. Теоретически, всё должно вернуться в норму. Временные наложения исчезнут. Всё, что было вытянуто из других эпох, вернётся обратно.

— Теоретически, — повторил Григорьев.

— Да, — сказал я. — Теоретически. Я не могу гарантировать. Никто не может.

— А эта? — кивнул на Тэйри капитан. — Она тоже вернётся?

— Скорее всего.

Григорьев помолчал.

— Тогда делай, — бросил он Судакову.

Техник кивнул, положил руку на рубильник. Красная краска облупилась под его пальцами.

Тэйри вдруг вскочила. Сказала что-то, быстро, тревожно. Протянула руку, как будто хотела остановить, но не к Судакову. Ко мне. Она смотрела на меня, и в её глазах был не страх, а что-то другое, что я не мог прочесть, что-то отчаянное.

— Да сядь ты, дура! — рявкнул Григорьев. — И расслабься. Скоро дома окажешься!

Капитан попытался ухватить её за плечо, но девушка ловко вывернулась, отскакивая.

— Запускаю!

Судаков дёрнул рубильник вниз. Щелчок. Мир вздрогнул. Не оборвался, не погас, а вздрогнул, как струна. Пол ушёл из-под ног, качнулся, вернулся на место. Свет мигнул, погас, вспыхнул снова. Гул, который я уже перестал замечать, низкий, вибрирующий, постоянный, оборвался. И в наступившей тишине стало слышно, как звенит воздух, как трещат стены, как что-то огромное и невидимое сворачивается, складывается, схлопывается.

Мир вздрогнул. Меня толкнуло. Не физически, не руками, а чем-то изнутри, какой-то силой, которая не имела названия. Я почувствовал рывок, как будто кто-то схватил меня за голову и потянул. Ноги оторвались от пола. Я закричал, но звука не было, так как он остался где-то позади, в комнате, которая уже отдалялась, расплывалась, теряла очертания.

Тэйри была рядом. Я не видел, когда она оказалась рядом, но она была здесь, и её рука сжимала моё запястье. Или моя рука сжимала её. Я не знал. Глаза её были прямо передо мной, золотые, огромные, испуганные, и в них отражался свет, которого больше нигде не было.

Меня тянуло за ней. Поле коллапсировало, и она возвращалась в своё время, и я, зацепленный за неё, как обломок, захваченный волной, летел следом. Я видел, как диспетчерская расплывается, как Григорьев рвётся вперёд, хватает воздух, кричит что-то беззвучное. Как Судаков отшатывается от панели. Как Рыбаков поднимает автомат, не понимая, в кого целиться. А потом всё исчезло. Свет. Тьма. Ни того, ни другого. Что-то между. Долго или мгновение. Я не знал. Время перестало иметь значение, и в этом была своя жуткая ирония.

Меня буквально оторвало от пола и швырнуло головой куда-то в крутящуюся трубу, которая принялась кидать из стороны в сторону. Я закричал, желая остановить этот безумный полёт, но ничего не мог сделать.

И в этот момент я увидел, как мелькают различные картины, которые были, или которые только будут? Трудно было так сказать сразу.

Я наблюдал, как вырастают деревья и угасают, а на их месте появляются другие, молодые и сразу же стареющие. Дома, различных форм поднимались к небесам, перестраивались, убегая к горизонту.

Мимо метнулись силуэты, то ли люди, то ли небоскрёбы. День и ночь сплелись в серый вихрь. Промелькнуло крыло самолёта, тут же растворившись в дожде. Меня крутило, швыряло, лишая опоры, пока твёрдое не ударило в затылок. И я потерял сознание.

Часть вторая.

Берег

Я проснулся. Какое-то время просто лежал на чём-то уютном, тёплом. Свет падал на лицо, ровный, мягкий, без резкости. Я вдохнул. Воздух чистый, свежий, с лёгким цветочным привкусом, какого я никогда не чувствовал. Ни пыли, ни бетона.

Открыл глаза. Надо мной потолок, но не бетонный. Он светился изнутри, ровным, тёплым, молочно-белым сиянием, как утренний свет сквозь матовое стекло. Стен не было. Вернее, они были, но прозрачные, почти невидимые, и сквозь них в комнату вливался свет, зеленоватый, живой, пронизанный движением.

Я сел. Голова не болела. Ничего не болело. Тело чувствовало себя отдохнувшим, будто я проспал сутки, а не…

«А сколько я вообще провалялся?»

Комната была небольшой, с высоким потолком. Пол тёплый, гладкий, приятный на ощупь, похожий на полированное дерево, но не дерево. Мебель была странной, обтекаемой, без углов и стыков, будто выросшей из пола единым целым. Кровать, на которой я лежал, была такой же, часть комнаты, часть стены, не отдельный предмет. Цвета мягкие, приглушённые, перетекающие друг в друга. Зеленоватый, голубой, тёплый серый.

На мне была другая одежда. Не мой комбинезон, а что-то лёгкое, свободное, светлое. Ткань на ощупь напоминала хлопок, но была тоньше и мягче, и слегка переливалась, когда я двигался.

В комнату вошла Тэйри. Она несла что-то в руках. Чашу, наверное, или сосуд, округлый, без ручки. Увидев, что я сижу, остановилась. Улыбнулась. Улыбка осторожная, неуверенная, но тёплая.

— Ты выспался? — спросила она.

По-русски. С акцентом, мягким, певучим, но по-русски. Слова легли правильно, интонация почти верная.

Я несколько секунд просто смотрел на неё. Волосы распущены, падали на плечи и ниже, белые, едва заметно светящиеся. Одежда лёгкая, струящаяся, цвета морской волны. Линии на висках и шее пульсировали медленно, ровно, спокойно. Она была красивой, но не так, как бывают красивы женщины моего времени. Совсем иначе. Как будто кто-то взял человеческие черты и слегка изменил пропорции, удлинил, утончил, добавил чего-то, чему я не знал названия.

— Выспался, — ответил я.

Голос мой оказался хриплым, как после долгого молчания.

— Сколько я спал?

— Долго, — ответила она и поставила сосуд на поверхность, которая выросла из стены по её лёгкому жесту. — Ты был… истощён. Тело и разум. Я лечила.

— Лечила?

— Восстановление. Ты сильно ударился головой. У нас есть…

Она замолкла, подбирая слово.

— способы. Помогать телу исправить себя.

Я потёр лицо ладонями. Щетины не было. Подбородок гладкий. Я провёл рукой по голове, волосы на месте, чистые, мягкие. Кто-то позаботился обо мне, пока я был без сознания. Переодел, привёл в порядок. Мне стало неловко.

— Мне снился сон, — припомнил я. — Я был снова дома. На объекте. Коридоры, бетон, лампы дневного света. Крылов отчитывал меня за калибровку.

Тэйри наклонила голову, как птица.

— Дома, — повторила она. — Ты скучаешь.

Это не было вопросом. Я не стал отвечать. Не знал, что ответить. Скучаю ли я по однушке в общаге? По бетонным стенам, по тусклым лампам, по растворимому кофе и пожелтевшим обоям? По начальнику, который не читает мои отчёты? По работе, где я мальчик на побегушках? Или по самому факту, что там я знал, кто я, где я, и что будет завтра? Определённо, нет.

Я встал. Тело слушалось хорошо, легко. Босые ноги коснулись тёплого пола. Я подошёл к прозрачной стене и посмотрел наружу.

Город лежал внизу. Нет, даже не город, а что-то, для чего в моём языке не было слова. Здания, высокие, изящные, плавных форм, вырастали не из земли, а как будто из неё, являясь её продолжением. Между ними зеленели деревья, настоящие, огромные, с раскидистыми кронами, и здания обвивали их стволы, встраивались в ветви, становились частью леса. Или лес становился частью города. Трудно было понять, где кончается одно и начинается другое.

Вода текла повсюду. Ручьи, каналы, водопады, маленькие, декоративные или просто естественные, сбегали по стенам зданий, журчали меж корней. Воздух был прозрачным, чистым, без смога, и свет падал сверху, мягкий, золотистый, от солнца, которое стояло высоко в небе, ярком, голубом, с лёгкими облаками.

Люди двигались внизу. Далеко, но я различал фигуры, высокие, стройные, в светлых одеждах. Они шли, разговаривали, сидели на траве у воды. Никто не суетился, не спешил. Никто не кричал. Мне показалось, что я слышу музыку, далёкую, тихую, переливающуюся.

Передо мной открывался мир, в котором природа и человеческое жильё не враждовали, а сосуществовали. Дополняли. Усиливали друг друга.

Я стоял и смотрел. Долго. Может быть, минуту, может быть, пять.

Тэйри подошла, встала рядом. Не вплотную, а на расстоянии, но я чувствовал её присутствие, лёгкое тепло, едва уловимый аромат, цветочный, незнакомый.

— Красиво, — вздохнул я.

— Да, — ответила она. — Мы долго строили. Много поколений. Не здания. Гармонию.

Я повернулся к ней.

— Какой сейчас год?

Она задумалась, подбирая слова.

— По вашему… счислению… три тысячи шестьсот двенадцатый. Примерно. Мы считаем время иначе.

Полторы тысячи лет. Меня отнесло на полторы тысячи лет вперёд. Я стоял у окна в мире, который не должен был меня знать, одетый в чужую одежду, на тёплом чужом полу, рядом с женщиной, чей язык я начал понимать, кажется, только потому, что она научилась моему.

— Как ты выучила русский? — спросил я.

Она коснулась виска, где пульсировала линия.

— Интерфейс. Нейронная связь. Я… слушала тебя, пока ты спал. Ты говорил во сне. Много говорил. Интерфейс анализировал, строил модель языка. Потом я учила. Быстро. Но ещё не всё понимаю. Некоторые слова… трудные.

— Ты анализировала, что я бормотал без сознания? — переспросил я и, кажется, улыбнулся, впервые за очень долгое время.

— Не бред, — возразила она серьёзно. — Язык. Культура. Мышление. Ты очень… интересно думаешь. Быстро. Хаотично. Ярко.

Я не знал, комплимент это или диагноз.

— Тэйри, — произнёс я, — я не смогу вернуться, верно?

Она не ответила сразу. Отвела взгляд, посмотрела в окно. Линии на её коже пульсировали чуть быстрее.

— Я не знаю, — проговорила она наконец. — Честно. Временная физика… даже для нас это сложно. Мы не путешествуем во времени. То, что случилось, авария. Поле захватило меня, выбросило в ваше время. Я бежала. Испугалась. Там, в вашем здании, было столько… слоёв. Столько эпох. Животные, люди, холод, жар. Я не понимала, где я. А потом тот зверь погнался за мной, и я побежала к ближайшему свету, к вашей двери. И тот страшный человек с оружием…

Она замолчала, и я увидел, что вспоминать ей тяжело, когда речь зашла о капитане.

— У нас нет таких людей. Нет оружия. Нет… этого взгляда. Я не знала, что так бывает. Что человек может так смотреть на другого человека. Это было страшнее зверя. Зверь просто хотел убить. А он… он решал.

Я был согласен. Для идеального общества, которое, по-видимому, не знало что такое военные — это действительно могло показаться страшным. То, что для одних кажется нормой, для других, по меньшей мере, может быть странным.

— А потом поле схлопнулось, — продолжила она тише, — и я вернулась. И ты… ты оказался рядом. Я держала тебя. Или ты меня. Поле свернулось, и ты оказался здесь. В моём времени. Я не планировала. Не хотела забирать тебя. Просто… так вышло.

— Просто так вышло, — повторил я.

— Да, — посмотрела она на меня, и в её золотых глазах было столько вины, что мне стало не по себе. — Прости. Я…

— Не извиняйся, — попытался успокоить её я. — Ты не виновата.

Она кивнула, но я видел, что не поверила. Или поверила, но всё равно чувствовала себя виноватой. Знакомое чувство. Я его хорошо знал.

Мы стояли у окна, глядя на мир, который отстоял от моего времени на полторы тысячи лет. На деревья, которые росли сквозь здания. На воду, которая текла повсюду. На людей, которые не спешили и не воевали.

Я потянулся, расправил плечи. Мышцы отозвались приятным теплом, тело чувствовало себя лучше, чем когда-либо, словно эти полторы тысячи лет каким-то образом сбросили с меня груз, который я даже не замечал раньше.

Солнце стояло высоко. Ветер шевелил кроны деревьев за прозрачной стеной. Где-то далеко звучала музыка, тихая, переливающаяся, похожая на колыбельную.

— Покажешь мне? — спросил я.

— Что?

— Всё. Свой мир. Деревья, город, людей. Как вы живёте. Зачем живёте.

Тэйри улыбнулась. Не осторожно, как раньше. Широко, открыто, и от этой улыбки линии на её коже вспыхнули ярче, на мгновение, и погасли.

— Покажу, — кивнула она. — Идём. Тебе здесь понравится.

Она протянула руку. Я взял её. Пальцы тёплые, гладкие, крепкие.

Мы вышли из комнаты, держась за руки, и мир, огромный, незнакомый, невероятный, открылся передо мной, как первая страница книги, которую мне только предстояло прочитать.

КОНЕЦ