Бэлла Арнульфовна

Бэлла Арнульфовна не шла по улице — она по ней плыла, как тяжелый, богато украшенный фрегат, вошедший в тихую гавань провинциального городка. В ее облике все дышало эпохой, которой давно не существовало: от монументальной прически цвета «вороново крыло с отливом», скрепленной тремя янтарными шпильками, до массивного ридикюля, в котором, казалось, можно было найти оригинал Декларации независимости и полкило свежей краковской колбасы.

Ей было глубоко за шестьдесят, но возраст в отношении Бэллы Арнульфовны был понятием сугубо географическим, а не хронологическим. Она была консерваторией в миниатюре, ходячим сводом правил хорошего тона и главным кошмаром местной интеллигенции. Бэлла Арнульфовна преподавала вокал.— Деточка, — говорила она очередному юному дарованию, прижимающему к груди нотную папку, — то, что вы сейчас издали, — это не си-бемоль. Это звук страдающего дивана, который пытаются вынести через узкий дверной проем. Давайте еще раз, и, умоляю вас, вспомните, что у вас есть не только рот, но и душа.

Дарования трепетали. Родители дарований крестились и исправно платили за уроки. Бэлла Арнульфовна была неподкупна, строга и пахла духами «Красная Москва», которые она умудрялась доставать в каких-то подпольных закромах вечности.

Ее квартира на третьем этаже старого дома с лепниной была музеем ушедшего величия. Огромный рояль «Беккер» занимал половину гостиной. На нем, как на алтаре, лежали пожелтевшие партитуры. На стенах висели портреты строгих мужчин в сюртуках и женщин с грустными глазами. Сама Бэлла Арнульфовна утверждала, что ее дед служил при дворе, правда, не уточняла, при каком именно и в каком качестве. Но манеры! Манеры не оставляли сомнений: если бы революция знала, с кем ей придется иметь дело в лице Бэллы Арнульфовны, она бы трижды подумала.

Однако у этой монументальной женщины была одна тайная, тщательно скрываемая слабость. Она обожала детективы. Не те изящные английские романы, где убийцу вычисляют за чашкой чая с бергамотом, а самые что ни на есть ядреные, в мягких обложках, с названиями вроде «Кровавый след инкассатора» или «Петля для майора».

Каждую пятницу, убедившись, что последний ученик покинул класс, Бэлла Арнульфовна плотно занавешивала шторы, наливала в фарфоровую чашечку крепкий чай, доставала из тайника за портретом Чайковского копеечную книжку и погружалась в мир криминальных разборок.

В ту злополучную среду мир музыки и мир криминала столкнулись лицом к лицу.
Бэлла Арнульфовна возвращалась из гастронома, неся в сетке-авоське пачку соды, три лимона и завернутый в пергамент кусок телятины. В подъезде было непривычно темно — кто-то выкрутил лампочку. Она уже занесла ногу над первой ступенькой, как вдруг из темноты раздался шорох, а затем — отчетливый, приглушенный полушепот:— Слышь, Вась, шухер. Старуха прет. Давай шлепай отсюда, пока не срисовала.

Бэлла Арнульфовна замерла. Сердце ее, воспитанное на Верди и Рахманинове, сделало крутое пике, но тут же вернулось в ритм марша. Опыт чтения «Петли для майора» подсказал: паника — друг преступника.

— Кто здесь? — громовым контральто спросила она, заставив осыпаться штукатурку с потолка. — Выйдите на свет! Точнее, покажитесь в проеме двери!

Из темноты угла у почтовых ящиков нехотя соткались две фигуры. Это были местные неприкаянные юноши — Колька и длинный Васька, известные всему двору своей тягой к легкому алкоголю и мелкому хулиганству. В руках у Кольки что-то тускло блеснуло. Это был ломик. Они явно прицеливались к замку подвала, где дворник Михалыч хранил запасы казенного инструмента и свой велосипед.

— Ой, Бэлла Арнульфовна... — промямлил Колька, пытаясь спрятать ломик за спину, что при его комплекции было физически невозможно. — А мы тут это... проводку проверяем. Электрики мы.

Бэлла Арнульфовна сделала шаг вперед. Сетка с телятиной качнулась, как маятник судьбы.

— Электрики? — переспросила она с леденящим душу сарказмом. — Из какого же ведомства, позвольте узнать? Из ведомства топора и плахи? Молодые люди, ваш воровской жаргон выдает вас с головой. «Шухер», «срисовала»... Какое убожество словарного запаса! Какое падение нравов! Василий, почему вы сутулитесь? У вас же грудная клетка зажата, вы никогда не сможете взять даже чистую «соль» первой октавы!

Васька от неожиданности выпрямился и прижал руки к швам.

— Извините... — пискнул он.
— Не извиню! — отрезала Бэлла Арнульфовна. — Николай, положите этот вульгарный инструмент на подоконник. Живо!

Ломик с грохотом опустился на крашеный подоконник. Колька и Васька стояли перед пожилой учительницей вокала, как напроказившие первоклассники перед директором школы. Сила авторитета Бэллы Арнульфовны была такова, что им даже не пришло в голову просто убежать.

— Итак, — продолжила она, поправляя янтарную шпильку. — Вместо того чтобы развивать свои духовные потребности, вы занимаетесь банальным мародерством. Какое ничтожество. Марш за мной.

— Куда? — испуганно спросил Колька. — В милицию?

— В милиции из вас сделают лишь дипломированных рецидивистов, — величественно произнесла Бэлла Арнульфовна, поднимаясь по лестнице. — А я попробую сделать из вас людей. Ну, или хотя бы приличных слушателей. Марш, я сказала!

Через десять минут Колька и Васька сидели на краешке бархатного дивана в гостиной. Перед ними стояли две чашки чая и тарелка с сушками. Сама хозяйка сидела за роялем.— Слушать внимательно, — скомандовала она. — Это Моцарт. Реквием. «Lacrimosa». День слез. Это то, что ждет ваши души, если вы продолжите свой скорбный путь по подвалам.

Она ударила по клавишам. Мощный, трагический аккорд заполнил комнату. Бэлла Арнульфовна играла страстно, вкладывая в музыку всю свою нерастраченную педагогическую ярость и сюжеты прочитанных детективов. Она пела, и ее голос вибрировал, заставляя хрусталь в серванте тихо подпевать в тон.

Колька смотрел на свои грязные ногти и чувствовал, как внутри него просыпается что-то странное, похожее на стыд. Васька же, завороженный движением ее пухлых, усыпанных кольцами пальцев, приоткрыл рот.

Когда затих последний аккорд, в комнате повисла тяжелая, густая тишина. Бэлла Арнульфовна медленно опустила руки на колени и повернулась к гостям.

— Ну? — спросила она. — Что вы чувствуете?

— Красиво, блин... — тихо сказал Васька. — Прям за душу берет. Как будто в кино, когда главного героя убивают, а дождь идет.

Бэлла Арнульфовна удовлетворенно кивнула.— Не «блин», Василий, а «потрясающе». Но для начала сойдет. Образное мышление у вас есть. Завтра в шесть вечера жду вас обоих здесь. Будем учить правильную артикуляцию и читать Чехова. Если не придете — я найду вас через Сашу-Цыгана, начальника вашего района. Я знаю, где он берет краденые запчасти, у меня кузен в прокуратуре.

Юноши сглотнули. О кузене в прокуратуре Бэлла Арнульфовна, конечно, сочинила — этот сюжетный ход она подсмотрела в книжке «Оперативный псевдоним», — но эффект был достигнут.

— Придем, Бэлла Арнульфовна. Обязательно придем, — пообещал Колька, осторожно ставя чашку на блюдце.

Когда за ними закрылась дверь, Бэлла Арнульфовна тяжело вздохнула, подошла к зеркалу и поправила прическу. Затем она вытащила из-под подушки кресла потрепанный том «Бандитского Петербурга», устроилась поудобнее и прошептала под нос:
— Ну и контингент... Абсолютное отсутствие вкуса. Придется переучивать.

И город спал спокойно. Потому что на страже его культуры и порядка стояла она — Бэлла Арнульфовна, женщина-фрегат, способная разбить любой шторм силой одного лишь правильного си-бемоля.