Заимствования в Мастере и Маргарите

Исследователями творчества М.А. Булгакова подмечено: фантазия писателя нередко разыгрывалась в том случае, когда в поле его зрения попадал некий внешний фактор или импульс, придававший ей, фантазии, неожиданное развитие. Иногда такого рода фактор или импульс приводил к созданию своеобразного сюжетного хода или - предположительно! - к зарождению замысла нового произведения.

Одним из примеров сказанному служит сцена из романа советского писателя-фантаста Александра Беляева "Властелин мира" (1926). В 20-30 годы прошлого века жанр научной фантастики переживал в Советской России бурный подъем, и не прошел мимо Михаила Афанасьевича, также испытавшго свое перо если не вполне в этой области, то рядом с ней (пьесы «Багровый остров», 1924, «Иван Васильевич», 1934-1935,  и ряд других; повести «Роковые яйца» и «Собачье сердце», обе - 1925) - в сфере "околонаучной фантазии".

На мой взгляд, беляевская "Голова профессора Доуэля" (1925) повлияла на разработку образа Берлиоза в "Мастере и Маргарите": лишенные тел, головы обоих персонажей воскресают, хотя и на разное время; Доуэль видит, что на прозекторском столе лежит его обезглавленный труп с вскрытой грудной клеткой, из которой извлечено сердце, в то время как перед глазами читателей романа М.А. Булгакова встают покоящиеся на одном столе голова  председателя МАССОЛИТА, а на другом - его тело с раздавленной грудной клеткой.

При этом сама сцена гибели Берлиоза под колесами трамвая навеяна скорее историей столкновения этого транспортного средства с писателем Андреем Белым, случившейся 13 августа 1926 года на Чистопрудном бульваре. Белый получил тогда легкое сотрясение  мозга и на время потерял сознание.
 
Однако вернемся к "Властелину мира" Беляева. Главный герой романа Людвиг Штирнер гипнотизирует с помощью сконструированного им аппарата посетителей, музкантов и сотрудников берлинского ночного ресторана, заставляя их напевать "мотив пошленькой песенки „Мой милый Августин“", несмотря на то, что дирижер анонсировал публике произведение Зуппе „Поэт и крестьянин“. Далее читатель узнаёт, что "Эльза (один из персонажей - А.А.) взяла газету, на которой Штирнером было подчеркнуто красным карандашом заглавие: "Массовый психоз", и прочла:

"... та же навязчивая мелодия охватила почти всех живущих вокруг Биржевой площади и Банковской улицы. Многие напевали мелодию вслух, в ужасе глядя друг на друга. Бывшие в опере рассказывают, что Фауст и Маргарита вместо дуэта „О, ночь любви“ запели вдруг под аккомпанемент оркестра „Мой милый Августин“. Несколько человек на этой почве сошли с ума и отвезены в психиатрическую лечебницу."

Остроумная находка Александра Романовича, видимо, произвела глубокое впечатление на Михаила Афанасьевича, и он, заменив Штирнера Коровьевым, заставил служащих филиала городской зрелищной комиссии, помещавшегося в Ваганьковском переулке (в Москве такого нет, а есть Староваганьковский пер.) распевать старинный русский романс «Славное море — священный Байкал».

Обращают на себя внимание слова секретаря филиала, адресованные врачу: "... доктор, у нас случай массового какого-то гипноза..." Как видим, и там, и там употреблен один и тот же термин - "массовый гипноз". Кроме того, итогом обеих песенных сцен является вывоз людей в психбольницы. Для меня ясно, что эпизод с русским романсом из "Мастера и Маргариты" вряд ли родился бы без эпизода с австрийской народной песней из "Властелина мира".

А теперь рассмотрим фактор (или импульс), который, как предполагают, мог вдохновить М.А. Булгакова на сочинение своего "закатного романа". В июле 1991 года в литературном журнале "Дружба народов" (№ 7. С.96-128) были напечатаны главы сочинения Я.Э. Голосовкера "Сожженный роман", который явился, по мнению академика Российской Академии образования С.О. Шмидта, "видимо, основным прозаическим сочинением его".
 
В своей вступительной статье "О Якобе Голосовкере" к изданию "Я.Э. Голосовкер. Засекреченный секрет. Философская проза" (издательство "Водолей", Томск, 1998. - 224 с.), академик пишет, что это "только еще вводимое в обиход культуры сочинение" принялись "сопоставлять со знаменитым романом Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»"... Сюжетные ходы «Сожженного романа» и его персонажи невольно заставляют вспомнить роман «Мастер и Маргарита»... Это художественно-философское сочинение (местами даже публицистическое) и о себе, и о сумасшедшем доме, и о России периода утверждавшегося тоталитаризма. Сочинение это очень своеобразно — и по форме, и содержанием, и по мировосприятию..."

Вот как начинается повествование в "Сожженном романе":

"В апрельскую пасхальную ночь, в годы Нэпа, в Москве, из Психейного дома таинственно исчез один из самых загадочных психейно-больных, записанный в домовой книге под именем Исус. Его настоящее имя и фамилия, если таковые у него когда-либо имелись, не были известны ни пожизненным жильцам, ни обслуживающему персоналу, тоже пожизненному, этого высокого по своему культурному содержанию Дома. Дом именовался «Юродом», т. е. дом юродивых..."

Кроме того,  в тексте произведения один из главных героев (Орам) задается вопросом: "Если зло не истребимо добром, то нельзя ли зло истребить злом?" Не пытаются ли булгаковские Воланд и компания творить  в Москве зло во имя его же уничтожения?

Историк и литературный критик Ю.А. Угольников, автор биографической статьи о Я. Э. Голосовкере в БРЭ,  так откликнулся на "Сожженный роман" ("Происхождение   Мастера" / Ю. Угольников // Вопросы литературы — 2014 —  №3):

"... специалистов мучает загадка: не палимпсест (соскобленный или смытый текст, на который нанесен новый - А.А.) ли перед ними? — так удивительно похожа повесть на роман М. Булгакова, похожа с точностью до строк, до описаний событий...;  линия заимствования шла от Голосовкера к Булгакову, а не наоборот..."

Здесь самое время задаться вопросом "А кто такой этот Голосовкер?" Вкратце, вот кто:

Я.Э. Голосовкер (1890-1967) - российский философ, антиковед, литератор, переводчик. Арестован в 1936 году по обвинению в связях с Л.Б. Каменевым, три года провёл в лагере под Воркутой (1936–39), в 1939–42 в ссылке в г. Александров (благодаря стараниям руководителя Союза писателей СССР А.А. Фадеева). В 20-летнем возрасте начал сочинять трилогию «Великий романтик», вторая редакция которой (1919 г.) называлась "Ступени Сатаны". В 1925-1928 годах написал роман "Запись неистребимая".  Сам автор назвал эту вещь одной из трех фаз «мифотемы» собственной жизни. Понимая, что напечатать "Запись" в Советской России нереально, он не предпринимал попыток к ее публикации.

Один машинописный экземпляр этого произведения автор осенью 1936 года перед самым арестом переслал в Париж своему двоюродному брату И.В. Биллигу (1901—1994), а второй, он же, видимо, последний, передал вместе с другими своими рукописями на хранение художнику М. М. Берингову, сжегшему его перед своей смертью в 1937 году от туберкулеза. Судьба парижского экземпляра "Записи неистребимой" неизвестна.
 
В  1943 году Я.Э. Голосовкер каким-то образом "восстановил" часть сгоревшей рукописи "Записи неистребимой", озаглавив ее «Сожженный роман». До сих пор неясно, является ли "Роман" цельным, заново отредактированным произведением, либо под этим заголовком увидели свет сохранившиеся у автора черновики, разрозненные фрагменты утраченной рукописи. Некоторые критики высказываются в том смысле, что речь идет о мистификации, сочиненной Голосовкером в середине 50-х годов прошлого века (в 1956 году в Доме творчества под Москвой Голосовкер давал читать отдельные главы "Сожженного романа" писателю Илье Сильвинскому).
 
Нельзя, конечно, не сказать о том, что как Булгаков, так и Голосовкер, родились в Киеве, оба в одни и те же годы учились в киевском университете (на разных факультетах), оба позднее осели в Москве. У биографа М.А. Булгакова Мариэтты Чудаковой «почти нет сомнений в том, что в киевском отрочестве и юности они были знакомы — хотя бы шапочно», однако никаких документов на этот счет не сохранилось. Известно, правда, что среди знакомых Булгакова был профессор, медиевист Борис Исаакович Ярхо, которого признают прототипом одного из героев ранней редакции булгаковского романа, впоследствии замененного Мастером.  Известно также, что Голосовкер был в очень близких отношениях с Ярхо.
 
Полагают, что Булгаков мог каким-то образом ознакомиться с текстом "Записи неистребимой", например, во время ее читки автором для круга знакомых литераторов и друзей, в котором мог оказаться и Михаил Афанасьевич. А, может быть, кто-то пересказал ему сюжет "Записи". Во всяком случае допустимо предположить, что  впечатленный фабулой романа Голосовкера, Булгаков в 1929 году начинает работу над  главным произведением своей жизни, используя некоторые сюжетные мотивы "Записи".

До 1936 года редакции булгаковского романа назывались по-разному: «Чёрный маг», «Копыто инженера», «Жонглер с копытом», «Сын В.», «Гастроль», «Фантастический роман» (подзаголовок), "Великий канцлер», «Сатана», «Вот и я», «Шляпа с пером», «Чёрный богослов», «Он появился»/«Он явился», «Подкова иностранца», «Пришествие»,  «Князь тьмы», «Евангелие от Воланда», и лишь во второй половине 1937 года в его рукописях появляется заголовок «Мастер и Маргарита» (Голосовкера арестовали 27 октября 1936 года).

На это обстоятельство указывает, как мне кажется, писатель, драматург, сценарист, публицист, литературный критик О.А. Шишкин в своей статье "Почему  рукописи не горят" (в сети датируется 2 февраля 2020 г.). Возможно, я неправильно понял его  авторскую идею, но мне показалось, будто автор завуалированно намекает чуть ли не на непозволительное заимствование Булгаковым замысла и текста "Записи неистребимой" Голосовкера. Дескать, узнав о его аресте и отправлении в места не столь отдаленные, из которых, как правило, не возвращаются, а также о том, что "Запись" погибла в огне, Михаил Афанасьевич решил, что в плагиате его не упрекнут и с новой энергией продолжил работу над своим романом.

Я в это не верю. Во всяком случае текст "Сожженного романа" меня в этом не убеждает. В повествовании Голосовкера действуют лишь два главных персонажа, две "расщепленные личности" (так в тексте романа - А.А.) - облаченный в "белый балахон" Исус, таинственно исчезнувший "психейно-больной Юродома", словно сошедший с фрески алтарной палаты "старинной церковки", преображенной после революции в психбольницу, и его оппонент, "психейно-больной" же Орам, сжегший манускрипт "Видение Отрекающегося", написанный Исусом. Впрочем, по мнению обитателей "Юродома", Орамом именовал себя "исчезнувший жилец алтарной палаты, записанный в домовой книге под именем «Исус» (цитата из "Сожженного романа").

Женских образов в "Романе" немного: упоминается изображенная на упомянутой выше  фреске Магдалина, полунагая женщина, простирающая "из мрака туннеля" руки к воскресшему Учителю, но удерживаемая предателем Иудой Искариотом; "беспризорница-малолетка" Муська, которая промышляет проституцией и которую Исус называет Марией, тщетно пытаясь наставить на путь истинный; безымянная девушка, спасенная Исусом от насилия, но не оценившая поступка пусть Спасителя, но чужака - ведь ее хотели изнасиловать "свои же парни".

Из статей исследователей "Сожженного романа", следует, что взаимодействие (внутренний конфликт "расщепленной личности") между Орамом и Исусом есть по сути философский спор об идеях абсолюта и любви, отличной от "любви Христовой". Орам пытается доказать Исусу, что тот не нужен людям социалистической России конца 20-х годов ХХ века. Оппонент Орама проверяет, так ли это. "Исус выходил каждую пасхальную ночь из Юродома, чтобы испытать: нужен ли он жизни" (цитата из "Сожженного романа"), и всякий раз получалось, что - не нужен. Повесть Голосовкера обрывается на эпизоде ночных странствий Исуса в образе В.И. Ленина по кремлевской стене над Мавзолеем:

"... по Кремлевской стене в полночь гуляет покойный Ленин... Исус, не опуская рук, разом повернулся и зашагал, мелькая меж зубцами стены, обратно к башне. Кое-кто кинулся туда. Грохнул как-то само собой выстрел — без прицела. Пуля ударилась об край зубца стены, шаркнула по кирпичу, взбила красную пыль и отлетела рикошетом в сторону. Солнце затмилось грозовой тучей и закат обернулся мглой. Часовые выскочили на стену. На стене никого не оказалось. Исус исчез."

Содержание "Записи неистребимой" от нас сокрыто, но если судить по "Сожженному роману", глубинных параллелей с "Мастером и Маргаритой" не наблюдается - по крайней мере мной - кроме, разве, идеи об истреблении зла злом. Первая публикация сокращенного варианта "Мастера и Маргариты" в СССР состоялась примерно за полгода до кончины Голосовкера. О реакции философа на булгаковский роман ничего не известно.
 
В заключение могу лишь допустить, что "Запись неистребимая", если с ее текстом, хотя бы частично, был знаком Михаил Афанасьевич, послужила тем импульсом, который разбудил фантазию писателя и вдохновил его на написание того, что многие критики и читатели назовут литературным шедевром XX века.