Потребительский рай

Увидела - мое!

У нас сегодня с подругой Зиной — выход в город. На шопинг. Потому что у меня и у Зинули были получки. И мужья, как на грех, одновременно решили, что мы хорошие. Ну, или просто устали от нас. «Позолотили ручки» — кто сколько смог. Мой сказал: «Купи себе что-нибудь красивое, только отстань», даже не подняв головы от телефона.

Зина тогда на своём крыльце только руками махнула: «Он меня, Оля, ещё год назад забыл, как зовут. Зато вчера пришёл с деньгами — бери, мол, не позорь». Мы переглянулись и решили: а и правда — взять.

А пока — мы идём. Зина в своих вечных джинсах. Я в юбке, которая уже третий год ждёт своего часа. Сегодня он настал.

— Ну что, — говорит Зина, заходя в первый же магазин убедительная, как танк, — начнём?

— Начнём, — говорю я, и у меня внутри включается тот самый режим. Охотничий. Женский. «Увидела — моё».

---

Примерочная — святое место

Мы затариваемся вешалками так, что продавщицы крестятся. Я тащу в примерочную всё, что блестит. Зина — всё, что облегает. Потому что она у нас любит «чтоб сидело, как влитое». Я больше по тому, чтоб «просто красиво».

— Слушай, ну тебе безумно идёт этот приталенный жакет! — кричит Зина из соседней кабинки, приоткрывая шторку. — Прям подчёркивает фигуру, честное слово. Вот тебе крест.

— Зина, у меня фигура — как картошка в мундире, — вздыхаю я, крутя волосы на палец. — Но жакет, пожалуй, беру.

— И босоножки! — не унимается она. — Ноги в них — просто песня. А ну вылезай, покажи.

Я выхожу. Зина хмыкает, потом кивает:

— Берём, — и тоном, не терпящим возражений. — С твоими ногами даже старые тапки петь будут.

Я не спорю. Я смотрю на неё в зеркало — на её короткую стрижку, на шрам над бровью (ещё с той драки в переходе, двадцать лет назад, когда она за меня вписалась), на круги под глазами, которые она маскирует тональныником, но устаёт к вечеру. И думаю: почему я раньше не замечала, как она смеётся? Как закидывает голову и брызжет этим смехом, будто бросая горсть конфет в воздух.

— Чего уставилась? — спрашивает она.

— Так, — говорю я. — Просто смотрю.

---

Блестяшки и кружева

Переходим в отдел нижнего белья. Тут уж без дураков. Зина хватает ажурный лиф с таким видом, будто берёт заложника.

— Гипюровые трусики, ажурный лиф, — говорит она, прижимая к себе и разглядывая в упор. — Твой бюст в этом будет смотреться — просто шикарно. Честное слово.

— Зина, у меня бюст — третий размер, — напоминаю я, поправляя лямку. — Через год поедет в сторону лифта. Какой там «шикарно».

— Заткнись, — отрезает она. — Ты красивая. Я тебе разрешаю.

Она всегда так говорит: «Я тебе разрешаю». Не «мне кажется», не «ты мне нравишься». «Разрешаю». Как будто ей одной известно, что такое хорошо и что такое правильно. И я — верю. Потому что двадцать лет она не ошибалась.

Я беру лиф. И трусики. И ещё один — чёрный, который мне не нужен, но у него такие кружева, что я не могу устоять. Зина одобрительно кивает.

А эта блузочка в радужных блестяшках-пайетках — мы её замечаем одновременно. Повисаем на ней, как две вороны на одной ветке.

— Ты выглядишь в ней как няшка-стройняшка! — говорит Зина, когда я уже натянула её в примерочной.

— Я в ней выгляжу как новогодняя ёлка, — вздыхаю я, поворачиваясь перед зеркалом.

— Самая красивая ёлка в мире, — говорит Зина. — Берём.

Я смеюсь. Потому что с ней даже ёлка — подвиг.

---

Ах, вот он какой, потребительский рай!

Мы выходим из магазина. Глаза и кошельки широко раскрыты — в буквальном и переносном смысле.

— И что душа захочет — выбирай, — напеваю я, перегружая пакеты из одной руки в другую. — Ведь где-то здесь начинается рай.

— Ах, вот он какой, потребительский рай, — подхватывает Зина нараспев. — Хватай товар и в корзину кидай! Кидай! Кидай!

Мы хохочем так, что люди на улице оглядываются. Она стряхивает пепел в урну — сигарету не выпускает из пальцев, даже когда болтает по телефону.  Годы берут своё, но с сигаретой она не расстаётся, как с лучшим другом.

Наша шопоголическая кампания продолжается. Заходим ещё в три магазина. Потом в ещё два. Потом в аптеку — за пластырем для стёртых ног. Потом в кофейню — за кофеином, потому что без него мы рухнем. Я заказываю латте с сиропом, Зина — чёрный американо. «Чтобы горчило, как жизнь», — ухмыляется она.

Время уже часа четыре. Мы уставшие и гордые. Как альпинисты, которые только что покорили Эверест. Только вместо ледорубов — пакеты с Zara и H&M.

— Поехали ко мне? — предлагаю я, крутя волосы на палец. — Хата гуляет. Муж с рыбалки только утром вернётся. Дети на даче с бабушкой.

— Поехали, — вздыхает Зина и тихо улыбается. Улыбается краешками губ, но глаза у неё становятся мягче. Такими они бывают только когда мы вдвоём.

---

Дома

У меня в квартире мы падаем на диван. Сначала просто сидим, тупо глядя в потолок. Потом я открываю вино — терпкое, сухое, с нотками вишни и той самой горчинки, которую любит Зина. Она называет этот вкус «наша дружба: сладко, но в конце бьёт в нос».

Мы чокнулись бокалами. Довольные собой. С толком проведшие это воскресенье.

— Ну, — говорит Зина, отпив половину за пару минут — она пьёт быстро, как солдат на привале, — показывай, что взяла.

Тут включается тот самый режим. Не охотничий — бешеный. Мы как две запущенные ракеты срываемся с дивана и бежим разбирать пакеты.

На ковре вырастают горы: жакеты, блузки, босоножки, трусики, лифы, какие-то шарфики, которые мы не планировали, и одни дурацкие носки с единорогами — их Зина схватила на кассе, потому что они были со скидкой девяносто процентов.

— Надевай, — командует Зина, кидая в меня блузкой.

— Сама надевай, — отвечаю я, запуская в неё жакетом.

Мы наряжаемся. Снимаем. Надеваем снова. Хохочем. Зина примеряет босоножки и ходит по ковру, как цапля, попыхивая сигаретой. Ладно, сегодня ей Я кружусь перед зеркалом в блестящей блузке, чувствуя себя рождественской ёлкой — но ёлкой, которую хочется украсить ещё больше.

— До чего же ты обворожительная в этом наряде, — говорит Зина, когда я в очередной раз выхожу из ванной, где переодевалась.

Она сидит на диване, пьёт вино и смотрит на меня. И в её взгляде — что-то новое. То, чего я раньше не замечала. Или не хотела замечать.

— И сзади, кстати, — добавляет она как бы между прочим, — смотришься просто сногсшибательно.

Я поворачиваюсь. Попа в новых гипюровых трусиках — как два холмика, которые она разглядывает с каким-то почти профессиональным интересом. Я кручу волосы на палец, смущаясь.

— Зина, ты чего?

— Ничего, — говорит она. — Просто смотрю.

— Смотри, — говорю я. — Не жалко.

Она встаёт. Подходит. В босоножках оказывается выше меня на полголовы — нависает и смотрит сверху вниз. От неё пахнет дымом, красным вином и чем-то ещё — тем, что я вдыхала двадцать лет, сидя рядом в машине, в кино, на кухне.

— А ты в новом лифчике и трусах, — говорит она тихо, почти шёпотом, — можешь растопить даже самое чёрствое сердце. Вот тебе крест.

— Зина, — говорю я. — Ты пьяная.

— Немного, — соглашается она. — Но это не вино.

---

Двадцать лет молчания

Мы сидим на диване. Точнее, сначала сидим, потом я куда-то съезжаю, потом Зина кладёт голову мне на плечо. Её короткие волосы щекочут шею. Мы вместе двадцать лет — в кино, в машине, на кухне, когда мужья в командировках, а дети спят. Это настолько привычно, что я перестала замечать. Но в этот вечер — замечаю.

Потому что Зина в новом лифчике и трусах. Гипюровых, ажурных. Она никогда не носила такое — говорила: «Это для кого-то, а для себя жалко». А тут надела. При мне. И я смотрю на кружево, которое облегает её грудь, и почему-то не могу отвести взгляд.

— Ты чего уставилась? — спрашивает она, не поднимая головы.

— Ничего, — говорю я. — Просто тебе идёт.

— Врёшь, — говорит она. — У меня грудь уже не та. Отвисшая после младшего.

— Заткнись, — говорю я. — Ты красивая.

Она поднимает голову и смотрит на меня. У неё усталые глаза — она не спала всю ночь, потому что младший болел. Под глазами — синяки, ресницы не накрашены, на щеке вмятина от подушки. Но в этом взгляде — что-то такое, отчего у меня ёкает внутри.

— Ты чего? — спрашивает она.

— Не знаю, — говорю я. — Просто смотрю.

---

Тишина

Мы молчим. Неловко так молчим, впервые за двадцать лет. Обычно мы можем трещать без умолку или молчать комфортно — как старые тапки. Но сейчас молчание другое. Оно висит в воздухе, как перед грозой.

— Может, ещё вина? — спрашиваю я, чтобы что-то сказать.

— Давай, — говорит Зина коротко.

Я встаю, иду на кухню. Наливаю. Возвращаюсь. Мы чокаемся. Выпиваем. Снова молчим.

Зина смотрит в окно. Я смотрю на Зину. На её профиль, на горбинку носа, которая появилась после того, как она упала с велосипеда в пятнадцать. На губы, которые она покусывает, когда нервничает. На шею, где бьётся жилка. На ключицы, выглядывающие из нового лифчика.

— Оля, — говорит она вдруг, не поворачиваясь.

— Что?

— Ты когда-нибудь думала... ну... о женщинах?

У меня пересыхает во рту.

— В каком смысле? — спрашиваю я, хотя понимаю.

— В прямом, — она поворачивается. — Ты когда-нибудь хотела поцеловать женщину?

Я молчу. Врать не хочется, а правда слишком странная. Я кручу волосы на палец — нервничаю.

— Хотела, — говорю я наконец.

— И кого? — спрашивает она. Голос садится.

Я смотрю ей в глаза. И она всё понимает.

---

Приближение

Мы сидим слишком близко. Я осознаю, что наши бёдра соприкасаются, чувствую тепло её тела через кружево. Её дыхание пахнет вином и чем-то сладким — конфетой, которую она стащила у меня из сумки.

— Зина, — говорю я.

— Что?

— Я сейчас... я не знаю, что я делаю.

— И я не знаю, — говорит она. — Но, кажется, я тоже.

Она пододвигается ближе. Её нога — голая, горячая — касается моей. По коже бегут мурашки. Сердце колотится в горле. Я кручу волосы на палец, потом понимаю, что делаю это, и одёргиваю руку.

Она поднимает руку. Медленно. Очень медленно. Проводит пальцем по моей щеке — от виска до подбородка. Её пальцы пахнут дымом и чем-то ещё — тем, что я вдыхала двадцать лет, сидя рядом, и никогда не замечала.

— Твоя кожа, — шепчет она. — Такая мягкая.

— Это крем, — говорю я глупо. — Увлажняющий.

— Заткнись, — говорит она. — Не порти момент.

Я смеюсь. Она смеётся. В этом смехе, нервном, счастливом, испуганном, что-то ломается. Или наоборот — строится заново.

---

Глаза

Мы смотрим друг на друга в упор. Я вижу свои отражения в её зрачках — две маленькие Оли, которые тоже испуганы и тоже хотят.

— Зина, — говорю я.

— Оля, — говорит она.

— Мы с ума сошли.

— Наверное.

— Надо остановиться.

— Надо, — соглашается она. — Но мы не остановимся.

Это не вопрос. Это констатация факта. Воздух между нами становится таким густым, что невозможно дышать. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я чувствую её дыхание на своих губах — тёплое, прерывистое, с лёгким запахом вина.

— Я боюсь, — шепчет она.

— Чего?

— Что тебе не понравится.

— А если понравится? — спрашиваю я.

Она не отвечает. Вместо ответа закрывает глаза. Я понимаю: это «да». «Я готова — даже если страшно».

---

Первый поцелуй

Мои губы находят её. Не знаю, как это случилось. Мы просто слишком близко. Дышим одним воздухом. Смотрим друг на друга так, будто видим впервые.

Поцелуй получается робким. Кончиками губ. Пробую, как пробуют горячее молоко — боясь обжечься. Её губы мягкие, чуть солёные — она плакала сегодня? Или это просто пот? Не знаю. Не хочу знать.

Потом — смелее. Я приоткрываю рот, и она делает то же самое. Наши языки встречаются — осторожно, будто спрашивая: «Можно?» — и отвечают: «Да».

Это не тот поцелуй, которым целуются подруги. Не чмок в щёку на прощание. Настоящий. Глубокий. С языком. С этим вкусом красного вина и ещё чего-то — того, что мы прятали двадцать лет.

Зина стонет. Негромко, в губы. Её рука ложится мне на затылок, притягивая ближе, сильнее, отчаяннее.

Мы целуемся. Мир вокруг перестаёт существовать. Нет пакетов с вещами. Нет скидок и акций. Нет мужей, детей, работы. Только мы. Наши губы. Наши языки. Наше дыхание, смешанное в одно.

---

После поцелуя

Не знаю, сколько длился наш первый поцелуй. Но когда мы отрываемся друг от друга, я мокрая. Вся. Не только между ног — под мышками, на спине, на лбу. Как будто пробежала марафон. Или как будто меня разбудили после долгого сна, где я была не я, а кто-то другой — та, кто всегда хотела, но боялась.

— Оля, — шепчет Зина. Её губы припухшие, красные.

— Что?

— Это... это было...

— Знаю, — говорю я.

— Мы познали прелесть лесбийской любви, — говорит она вдруг, и в голосе появляется та хулиганская нотка, которую я так люблю.

— Заткнись, — говорю я. — Не порти момент.

— Это ты не порти, — отвечает она и снова целует меня. Уже не спрашивая. Уже беря.

---

Раздевая друг друга

Мы становимся друг дружку раздевать. Не спеша. Не как в кино — с треском и страстью, когда пуговицы отлетают. Нет.

Как две женщины, которые знают, где у кого застёжка. Которые помогают не запутаться в кружевах. Которые смеются, когда лифчик не поддаётся.

— У тебя застёжка спереди, — говорю я.

— А у тебя сзади, — говорит она, уже расстёгивая мой.

— Мы меняемся ролями, — смеюсь я.

— Мы меняем всё, — серьёзно говорит она.

Я снимаю с неё лифчик. Медленно, проводя пальцами по лямкам, по плечам, по груди, которая освобождается от кружева и ложится в мои ладони — тёплая, тяжёлая, с сосками, которые уже встали.

— Ты красивая, — говорю я.

— Не надо, — говорит она.

— Надо, — говорю я. — Ты двадцать лет слушала, что ты некрасивая. От мужа. От мамы. От себя. А теперь послушай меня.

Я наклоняюсь и целую её грудь — не сосок, просто кожу. Там, где она особенно нежная. Там, где, двадцать лет назад, она упала с велосипеда и рассекла ребро. Маленький белый шрам — я его теперь вижу впервые.

— Ты красивая, — повторяю я. — И я хочу тебя. Всю. Такую, какая есть.

Она плачет. Тихо, беззвучно. Я целую её слёзы — одну за другой. Солёные. Горячие. Долгожданные.

— Оля, — шепчет она. — Я тоже хочу. Я всегда хотела. Просто не знала, что это можно.

— Можно, — говорю я. — Всё можно. Если мы вместе.

Она улыбается сквозь слёзы. И тянет меня на ковёр — к разбросанным пакетам, к новой жизни.

---

На ковре

Я тяну её в кровать. Зина смеётся и упирается, но не сильно. Её смех другим стал — не тем, которым она смеётся над моими шутками в курилке. В нём что-то нервное, счастливое и испуганное.

— Оля, ты с ума сошла, — говорит она, но ноги уже несут её в сторону спальни.

— Сошла, — соглашаюсь я. — Давно. Ты просто не замечала.

На полпути она спотыкается о пакет с Zara. Мы обе рухнем на ковёр — ворох вещей, пакетов, чеков и наших спутанных голых тел.

— Вот дура, — говорит Зина, пытаясь встать.

— Лежи, — говорю я, нависая над ней.

И она ложится.

---

Сверху

Я смотрю на неё сверху. Свет из коридора падает на её лицо — и я вижу каждую морщинку, каждую веснушку, каждый волосок, выбившийся из когда-то идеального хвоста. Зина не красива той красотой, что на обложках. У неё нос с горбинкой, губы тонковаты, подбородок тяжёлый. Но сейчас, снизу, в этом свете — она прекрасна. Потому что она — моя. И я понимаю это только сейчас, через двадцать лет дружбы.

— Ты чего смотришь? — спрашивает она тихо.

— Не могу насмотреться, — говорю я. И это правда.

Я провожу пальцем по её лбу, переносице, губам. Она вздрагивает. Её губы сухие, чуть шершавые — никогда не пользовалась бальзамом, говорила «это бабство». Я касаюсь их снова — они приоткрываются.

— Оля, — шепчет она.

— Что?

— Я боюсь.

— Чего?

— Что это сломает всё. Нашу дружбу. Нас.

— А если не сломает? — спрашиваю я. — А если построит заново?

Она молчит. Я жду. Потом она сама тянется и целует меня.

---

Второй поцелуй

Мы целуемся долго — как будто учимся заново. Обе целовались много раз с мужчинами, в клубах, в подъездах. Но это — другое. Своё. Я чувствую вкус её губ — вино, дым, что-то сладкое. Её язык тёплый, настойчивый. Зина целуется не как женщина — как подросток, который только что понял, что это приятно. С жадностью, с восторгом, с лёгкой неловкостью — от этого у меня сжимается сердце.

Я провожу рукой по её спине. Кожа прохладная — в квартире я не включаю отопление, экономила. Но под моими пальцами она нагревается, покрывается мурашками.

— Холодно? — спрашиваю я, отрываясь.

— Нет, — говорит она. — Жарко.

---

Шея и грудь

Я спускаюсь губами к её шее. Зина пахнет собой — тем запахом, который я вдыхала двадцать лет и не замечала. Чем-то тёплым, домашним, родным. И ещё — лёгким потом после целого дня на ногах. Это прекрасно. Потому что это — правда.

Я целую её ключицы, ямку между ними, плечи. Зина молчит, но я чувствую, как сбивается её дыхание.

Когда я касаюсь губами её соска, она всхлипывает.

— Тихо, — говорю я. — Всё хорошо.

Сосок твёрдый. Я беру его в рот, вожу языком, чувствую, как он набухает. Зина запускает пальцы в мои волосы — не отстраняя, а притягивая ближе.

— Оля, — шепчет она. — Это... странно.

— Почему?

— Потому что это ты. Я знаю тебя двадцать лет. Я никогда не думала...

— А сейчас думаешь? — спрашиваю я, поднимая голову.

— Сейчас я ничего не думаю, — говорит она. — Я просто чувствую.

---

Живот и ниже

Моя рука скользит по её животу. Он мягкий — Зина не спортивная, она говорит: «У меня тело для радости, а не для фитнеса». Я люблю этот живот. Люблю сейчас, под своими пальцами — тёплый, чуть рыхлый, с полоской волос ниже пупка. Она забыла их сбрить — или просто не делает этого, потому что ей всё равно.

— Ты красивая, — говорю я.

— Врунья, — отвечает она.

— Никогда не врала тебе, — говорю я и продолжаю путь вниз.

Когда мои пальцы касаются её там, Зина замирает. Всё тело напрягается. Я не тороплюсь. Глажу внутреннюю сторону бедра, вожу кончиками пальцев по влажным волосам, не заходя глубже.

— Ты чего ждёшь? — спрашивает она почти шёпотом.

— Тебя, — говорю я. — Ты должна захотеть сама.

— Я хочу, — говорит она. — Я хочу уже... не знаю сколько. Может, всегда.

---

Внутри

Я вхожу в неё медленно. Один палец. Потом два. Зина горячая и влажная, её стенки сжимаются — не хотят отпускать. Я чувствую её пульс там, внутри, глубоко. Он бьётся в такт моему сердцу. Мы никогда не были так близко. Даже когда спали в одной постели на даче в школе. Даже когда плакали на плече друг у друга после разводов. Никогда.

Зина стонет — негромко, сдавленно, боясь, что кто-то услышит. Но слышать некому: только мы, ковёр, пакеты с вещами.

— Не молчи, — говорю я. — Я хочу тебя слышать.

— Я не умею, — начинает она.

— Умеешь, — перебиваю я. — Ты всё умеешь. Просто не пробовала.

Я ускоряюсь — чуть-чуть, чтобы она почувствовала ритм. Моя ладонь лежит на её лобке, большой палец гладит клитор — маленький, тугой, набухший. Зина выгибается, вцепляется в ковёр, в мою руку, в мои волосы.

— Оля, — шепчет она. — Оля, я сейчас...

— Да, — говорю я. — Давай. Я здесь.

Она кончает со всхлипом — похожим на детский плач. Тело выгибается дугой, потом обмякает. Она лежит, тяжело дыша, с открытыми глазами, глядя в потолок.

— Ты как? — спрашиваю я, вынимая пальцы.

Она не отвечает. Потом поворачивает голову, смотрит на меня и улыбается. Той улыбкой, которую я знаю двадцать лет. Только теперь в ней что-то новое. Стыдливое. Счастливое. Моё.

— Это было... — начинает она.

— Знаю, — говорю я.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у меня тоже, — говорю я. — Внутри всё дрожит.


Вино во рту

Мы лежим на ворсистом ковре, как две медузы, выброшенные на берег. Вокруг — разбросанные вещи, пакеты, бумажные чеки. На журнальном столике остаётся полбокала красного вина. Терпкого, сухого, с нотками вишни и той самой горчинки, которую Зина называет «наша дружба».

Я тянусь к бокалу. Зина смотрит на меня из-под ресниц — с этим новым выражением, которое появилось у неё сегодня. Жадным. Влюблённым. Испуганным.

— Ещё хочешь? — спрашиваю я, поднося бокал к губам.

— Не знаю, — говорит она. — Кажется, я и так пьяная. Только не от вина.

Я делаю глоток. Не маленький — большой, набираю полный рот. Вино тёплое, чуть терпкое, оно обжигает нёбо и язык.

Но я не глотаю. Держу его во рту — чувствую, как оно нагревается, как впитывается в язык, как щиплет нёбо. Оно живое. Оно ждёт.

Зина смотрит на меня, не понимая. А потом я наклоняюсь и беру её сосок в рот.

---

Томление

Я не выпускаю вино сразу. Смыкаю губы вокруг соска — твёрдого, набухшего, покрытого мелкими пупырышками, — и оставляю его там. В тепле. Во влажности. В вине.

Она выгибается. Всхлипывает. Вцепляется мне в волосы.

— Оля... что ты...

Я не отвечаю. Не могу — у меня полно во рту. Её сосок. Вино. Язык, который двигается медленно, обводя, лаская, дразня.

Секунда. Другая. Третья.

Вино греется. Становится почти горячим — от моего дыхания, от её жара. Щипает её кожу — лёгкое, приятное жжение, которое не хочется прекращать. Хочется растянуть. Чтобы длилось вечность.

Зина стонет. Негромко сначала, потом громче. Её тело изгибается, пальцы запутываются в моих волосах — не отталкивая, а прижимая, удерживая, умоляя не останавливаться.

— Оля... это невероятно... — шепчет она. — Тёплое... и жжёт... и язык твой...

Я слушаю её стоны, чувствую, как сосок становится ещё тверже под моим языком, как вино постепенно вытекает — не специально, а само, потому что невозможно держать его вечно. Но я не спешу. Даю ему вытекать по капле — медленно, лениво, растягивая удовольствие.

Каждая капля оставляет на её коже красный след. Каждая капля смешивается со слюной, с её возбуждением, с тем сладковатым, терпким, что выделяется только в минуты настоящего счастья.

---

Минута

Я не знаю, сколько это длится. Может, минуту. Может, три. Время перестало существовать. Есть только мы. Только её сосок у меня во рту. Только вино, которое постепенно исчезает, оставляя после себя лёгкое, щиплющее тепло.

Зина плачет. Не от боли — от избытка. От того, что её тело не выдерживает такого количества ощущений. От того, что двадцать лет молчания прорываются этим стоном, этой дрожью, этим счастливым, испуганным «Оля, пожалуйста, не останавливайся».

Я не останавливаюсь.

Когда вино кончается — вытекает всё, до последней капли, — я продолжаю ласкать её языком. Теперь просто так, без жжения, только тепло, влажность, ритм, который мы создали вдвоём.

Она обмякает. Пальцы разжимаются в моих волосах. Лежит, тяжело дыша, с закрытыми глазами, и по щекам всё ещё текут слёзы.

---

Откуда ты знаешь?

— Ты как? — спрашиваю я, поднимая голову.

Она открывает глаза. Смотрит на меня. Улыбается — той улыбкой, которую я знаю двадцать лет, но такой счастливой, какой не видела никогда.

— Я не знаю, — шепчет она. — Это было лучше, чем всё, что у меня было.

— Даже с мужем? — спрашиваю я, чуть хулиганя.

— Особенно с мужем, — говорит она. — Он даже не знает, что так можно.

— А ты знала?

— Нет, — она качает головой. — Откуда ты это взяла? Читала где-то?

— Читала, — говорю я. — В лесбийском романе. Однажды. Давно. Запомнила. Думала — вдруг пригодится.

— И пригодилось, — шепчет она.

— Судя по твоей реакции, — говорю я, — очень даже пригодилось.

Она притягивает меня к себе, целует — нежно, благодарно, с привкусом вина, которое ещё осталось на моих губах.

— Я люблю тебя, — говорит она. — Я только сейчас поняла, что всегда любила. Просто не знала, как это назвать.

— А теперь знаешь?

— Теперь знаю, — она проводит пальцем по моей щеке. — Это называется «Оля». Моя Оля.

Я плачу. Не от боли — от счастья. Мы лежим на ковре, среди пакетов и чеков, и я чувствую, как её сердце бьётся в такт моему.

— А что там дальше было? — спрашивает она. — В том романе?

— Дальше? — я провожу пальцем по её животу, спускаясь всё ниже. — Дальше было самое интересное.

— Расскажешь?

— Покажу, — говорю я. И снова целую её. Теперь в губы.

---

Ночь

Мы не спим. Лежим и говорим. О том, как боялись признаться даже себе. О том, как смотрели друг на друга и отводили глаза. О том, как Зина ревновала меня к коллеге, который подвозил до дома. О том, как я злилась, когда она хвалила своего мужа — ревнивого, контролирующего, который считает, что настоящая женщина должна сидеть дома.

— А он — козёл, — говорит Зина, уткнувшись мне в плечо.

— Знаю, — говорю я.

— Твой тоже.

— Знаю.

Мы лежим молча.

— Что скажем мужьям? — спрашивает она.

— Скажем, что ходили по магазинам, — говорю я. — Так и было. Только с ночёвкой.

— А это? — она трогает мою грудь.

— А это, — я беру её руку и целую кончики пальцев, — бонус. По акции. Два по цене одного.

Она смеётся. Тем смехом, который я люблю больше всего на свете — низким, горловым, счастливым. И когда она смеётся, я снова вижу ту шестнадцатилетнюю девчонку, которая подошла ко мне в раздевалке. Не с жвачкой, как я запомнила, а со словами: «У тебя шапка красивая. А плачешь ты из-за пацана? Забей».

Я вспоминаю это и улыбаюсь.

— Ты тогда из-за шапки подошла, — говорю я.

— Что? — не понимает она.

— Когда мы познакомились. Ты сказала, что у меня красивая шапка. А я думала — ты меня жалеешь.

Она смотрит на меня, хмурится, потом улыбается:

— Дура. Шапка была ужасная. Я просто не знала, как к тебе подойти.

— А теперь знаешь?

— Теперь знаю, — она прижимается ко мне. — Теперь я просто беру и делаю.

---

Утро

Просыпаемся оттого, что за окном рассвело. Свет пробивается сквозь щели в шторе — серый, утренний, почти осенний.

Зина спит на моём плече. Её волосы рассыпались по подушке — русые, с золотыми прядями, которые выгорели на солнце. Она хотела их покрасить, я отговорила. Сказала, что ей идёт.

Я смотрю на неё и не могу насмотреться. На морщинку между бровями — залегла навсегда. На губы — припухшие, красные. На шрам на ключице — кесарево. Она называет его «карта боевых действий». Целую его — она не просыпается, только вздыхает.

— Не спишь? — спрашивает, не открывая глаз.

— Нет, — говорю я. — Смотрю на тебя.

— И как я? — открывает глаза.

— Красивая, — говорю я. — Самая красивая.

— Врёшь, — говорит она.

— Я никогда не врала тебе, — говорю я. — Даже когда боялась.

Она смотрит долго. Улыбается — той улыбкой, которая будет греть меня ещё много-много утр.

— Оля, — говорит она.

— Что?

— А тот чёрный лифчик...

— Да помню я, — смеюсь я. — Помню.

---

Новый день

Мы лежим, переплетённые. Я думаю о том, как странно устроена жизнь. Двадцать лет дружбы. Сотни фильмов на этом диване. И ни одного правильного слова — до вчерашнего дня.

— Зина, — говорю я.

— М?

— А ты не жалеешь?

Она молчит. Потом проводит рукой по моей щеке — медленно, будто запоминая каждый сантиметр.

— Жалею только о том, что мы не сделали этого раньше. Лет десять назад, — говорит она. — Столько времени потеряли.

— А не потеряли? — спрашиваю я.

— Может, и не потеряли, — говорит она. — Может, нужно было дозреть.

— До чего?

— До этого, — она прижимается ко мне. — До того, чтобы не бояться.

За окном начинается новый день. Где-то заверещала бензопила — сосед ремонтирует дачу. Собака лает. Птицы орут.

Обычное утро. Обычный город. Обычные люди.

Только мы уже не обычные. Мы — другие. Новые.

— Зина, — говорю я.

— Что?

— А что дальше?

Она садится, обхватив колени руками, смотрит в окно.

— Не знаю, — говорит честно. — Но я хочу это выяснить. С тобой.

— Я тоже, — говорю я.

Она поворачивается ко мне. Улыбается.

— Тогда поехали. Только сначала кофе. И чёрный лифчик.

— И чёрный лифчик, — соглашаюсь я. — Обязательно.

---

Мы выбрали

Мы сделали свой выбор. Не в магазине, не на распродаже, не под акцию «два по цене одного».

Мы выбрали друг друга.

— Что скажем мужьям? — шепчет Зина.

— Скажем, что ходили по магазинам, — говорю я. — Так и было. Только с ночёвкой.

— А это? — она трогает мою руку, лежащую на её колене.

— А это, — я сжимаю её пальцы, — не их дело.

Она кивает. Улыбается. Мы идём на кухню — варить кофе, жарить яичницу, планировать день, который будет нашим. Впервые за двадцать лет — по-настоящему нашим.

Потребительский рай остался там, вчера, с пакетами и чеками. А мы остались здесь — голодные, счастливые, напуганные новой свободой.

— Оль, — говорит Зина, когда мы садимся за стол.

— М?

— А носки с единорогами? Куда делись?

Я смеюсь. Лезу в пакет. Вытаскиваю их — дурацкие и розовые.

— Вот, — говорю я. — На память о нашем первом разе.

— Ты идиотка, — говорит она.

— Твоя идиотка, — говорю я.

Она смеётся. Я смеюсь. Мы пьём кофе и смотрим в окно, и нам кажется, что это только начало.

Конец. И начало.