Река Осиповых

Река Осиповых
               

Этот рассказ – реконструкция истории семьи дедушки Николая Александровича Оси-пова. Она выполнена на основе рассказов и записок дедушки Коли и бабушки Сани, фотографий, документов, исторических, географических, этнографических описаний и фактов. Здесь в поколениях деда, прадедов и прапрадедов нет вымышленных фамилий и имён. Основные события рассказа происходят в Забайкалье, Приамурье и на побережье Охотского моря. События из жизни дедушки Николая, его братьев, родителей и деда имеют документальную основу. Эти события исторически достоверны. Другие события – реконструкция, ожидающая документального подтверждения.

Реконструкция хронологии семьи опирается на исторические факты, имеющиеся до-кументы, типичный возраст вступления в брак и рождения детей в среде чиновников и духовенства 18 - 19 веков. Промежутки между поколениями в реконструкции составляют около 30 лет, это является классической нормой. Даты имеют погрешность в 2-4 года.  Это допустимая точность для семейной реконструкции, она позволяет увидеть общую стройную картину.


Духовой оркестр играл вальс «Амурские волны». Медные трубы выводят мелодию широкую и, как бы, плывущую над водой. Валторны вторят им приглушённо, будто да-лёкий гул от пароходных колёс, взбивающих воду. Геликоны - басы звучат мощно и бархатисто, как гудок парохода, заканчивая музыкальную фразу - это сама река заговорила, напоминая о своих нраве и силе. Флейты подчёркивают мелодию серебристой нитью – точно солнечная рябь пробегает по воде. Снова - трубы, кларнеты, и мелодия взмывает вверх к сопкам и белым облакам над амурскими просторами.

В мелодии слышны: гудки пароходов, плеск вёсел, скрип уключин, крик чаек, шум ветра, далёкий говор приискового люда на берегу и перезвон церковных колоколов. Кажется, это река поёт о себе.

Плавно Амур свои волны несет,
Ветер сибирский им песни поет.
Тихо шумит над Амуром тайга,
Ходит пенная волна,
Пенная волна плещет,
Величава и вольна.
 
Вальс был новым и очень модным. Николай Осипов, воспитанник духовной семинарии, слушал вальс в городском саду Благовещенска. Он ещё не знал, что вальс станет гимном родного края. Что под мелодию вальса пройдут пароходы, на которых служили его старший брат и мать. Что под неё он сам однажды отправится в Красноярск навстречу взрослой жизни…

Было у великой полноводной реки Амур замечательное свойство: она помнила всех, кто хоть раз заглянул в её волны. Амур не спрашивал, какой ты крови, русской - вологодской, забайкальской или аборигенной – нанайской, нивхской, корякской, эвенской, ительменской. Он принимал человека в свою жизнь, в свою работу, и тот становился амурцем.

История рода Осиповых началась задолго до того, как они узнали это имя реки, и прошла она от лесов и рек Вологодского края до каменистых Нерчинских хребтов и распадков в Забайкалье и до студёного Охотского моря, от звона кадила в деревянной церквушке до гудков колёсных пароходов, от миссионерских школ в селах Ямск и Вятское до учительской кафедры в Сибири.


1. От Забайкальского серебра к Приамурскому золоту

Там, где багряное солнце встает,
Песню матрос на Амуре поет.
  Песня летит над широкой рекой.
Льется песня широко,
Песня широко льется
И несется далеко.
               
Фёдор Иванович Петухов, обер-гиттенфервальтер, стоял над чертежами в Нерчинском Заводе, что в Забайкалье. Был 1796 год. Свеча оплывала, и линии штолен на бумаге казались прожилками драгоценной руды, которую он знал на ощупь. Петухов служил по горному ведомству, а чин его - обер-гиттенфервальтер, по-русски означал - «главный управляющий заводами». В его руках были горные хребты и распадки, шахты и карьеры, рассыпные самородки серебра и золота, руда, плавильные печи, благородный металл и люди.

В 1796 году ему было около 36 лет. Это типичный возраст для обер-гиттенфервальтера, подходящий возраст для горного инженера, достигшего должности главного управляющего заводами. Он уже зрелый специалист с опытом, но ещё полон сил. Его юность пришлась на времена Екатерины II, он - старший горный офицер при Екатерине II и Павле I, строил карьеру в годы расцвета Нерчинского Завода.

Основатель династии родился около 1750 года. Династия началась на Уральских заводах. В 1780 году Фёдор Иванович Петухов уже был гиттенфервальтером и служил управляющим заводской конторы, должность, которая требовала большого практического опыта и организаторских способностей. В 1780-х годах Кабинет Её Величества активно перебрасывал лучших горных офицеров с Урала на только что открытые Нерчинские заводы. Наш предок, вероятно, был одним из тех, кого «откомандировали» поднимать горнозаводское дело на новых рудниках Забайкалья. Уже в середине 18 века в семье сложилась привычка нести службу на краю земли, которая передавалась потомкам, как цвет глаз.

Спустя три десятилетия после службы Фёдора Ивановича на Нерчинских заводах эти места стали свидетелями политической драмы. В 1826 году на Благодатский рудник, один из тех, что входили в Нерчинский горный округ, доставили этапом декабристов. Князья Волконский и Трубецкой, Оболенский, Муравьёв, братья Борисовы и другие, закованные в кандалы, долбили и грузили руду в шахтах, носили тяжёлые носилки весом по пять пу-дов. Их жёны – Мария Волконская и Екатерина Трубецкая приехали следом, отказавшись от дворянства и состояния, чтобы быть рядом с мужьями.

Преемники и потомки Фёдора Ивановича Петухова – горные офицеры, управлявшие Благодатским рудником, непосредственно соприкасались с декабристами, отбывающими каторгу. Эти события всегда были живы в их памяти. Тени декабристов витали над Забайкальем весь 19 век, и семьи вроде Петуховых, горнозаводские и служилые, не могли не помнить об этом. Сама земля, из которой вышел их род, хранила и серебро, и скорбные события, и свободу.

Представитель следующего поколения, Константин Фёдорович Петухов, родился око-ло 1790 года. Он – «недостающее звено», «тёмное поколение», о котором у нас нет ника-ких документальных сведений. Он родился, когда его отцу Фёдору было около 30 лет. Зрелость Константина пришлась на героическую эпоху наполеоновский войн и последовавшее за ними царствование императора Николая I. Константин – вероятный участник Отечественной войны 1812 года с Наполеоном I и, несомненно, связан с освоением За-байкальских рудников.

Если Константин пошёл по стопам отца, что очень вероятно, то мог начать службу на Нерчинских рудниках, но в то время, когда эти рудники начинали истощаться. Именно у него возникли мысли о неизбежном перемещении на Восток в поисках и разработке новых богатых рудных и рассыпных залежей серебра и золота.
 
Потомки Фёдора Ивановича, спустя два поколения, когда Нерчинские рудники исто-щились, двинулись из Забайкалья на Восток, где открылись богатейшие золотые россыпи и руды Верхнеамурского горного округа. Звук кандалов декабристов на Благодатском руднике уже стих к тому времени, но память о них всё ещё жила и в Забайкалье, и в Приамурье.

В только строящемся городе Благовещенск на Амуре, ещё пахнувшим свежими бре-венчатыми срубами, в 1856-1860-х годах объявился Аникита Константинович Петухов.  Он, как отец и дед, тоже горный инженер, знающий, как добывать рассыпное и рудное золото, и опытный управляющий рудниками и людьми. Со временем Аникита стал гор-ным штаб-офицером в чине надворного советника.

Аникита Петухов родился около 1830 года. Родился, когда его отцу Константину было 40 лет. Примерное время учёбы Аникиты пришлось на конец 1830-1840-х годов. Скорее всего, путь Аникиты выглядел так: начальное образование в горнозаводской школе при Нерчинских заводах, основанной в 1723 году. Затем, - учёба в среднем специальном Нерчинском горном училище. Это было авторитетное учебное заведение, готовившее специалистов для горной промышленности региона. В училище принимали мальчиков с 12 лет, окончивших начальную горнозаводскую школу. Срок обучения составлял 6 лет.

Обширная программа обучения в училище включала как общеобразовательные пред-меты, так и специальные дисциплины: горное дело, минералогия, маркшейдерское дело, металлургия, пробирное дело. Наиболее способных учеников направляли для продолжения образования в Институт Корпуса горных инженеров в Санкт-Петербурге, где обучение длилось 5 лет. Так готовили кадры для элиты горного дела, и Аникита, будучи потомственным горным офицером, имел все шансы пройти этот путь.

Активная служба Аникиты Константиновича пришлась на царствование Александра II и Александра III, эпоху Великих реформ 1860 – 1870-х годов, присоединения Приаму-рья в 1858 году, «золотой лихорадки» и пика золотодобычи на Дальнем Востоке. С 1858 по 1880-е годы он служит в Верхнеамурском горном округе с центром управления в городе Благовещенск. Жена Любовь Григорьевна родилась в 1840/45 году, её девичья фамилия нам не известна. Дочь Ольга родилась около 1860 года, сын Николай – к 1865 году. Аникита умер ближе к 1887 году, прожив 55-57 лет. Это вполне обычный срок жизни для того времени.

В сущности, это был классический путь горнозаводской династии: от нерчинского серебра к амурскому золоту, от обер-гиттенфервальтера до штаб-офицера горного управления. Два столетия Петуховы служили на одних и тех же «горных хребтах», только западнее в Забайкалье или восточнее в Приамурье. Дочь Аникиты, Ольга, рождённая в этой горнозаводской семье, унаследовала от отца и предков и чин, и сильный характер.

 Надворный советник, его высокое благородие, Аникита Константинович Петухов мог служить по духовному, горнозаводскому, полицейскому ведомству. С точки зрения исторической логики и имеющихся сведений о Фёдоре Ивановиче Петухове и об его внуке Аниките Константиновиче Петухове наиболее убедительна версия о том, что Аникита последовательно служил по горному и горно-полицейскому ведомству.

В Благовещенске находилось Амурское окружное присутствие по горнозаводским де-лам. Оно курировало прииски и разбор конфликтов в золотодобыче. Аникита Петухов мог служить членом этого Присутствия в 1860 - 80-х годах. Надворный советник А.К. Петухов упомянут в «Общей росписи начальствующих и прочих должностных лиц по Амурской области на 1885 год» полицейским чиновником, работающим под началом Амурского губернатора и надзирающим за горной промышленностью.

     Горная полиция подчинялась Министерству внутренних дел, но её комплектование связано с горными инженерами и чиновниками. И взаимодействовала она по долгу службы именно с горными инженерами и чиновниками. Переход из горного ведомства в горную полицию был органичен и мог быть как повышением, так и «горизонтальным» перемещением внутри знакомой сферы. С 1900 года горная полиция получила наименование «горно - полицейская стража», а в её финансирование добавился частный капитал.

Осуществлять надзор за золотыми приисками было немыслимо без глубокого знания горного дела, технологии добычи, учёта золота и знания приисковой жизни. Такой опыт мог получить только человек, прошедший горную службу. Назначение человека «со стороны» было бы неэффективным. Таким образом, карьера Аникиты Константиновича Петухова видится, как переход от практической работы в горном ведомстве к контрольно - надзорной деятельности в ведомстве горно-полицейском.
 
В итоге, картины службы Аникиты Константиновича выглядят не как противореча-щие версии, а как последовательные ступени карьеры. Этот вывод подтверждает его про-исхождение из горнозаводской династии и показывает, как специалиста, чей опыт работы стал востребован на более высоком административном уровне.

Аникита Константинович Петухов носил чин надворного советника и служил по Ми-нистерству внутренних дел. Служил и в кабинете за столом с зелёным сукном в губернаторской канцелярии, и на горных заводах и приисках - там, где требовались контроль выполнения «Горного устава Российской империи» и охрана горнозаводского дела. 

На амурские прииски, со всех концов Российской Империи стекался народ рисковый и разношёрстный – от вчерашних каторжников до купцов первой гильдии. Горно-полицейские чиновники надзирали за порядком на казённых и частных приисках, разбирали споры между золотопромышленниками и рабочими, следили за соблюдением Гор-ного устава. Аникита Константинович, потомок нерчинского обер-гиттенфервальтера, знал приисковую жизнь не понаслышке. Он понимал и язык конторских книг, и законы рудника и тайги, и то, что золото быстро проверяет человека на силу, волю, терпение, добропорядочность и честность.

Вот почему он, служа в горной полиции, оказался в самом сердце золотого дела, но не как заводчик, а как страж порядка и устава. А это значило, что в его руках были большие деловые связи с управляющими приисков, с подрядчиками, с рабочими и с купцами, обеспечивающими фрахт по Амуру. Через пятнадцать лет эти связи пригодятся его вну-кам.

К концу службы надворный советник Аникита Константинович Петухов имел вид внушительный и заслуженный.  К сожалению, семья не сохранила его фотографии, но мы можем представить его в мундирах горного инженера и горного полицейского. Форма была общеармейской.

Мундир Корпуса Горных инженеров был сшит из тёмно-зелёного сукна, почти чёрный. Воротник, обшлага и обкладки (отворот фалд и лацканов) – чёрный бархат, по во-ротнику и обшлагам пускался светло-синий кант. Фуражка была тёмно-зелёной с чёрным бархатным околышем и тремя светло-синими кантами на тулье и по краям околыша. Мундир горной полиции имел такой же тёмно-зелёный цвет с воротником и обшлагами чёрного бархата. Только кант у горных инженеров был светло-синего цвета, а у офицеров горной полиции – красный. Фуражка была тёмно-зелёная с красными околышем и кантами.

Его парадный мундир или служебный сюртук украшали ордена, говорившие о долгом и честном служении Императору и Отечеству. На груди - ордена Святого Станислава 3-й степени на узкой орденской красной ленте с двумя белыми полосами по краям и Святой Анны 3-й степени на орденской ленте с красной каймой. Ордена носились в общей ко-лодке или на пятиугольных подвесках. Это -  первые награды штаб - офицера. И был ор-ден Святого Станислава 2-й степени на широкой ленте с красной каймой и двумя белыми полосами, который носился на шее или через плечо. На тёмном сукне служебного чинов-ничьего сюртука красный крест Св. Станислава на широкой красной ленте смотрелся особенно торжественно. Орден был знаком того, что его кавалер достиг высокого положения по службе.

Это были знаки отличия, которыми награждали в середине и конце 19 века чиновни-ков высокого ранга за выслугу лет и усердие. Полученных знаков отличия было вполне достаточно, чтобы свидетельствовать о заслугах Аникиты Константиновича и передать часть почёта его потомкам – дочери Ольге и внукам, которым ещё предстояло найти свой путь в жизни.

О жене Аникиты Константиновича нам почти ничего не известно. Женщина 19 века, какой бы яркой, волевой и самостоятельной она ни была, крайне редко становилась «действующим лицом» в документах. Жизнь Любови Григорьевны Петуховой протекала в сфере частной, домашней, и лишь несколько событий могли вывести её из тени. Замужество, когда акт венчания с будущим надворным советником мог назвать имя её отца, Рождение детей – записи о матери в метрических книгах. Крещение внуков – мы видим её в 1887 году женой умершего надворного советника и крёстной матерью внука Нико-лая. Собственная смерть, запись о которой, возможно, до сих пор хранится в фондах Благовещенского архива.

Нам известно только имя – Любовь Григорьевна. Родилась она в 1840-45 годах. Всё остальное: её характер, её переживания, то, как она управлялась с домом после смерти мужа, как встречала овдовевшую дочь Ольгу с выводком внуков, всё это ушло в устную память. И то, что семья не сохранила подробностей, не её вина, а скорее горькое правило патриархального времени.

Всё, что мы можем сделать для памяти Любови Григорьевне, это - назвать её имя в рассказе и позволить себе бережную, но обоснованную реконструкцию. Ведь мы знаем главное: она была несомненно женой сильного, волевого человека. Она была матерью не ме-нее стойкой и волевой Ольги и бабушкой, принявшей овдовевшую дочь с пятью внуками. Уже этот факт говорит об её терпении, человечности и внутренней силе.

Дочь Аникиты Константиновича, Ольга, рождённая в горнозаводской и горно-полицейской семье, унаследовала от отца принадлежность к семье высокого штаб-офицерского чина и особую стать – ту, что позволяла не гнуться под ветром судьбы. Но прежде чем рассказать о ней, надо проследить другую линию, духовную, которая пришла на Амур совсем другим путём.


2. Священники - миссионеры

Красоты и силы полны,
Хороши Амура волны.
Серебрятся волны,
Славой Родины горды.
Плещут, плещут силы полны,
И стремятся к морю волны,
Серебрятся волны,
Славой русскою горды.


     На русском Севере особую роль в Русской православной церкви играла Вологодская епархия. Большое количество храмов и монастырей, прославленных духовными подвигами подвижников веры, накладывало отпечаток на мироощущение и быт жителей Вологодчины, определяя их особую восприимчивость к христианской проповеди и особую тягу к миссионерскому служению и государевой службе. Именно отсюда начался род священно-церковнослужителей Осиповых, самые первые из которых были миссионерами, приводившими к православию коренное языческое население Севера. Из поколения в поколение они служили в сельских приходах.

Вологда, Великий Устюг и Тотьма поставляли в Сибирь и на Дальний Восток земле-проходцев и священнослужителей. Можно предположить, что Осиповы из Вологодской епархии были посланы в Иркутскую и Нерчинскую епархию. К середине 19 века Алек-сандр Осипов - старший, вероятно, по направлению Иркутского архиерея, оказался за тысячи вёрст от дома, на побережье студёного Охотского моря среди кедрача, шквальных и ураганных холодных восточных ветров.

Александр родился в 1820/24 году. Он учился в Иркутских духовных училище и семи-нарии. В Иркутской семинарии готовили миссионеров и среди предметов изучались ки-тайский, монгольский и маньчжурский языки, а также диалекты сибирских и северных народностей.

На Охотском побережье он в 1855/57 году уже священник и настоятель Иньской Свя-то-Николаевской церкви, ему минимум 30-35 лет. Село Иня поставлено на одноимённой реке и находится к северу от Охотска. Иня – небольшое село, основанное в 1735 году, бы-ло типичным рыбацким поселением. В устье реки Иня также находилось «русское зимовье» промысловиков и искателей золота, а по берегам жили эвены.
В 1860-1880 годах Александр – священник Ямской Благовещенской церкви. Село Ямск расположено на реке Яма близь Перевалочного залива Охотского моря и северо-восточнее Магадана. В 1854 году в селе 168 жителей. Перемещение логично – в большое и ключевое на побережье село. Отец Александр-старший служит в Ямске активно и долго, начинает строить новый Благовещенский храм взамен обветшавшего, организует цер-ковно-приходскую миссионерскую школу.

К середине 1850-х годов Охотское побережье представляло сложившуюся сеть русских поселений – от морского порта до небольших сёл и острогов. Ямск начинался в 1730 году, как зимовье, потом в 1739 году он стал острогом – «крепостцой» для защиты побережья от воинственных коряков. Когда надобность в остроге пропала, Ямск стал селом с промыслами: рыболовным, морского зверя, пушным.
 
     Села Иня и Ямск, где служил отец Александр-старший – крошечные точки на карте Охотского побережья. В 19 веке это была территория Камчатской епархии. Служба здесь сродни подвижничеству. Суровый климат, огромные расстояния между приходами, дикие звери, смешанное население из русских, коряков, эвенов и ительменов.
В этих сёлах проходила зимовка добытчиков рассыпного золота, которое короткими летними сезонами «намывали» на быстрых реках и ручьях Охотского побережья. В селе Иня проходили исторические изыскания золота и серебра. Около села Ямск добывали золото. Через сёла проходили маршруты разведчиков, которые искали путь к легендарному золоту Колымы.

Окрестности русских поселений служили ключевыми точками для кочевых народно-стей Охотского побережья, эвенов (ламутов) и коряков на путях их сезонных миграций. Кочующие эвены были оленеводами. Система зимовки была частью их годового хозяй-ственного цикла, привычным и жизненно важным укладом. Летние кочевья сменялись осенним движением к побережью, где в сёлах устраивались стойбища. Отец Александр-старший совершал требы не только для жителей села, но и для тех, кого он приводил к православию, и кто ставил в селе свои яранги и загоны для оленей, ожидая весны.

 Основным зимним кормом северных оленей остаётся лишайник ягель, который они добывают острыми копытами из-под снега. Также они едят ветки берёзы, ивы и сено. Оленеводы заготавливают ветки для самого сурового времени года, связывая их в веники. Зимой под снегом сохраняются и зелёные части растений, и мох-бородач.

Охотское побережье для жизни – трудное место. Охотское море по суровости ледовых условий сопоставимо с арктическими морями. В ноябре появляется первый лёд. Море не замерзает полностью зимой. В декабре северная и западная части моря покрываются льдом. В феврале - марте ледяной покров достигает пика, им может быть покрыто до 90% всей акватории моря. В апреле - мае лёд тает и море постепенно очищается. В июле - августе море окончательно освобождается ото льда.

Суровая зимняя обстановка напрямую влияла на жизнь предков Осиповых, особенно на миссионерскую деятельность отца Александра.  Климат суровый, с коротким летом и сильными ветрами. С ноября по март навигация полностью прекращалась и поселения вроде Ямска и Ини оказывались отрезанными от Большой земли. Единственным сред-ством передвижения и связи в это время становились собачьи упряжки. Суровый климат Охотского моря объясняет, почему жизнь в этом районе требовала огромного мужества и самоотверженности.
Охотское побережье отличается богатыми флорой и фауной. Сёла Иня и Ямск, стоящие на реках Иня и Яма, окружают лиственнично - берёзовые леса, есть и ель, и кедровый стланик, и многочисленные виды кустарников и лесных ягод. Аборигенные жители, оседлые и кочевые, разводят северного оленя. В реках и в море много рыбы, а в море – и морского зверя - тюленей и китов. Поэтому мяса и рыбы было в достатке. Самая массовая промысловая рыба – горбуша, идущая в реки и ручьи на нерест и морская сельдь. С зер-ном и овощами – бывали проблемы. Но жители умудрялись в короткий летний сезон вы-ращивать овёс, морковь, картофель и белокочанную капусту. Другие важные продукты привозили в навигацию, и жители заготавливали их на зиму.

Основными морскими портами были Охотск и Аян. Суда Российско-американской компании и частные шхуны доставляли сюда в летнюю навигацию товары из Владиво-стока, Николаевска-на-Амуре, Китая и Японии. Отсюда грузы на кунгасах – больших парусных лодках развозили по побережью – в Ямск, Иню, Тауйск, Гижигу.

Везли муку, крупы, соль, сахар, кирпичный чай, топлёное масло, спички, металлические изделия, порох, дробь и патроны. Сахар был «в головах», его употребляли исключи-тельно колотым. Масло везли в деревянных бочках. Всё стоило баснословно дорого. Пуд муки в Якутске стоил один рубль, а на Охотском побережье – уже три-пять. Бывало возникал дефицит, и люди месяцами сидели без муки, питаясь рыбой и ягелем.

Был вьючный путь по Охотско-Камчатскому тракту. От Якутска до Охотска и далее на Камчатку шёл этот тракт. Товары везли на лошадях, оленях и собачьих упряжках. Зимой устанавливался санный путь, что облегчало перевозку тяжёлых грузов. По тракту были поставлены избы - зимовья. Купцы формировали караваны. Они закупали товары в Якут-ске и везли их на Охотское побережье, продавая за деньги и меняя на пушнину и золото. В каждом селе был свой «торговый агент» или фактория, где можно было приобрести всё необходимое за деньги или обменять на пушнину и золото. Система снабжения продуктами и товарами означала полную зависимость жителей от внешних поставок.

Иньская Свято-Николаевская и Ямская Благовещенская церкви, где отец Александр Осипов-старший был настоятелем, сёла Инь и Ямск – это реальные, документально описанные объекты, существующие и сейчас.

Мотивы прибытия священников на Дальний Восток были разными. Самый распро-странённый – назначение по приглашению или указу. Иркутская, Камчатская, Владивостокская епархии испытывали кадровый голод на священно- церковнослужителей. Вакантные места пустовали годами. Выпускнику духовной семинарии объявляли назначение, например, – в Камчатскую епархию. Отказаться было нельзя. Помимо принуждения действовали и заманчивые большие денежные, социальные и пенсионные льготы, и священническое место. Именно так, скорее всего, попал на Охотское побережье Александр - старший.

Другой мотив – «апостольское миссионерское горение». Добровольцы, искавшие по-двига, ехали не за жалованием, а насаждать православную веру среди язычников. Александр-младший, приехав в Вятское и основав миссионерскую школу для гольдов, проявил в этом «апостольское» призвание. Впрочем, все священники Сибири и Дальнего Востока были священниками-миссионерами и получали за это надбавку к жалованию.

И третий, не мотив, а причина, – направление на Восток за какие-то серьёзные прегрешения. Это была ссылка, наказание за дисциплинарный проступок: участие в волне-ниях, нарушение церковных правил, политическая неблагонадёжность, вольнодумство, пьянство. Отправляли подальше в суровый край и при этом обеспечивали приход священником.

Первые священники пришли с вологодскими первопроходцами из Великого Устюга Семёном Дежневым и Ерофеем Хабаровым. Эти священники были не простыми «батюш-ками». В тех немыслимых походах, где на тысячи вёрст не было ни церкви, ни дома, место священника занимал иеромонах, чьей семьёй становились казаки, а домом - острог и деревянное судёнышко - коч. Лишь спустя полвека, когда далёкую землю обжили, и в Ине, и в Ямске, и в других сёлах малолюдного Охотского побережья появились те, кто служил уже с матушками.

Содержание священника Охотского округа в 1877 году составляло 490 рублей сереб-ром в год. Это примерно 40 рублей в месяц, не копейки, но далеко не богатство, которое позволяло бы жить беззаботно. Сумма, прямо скажем, не бог весть какая, но для этих мест – с добавочными пособиями, хлебными и выплатами за дальнюю службу – достаточная, чтобы достойно жить и помогать другим. Часть этих денег уходила на собачьи упряжки, да на плату верным людям, что развозили причтовое жалование по зимнему снежному бездорожью.

Жизнь была скудна и трудна: приход разбросан по берегу и, часто, в труднодоступной тайге, прихожане – русские старожилы, аборигены - коряки, эвены и ительмены, дети от смешанных браков. Всех называли общим словом «камчадалы». Матушка его, скорее все-го из местного духовного же сословия, принесла в жилы Осиповых ту самую камчадальскую кровь, о которой спустя сто пятьдесят лет будет помнить семья. Так духовная линия, возможно, вологодская, срослась с Охотской землёй не только через служение, но и через родство. Это – распространённый путь дальневосточного приамурского и приморского духовенства, которое за одно -два поколения из пришлых становилось старожильческим.

Служба отца Александра не исчерпывалась требником и воскресной литургией. На нём лежала обязанность особого рода, которая здесь, на краю света, была чрезвычайно важной. Через священника доставлялось жалование и почта причтам в самые глухие ме-ста. Деньги выдавали два раза в год, и отец Александр получал их по доверенности. Каждая отправка денег в отдалённые приходы превращалась в сложную экспедицию. Путь до дальних причтов занимал иногда два месяца. Но сам в многодневные пути он не пускал-ся, хватало забот на приходе.

Деньги доставляли по его поручению очень надёжные люди – купцы с побережья, вла-дельцы факторий, сборщики ясака – налога пушниной. Каждый из них знал, если батюшка поручил «довези и передай», значит это должно быть исполнено. Имя священника от-ца Александра работало вернее расписки. И ни разу, сколько помнили старожилы, деньги не пропадали.

В этих краях летом сообщение было только морем – шхуной или на попутном промыс-ловом судёнышке. А зимой, когда море вставало под льдом, снежными заносами и торосами, единственным способом передвижения оставался путь на собачьих упряжках, берегом, мимо заснеженных скал по безмолвным тундровым равнинам. Пурга, скрип полозьев, да хриплое дыхание и полаивание собак. Путник - в меховой парке, часто чуть обмороженный и с бородой, забитой ледяной крошкой. Священник именно так посещал отдалённые села и стойбища. Так духовная линия Осиповых осваивала Охотское побережье миссионерским поучением и репутацией особой прочности. Жизнь в забытых Богом, но не забытых священником углах протекала своим чередом.

Отец Александр Осипов прожил не менее 60 - 65 лет, из них было более 25 лет свя-щенства на Охотском побережье. К 1884 году он закончил службу и вышел за штат, видимо, по состоянию здоровья. Хочется думать, что он смог переместиться в один из приамурских городов: Охотск, Николаевск, Хабаровск или Благовещенск. Он умер после 1884 года, место его упокоения не известно, а дело его продолжил сын, тоже Александр.

Сын отца Александра-старшего, Александр Александрович Осипов, родился до 1857 года, когда отец служит в Ине, возможно, - в 1850/55 году. Он вырос в том суровом краю, где нёс служение его отец. С детства он видел, как отец отправляет деньги причту даль-них приходов по доверенности, и рано усвоил: служение – это не только алтарь и требы, но и земная ответственность за людей и перед людьми. Он рос, видя пример отца – не просто священника, но человека, чьё слово было твёрже векселя. Священник заверял и купеческие сделки.

Когда пришла пора, Александр-младший не пошёл по мирской стезе, а продолжил от-цовский духовный путь. В 10-12 лет он покинул семью, поступив в Благовещенское духовное училище. А когда пришёл срок, Александр поступил в Благовещенскую духовную семинарию, чтобы получить сан священника.   

Но прежде чем получить сан, надобно было исполнить церковное правило: священник должен быть женат. В Благовещенске Александр-младший встретил Ольгу, соединив, наконец, две ветви – горнозаводскую и духовную.

Приняв сан, отец Александр-младший в 1880 году был направлен южнее Охотского побережья - на Амур, в село Вятское Хабаровского уезда. Там, в Покровском приходе он стал пастырем для крестьян, казаков, мещан, местных аборигенов – гольдов (нанайцев), нивхов (гиляков), ульчи и всякого приискового люда. Село поставлено крестьянами переселенцами из Вятской губернии, прибывшими сюда в 1850-60-х годах.

Когда отец Александр с молодой женой Ольгой прибыл в Вятское около 1880 года, храма здесь ещё не было. Первые годы он служил во временном молитвенном доме, где пахло смолой и воском. Это была обычная практика для того времени. В приходе богослужения осуществлялись в приспособленном для этого доме, пока община не вырастала и не собирала средства на строительство полноценной церкви.

И лишь к 1885 году общими усилиями прихожанам и причта над Амуром поднялся стройный силуэт Вятской Покровской церкви. Храм был построен на общественные по-жертвования и трудами отца Александра. В этом храме через два года окрестят младшего пятого сына священника Колю.

По воскресеньям, когда солнце золотило амурскую воду, отец Александр-младший служил литургию. В храме пахло ладаном и воском, а в открытые в жаркие дни окна залетал гнус. Он был человеком кротким, с голосом, привыкшим к чтению часослова, и ру-ками, не боявшимися никакой работы.

Здесь и соединились две линии: горная – Петуховых, и духовная – Осиповых. Ольга Аникитовна, дочь надворного советника из Благовещенска, стала женой Александра Осипова и переехала с ним в село Вятское. Это не было случайным соединением. В небольших дальневосточных городах немногочисленная образованная элита, горные офицеры, полицейские, врачи, учителя, священники, жила и общалась в одном тесном кругу. Брак дочери штаб-офицера с перспективным служителем духовного сословия, готовящимся стать иереем, был скорее правилом, чем исключением. В семье появились один за другим пять сыновей и казалось, что жизнь потечёт спокойно между храмом, приходской школой, требником и чаепитиями за самоваром в доме с резными наличниками.

Год 1867-й выдался переломным для Русского Дальнего Востока. Империя продала Аляску, Российско-Американская компания была ликвидирована, и тихоокеанская гра-ница России отодвинулась от американских берегов к Охотскому морю и Камчатке. Тысячи людей – промысловиков, купцов, чиновников возвращались с Алеутских островов и Аляски на большую землю, в Россию.  А на юге, на Амуре, только что, в 1858 году, подняли русский флаг над Благовещенском. Империя, потеряв Америку, стремительно осваивала новые приречные земли в Приамурье.

Эта перемена не обошла стороной и семью Осиповых. Александр Осипов - старший, священник Камчатской епархии, ещё застал те времена, когда его епархия простиралась через океан. А сын, Александр-младший взрослел уже в мире, где главным направлением был не восток - за море, на юг - вдоль Амура, в тёплые, хлебные, золотоносные края. Он и отправился туда, едва пришла пора.


3. Встреча в Благовещенске

Красива Амура волна,
И вольностью дышит она.
Знает волна —
Стерегут ее покой.
Спокойны реки берега.
На них золотая тайга.
Дышит волна
Ее чудной красотой.
               
Александр Александрович, выросший среди охотских туманов, в Благовещенске впер-вые увидел настоящий, быстро растущий город – с каменными и деревянными домами, пароходными гудками и золото-приисковым людом, щеголявшим в сапогах с набором или гармошкой - от пяти до девяти морщин на сапоге. В семинарии он учился ровно, без блеска, но с той основательностью, которая перешла к нему от отца.  Здесь, в Благовещенске, он и повстречал Ольгу.

Они могли столкнуться, встретиться где-нибудь на архиерейском приёме, куда Аникита Константинович Петухов, надворный советник, с супругой и дочерью был зван по праву своего положения и чина. Возможно приём был в семинарии. Или проще, встретились в доме общих знакомых, за самоваром и чаем, под разговоры и мерный стук ходиков. Ольга Аникитовна была не из тех барышень, что краснеют и прячут глаза. Отцовская горнозаводская линия дала ей прямую спину и спокойный, оценивающий взгляд. Александр, потомок священников-миссионеров, был уверен в себе, говорил негромко, но веско. Они взглянули друг на друга – и, видимо, сразу что-то очень важное решили для себя.

Брак был заключён в 1880 году перед окончанием семинарии, как требовал церковный устав. Священнослужитель должен был женат до рукоположения в диакона или священ-ника. Александру было двадцать пять лет, Ольге – около двадцати. В том же году Алек-сандр принял сан и получил приход в селе Вятское-на-Амуре.

Аникита Константинович Петухов, человек влиятельный в благовещенских кругах, выхлопотал зятю хорошее место священника – перспективный Покровский приход в селе Вятское, на Амуре. Место было не глухое, а приисковое, живое и, что очень важно, с пароходной пристанью и постоянным движением и пароходов, и народа. Молодой иерей Александр Осипов и матушка Ольга отбыли сюда на пароходе из Благовещенска вскоре после венчания – начинать свою, ещё не ведающую грядущих бурь, жизнь. Жизнь начиналась ярко, ясно и прочно. Но никто не знал, что Александру отпущено всего ещё два-дцать пять лет.


4. Вятское на Амуре

Величав Амур седой,
Мы храним его покой.
Корабли вперед идут,
Волны бегут и бегут.
Тихо шумит над Амуром тайга,
Ходит пенная волна,
Пенная волна плещет,
Величава и вольна. 
               
Село Вятское стояло не на пустом месте. Оно выросло на месте старинного аборигенного селения Колбо, и дух земли тунгусо-манджурского населения – нанайцев, нивхов, ульчи, земли рыбацкой и охотничьей чувствовался здесь сильнее, чем в низовьях Амура. Русские переселенцы, пришедшие с Вятки-реки в 1859 году, поселились не в безлюдной тайге, а рядом с оседлым аборигенным населением - теми, кто жил здесь веками.

В Покровской церкви, которую к 1885 году всем миром поставили на высоком берегу Амура, молитвы звучали на двух языках, русском и гольдском. Прихожанами отца Александра были и русские крестьяне, и казаки, и гольды (нанайцы) из окрестных стойбищ, и ульчи -  умелые и добычливые рыболовы и охотники. При церкви усилиями отца Александра открыли миссионерскую школу, в которой звучал и русский язык, и гольдский. В школе обучали детей и приводили в веру местное аборигенное население. Так, священник-миссионер, приехавший на Амур с севера, с Охотского побережья, вновь оказался среди коренных народов, как когда-то его отец оказался среди камчадалов в родном селе Ямск.

В семье в 1880-е годы, один за другим, появлялись сыновья.  Григорий родился в 1881 году, Сергей – в 1882г, Аникита – в 1883г, Иннокентий – в 1884г, и, наконец, Николай, наш будущий дедушка, родился 25 октября 1887 года. Дом священника в Вятском, ещё недавно тихий, наполнился гулом детских голосов.

Крестили детей здесь же, сначала в молитвенном доме, потом в Покровском храме. В сохранившемся в семье «Свидетельстве о крещении» записано, что обряд крещения Николая совершал сам отец Александр с псаломщиком Филиппом Соломиным. Отец мла-денца – священник Александр Александрович Осипов, мать – Ольга Аникитовна. А вос-приемниками от купели стали люди, чьи имена теперь, спустя почти сто пятьдесят лет, связывают воедино нити этой истории: коллежский регистратор Николай Аникитович Петухов, родной дядя младенца, и жена умершего надворного советника Любовь Григорьевна Петухова, его бабушка.  Филипп Соломин в 1910 – 1914 годах был священником Вятской Покровской церкви. В советское богоборческое время гонения на церковь отец Филипп мученически погиб.

Никто ещё не знал, какие испытания ждут семью впереди. Что старшие братья, не за-кончив духовное училище, будут вынуждены пойти работать. Что Григорий увидит и Охотское море, и Амурский лиман. Что Сергей будет служить в Торговом Доме «Чурин и сыновья» и попадёт на скалистый остров Лангр. Что Николай пройдёт через арест, две войны и колчаковский «Великий Сибирский Ледяной поход». Но всё это – потом. А пока дети - братья просто рождались, один за другим, под звон колоколов села Вятское, и Амур нёс свои воды мимо села, как нёс их всегда и будет нести дальше в веках.

Казалось, жизнь потечёт спокойно между приходской школой, требником и чаепития-ми в приходском доме священника. Но Александр Александрович умер рано, отошёл к Богу после рождения младшего сына. Точная дата не сохранилась в семейной памяти, но к 1905 году его уже не было в живых. 25 лет священства в одном приходе – срок большой и достойный. Ольге Аникитовне 45 лет, и она осталась одна с пятью сыновьями.


В 1910 году в этих местах побывали географ и этнограф Владимир Клавдиевич Арсе-ньев и его наставник, Санкт-Петербургский профессор Лев Яковлевич Штернберг. Они на лодке и пешком шли по Амуру, изучая быт гольдов и нивхов, и вели путевые заметки.
Их дневники, вероятно, самые точные из возможных свидетельств того, как выглядело село Вятское в те годы: деревянная церковь на высоком берегу, миссионерская школа, большая пароходная пристань с дебаркадером, склады-пакгаузы купцов и золотозаводчиков возле пристани, рубленные избы, мощёные тёсом дорожки, заборы из брёвен и по-всюду на реке – лодки-оморочки, с которыми гольды управлялись с немыслимой ловко-стью.
Из путевого дневника: «…Село Вятское находится на правом нагорном берегу Амура и расположено на двух холмах. Вдоль села идёт одна улица. Жилые дома и постройки сделаны основательно. Даже заборы - из брёвен. Всё указывает на достаток населения. Хорошей земли нет, поэтому земледелие не развито. Занятия - извоз, заготовка и продажа дров, рыбная ловля. В селе живут русские и из туземного населения - нивхи и гольды(нанайцы)…».

Сейчас село Вятское стало городом Вятское-на-Амуре.


5. Вдова священника
               
Ольга стала вдовой в 1905 году. После смерти мужа Ольга Аникитовна не могла остаться в Вятском. Приходский дом священника, хранивший образ мужа, запах ладана и воска, переходил новому настоятелю – таков был порядок. И она с детьми вернулась в Благовещенск, город своего детства.

Возвращаться ей было в сущности некуда, кроме как к матери. Но большого отчего дома, куда возвращаются за утешением, и где она с детьми могла бы надолго остаться, у неё больше не было. Отец, надворный советник Аникита Константинович Петухов, умер ещё до рождения в 1887 году внука Николая. Об этом свидетельствовала запись в метрике, где бабушка была поименована кратко и строго «жена умершего чиновника». Мать Любовь Григорьевна доживала век на скромную пенсию и незначительные сбережения в очень небольшой квартире.
Любовь Григорьевна Петухова, вдова надворного советника, тринадцать лет назад держала над купелью новорожденного внука Коленьку. Теперь она, должно быть, молча смотрела с крыльца, как дочь, сама уже вдова, выгружает из пролётки нехитрый скарб и детей. История не оставила нам ни её портрета, ни рассказа о её собственной жизни. Но мы знаем, что она приняла Ольгу с детьми, утешила и ободрила, что дала им на первое время кров и стол. И этого, быть может, достаточно, чтобы чтить её память.

Духовная консистория назначила Ольге вдовью пенсию, но разве можно было на эти гроши поднять сыновей? Пенсия вдовы священника составляла 72 рубля в год. Детям, сиротам священника, положили по 15 рублей на каждого. Если сложить всё вместе, выходило чуть больше 10 рублей в месяц на всю семью. На эти деньги можно было не умереть с голоду, но нельзя было жить достойно. Продукты, съёмное жильё, учебники, одежда и обувь, керосин, дрова зимой – всё это требовало сумм совсем другого порядка. И тогда Ольга Аникитовна, не жалуясь на судьбу, пошла работать, она ещё была полна сил.

В соответствии с законами Российской Империи сословный статус Ольги, вдовы свя-щенника, сохранялся со всеми правами и привилегиями до тех пор, пока она не вступала в повторный брак. Второй брак автоматически исключил бы её из духовного сословия и лишил всех связанных с ним прав и льгот. Именно этот статус давал ей юридическую основу для того, чтобы работать, брать казённые и частные подряды.  Но был канонический запрет на некоторые виды деятельности: торговля, театр, производство спиртного, винные откупы. Епархиальное попечительство изыскивало средства для помощи вдовам и сиротам умерших священников, но пенсия и помощь попечительства были невелики. Практика показывала, что вдовы шли работать, и это допускалось, особенно в суровых условиях дальневосточного края.

Долго оставаться в жилище матери с пятью детьми было невозможно и рассчитывать на помощь многодетной семье было неоткуда. В Благовещенске Ольга Константиновна сняла сначала комнату, а позднее, поднакопив, и вовсе маленькую квартирку.

Она с помощью связей матери и брата нашла казённые подряды – шить бельё на боль-ницы, лазареты, интернаты. Работа была сдельная и копеечная, но постоянная. Швейная машинка стучала дотемна, пальцы немели, но стопки готовых простынь и рубах означали, что дети будут сыты и одеты. А когда заказов не хватало, она ходила по господам – в богатые купеческие дома, к чиновникам, к жёнам приисковых управляющих. У одних – обед приготовить, у других -  обновку скроить и сшить. Швея и повариха в одном лице, вдова священника с гордой спиной и спокойным лицом – она делала всё, что требовалось для обеспечения семьи и не считала это унижением. И сыновья, глядя на мать, усваивали главный урок: любой честный труд не бывает стыдным и унизительным.

Она сделала то, что резко отличало её от многих матушек её круга, - пошла в люди. Шила и стирала чужое бельё, а позже нанялась коком (поваром) на пароход. Тот самый Амур, который видел её мужа священника в селе Вятское, теперь видел её, вдову в простом платке, склонённой над камбузной плитой, где пахло распаренной крупой и машинным маслом.

 В ней не было сословной спеси – сказывалась горнозаводская закалка Петуховых, где труд ценился выше чина. Она была из породы тех русских женщин, о которых Чехов сказал бы коротко, без сантиментов: «Работает». И в этом слове заключается всё, и гордость, и усталость, и не убиваемая унынием жизнь.

Детство сыновей было не то, чтобы голодным, но трудовым, как только они подросли. Старшие трое сыновей, едва поднявшись на ноги, покинули дом – кто на прииски, кто в пароходство. А двое сыновей, Николай и Сергей, оставались с матерью, держались вместе и с малых лет ей помогали.

Ремесло двух братьев было нехитрым, но требовало терпения: клейка и, иногда, набивка табаком папиросных гильз. Тонкая бумага, клейстер, запах табачной крошки, въевшийся в пальцы, и бесконечные ряды аккуратных трубочек, которые сушились на досках в углу комнаты. Зимой в Благовещенске темнело рано, и морозный вечер быстро загонял всех по домам. А в их квартирке было тепло и уютно. Под мерный стук швейной машинки, это мать шила по чьему-то заказу, два брата сидели за столом, застеленным газетой. При свете керосиновой лампы они с разговорами клеили папиросные гильзы: сворачивали, склеивали, откладывали готовые. За вечер набиралась целая коробка. А наутро Серёжа и Коля укладывали товар в старенькие санки и везли их по знакомым адресам - в китайские лавки, где их уже ждали.

Это был невесёлый труд, но он был необходимым, домашним и честным. Мать работа-ла, и они тоже работали, в том не было унижения – была трудовая и дружная семья. И было ещё что-то, чего они тогда не знали: за этими работой и столом рождалась та особая связь между братьями, которая годы спустя заставит старшего прятать у себя запрещённые газеты брата, а младшего – доверять старшему без оглядки.

Все сыновья, по праву детей умершего священника, были приняты на казённое содер-жание, раньше сказали бы – «казённый кошт», в Благовещенское духовное училище. Оттуда дорога вела в Благовещенскую духовную семинарию. Дети Осиповых входили в жизнь, и каждому из них Амур уготовил свой фарватер.

 Григорий был переведён из приготовительного класса духовного училища в первый по 1-му разряду в мае 1894 года. Первый разряд – означает блестящие успехи и даёт некоторые льготы. Несомненно, на старшего сына Григория возлагались большие надежды, в нём видели будущего семинариста и продолжателя духовной династии. Старшего сына семья священника всегда видела клириком. Но этого не случилось, суровая реальность не позволила осуществиться мечтам семьи.

В духовных училищах были два одногодичных класса – приготовительный и первый и два последующих двухгодичных класса. Образование соответствовало 6-ти классной прогимназии. В училище поступали в 10-12 лет после начальной церковно-приходской школы или хорошего домашнего обучения. О годах учёбы в духовном училище Иннокен-тия, Аникиты и Сергея ничего не известно.

Ольга Аникитовна, оставшись без мужа, столкнулась с нехваткой денег, несмотря на упорную работу. Со временем, она вынуждена была принять жёсткое и трудное для мате-ри решение - остановить образование старших сыновей в старшем классе духовного училища. Иннокентий, Григорий и Аникита были сняты с учёбы и не окончили полного 6-годичного курса. Но они были уже многому обучены: русскому языку, беглому чтению, чистописанию, русской истории, географии, арифметике. В последнем классе, с которого сыновья были сняты, изучали богослужение, церковную историю, начала геометрии, церковное пение, чтение греческих и латинских текстов.
 
Сыновья были отправлены матерью в благовещенские торговые дома «мальчиками-подростками»: курьерами бегать на посылках, таскать и грузить тюки, привыкать к торговому делу. Сергея мать устроила на гильзовую фабрику Попова – туда, где делали папиросные гильзы и набивали их табаком, что они когда-то делали дома, но уже машинами. Братья, разбросанные по прилавкам торговых домов и фабрике, молча и с пониманием приняли свою судьбу. От них не было упрёка, им была понятна суровая семейная арифметика - старшие должны работать, чтобы младший, хотя бы один, хорошо выучился.

В Российской Империи дети умершего священника продолжали числиться в духовном сословии до определённого момента. Дети находились на попечении матери и считались сиротами духовного ведомства. В период учёбы, обычно до 18 - 22-х лет, они сохраняли статус учеников духовной школы и принадлежность к сословию отца. По окончании или выбытии из духовной школы, если сын не принимал сан диакона, священника или не поступал на церковную должность пономаря, псаломщика, его увольняли из духовного звания в светское.
 
Николай, учась в духовных училище и семинарии, сохранял духовную сословную принадлежность на всё время обучения вплоть до 1910 года. Из духовного звания, лишь не приняв сан и выйдя в учителя, он перешёл в светское состояние. Старшие дети Ольги были исключены из духовного звания и переведены в податное сословие в подростковом возрасте с 16 - 17 лет, когда они перестали учиться в духовном училище и пошли работать в торговые дома, на фабрику, на прииски, в пароходство.

Из всех сыновей только Николаю, самому младшему, выпала счастливая судьба полу-чить полное духовное образование. Он один пошёл дальше – окончил духовное училище и продолжил учёбу в семинарии. Николай был переведён в 5-й класс семинарии по 2-му разряду в 1908 году.

Едва Николаю исполнилось четырнадцать лет, он сам начал зарабатывать. Не папи-росными гильзами уже, а головой. Он стал давать частные уроки, ходить репетитором по купеческим и мещанским домам. Объяснял гимназистам латынь и арифметику, натаски-вал к экзаменам, готовил малышей к поступлению в училища.

Это был труд не менее упорный, чем клейка гильз, но другой – он требовал терпения, ясной речи и умения заглянуть в чужую, часто ленивую или рассеянную голову, и навести в ней порядок. И именно в этих первых уроках, в чужих домах, куда его впускали, как нужного, но совсем не равного человека, и пробудилось в нём то, что позже станет призванием всей жизни. Он учился сам и учил других, и одно помогало другому. Это соединяет юность Николая с учительским будущим.

Теперь семейная картина обретает полную глубину. За учёбой Николая стояли не только труд и самоотверженность матери, но и прерванная учёба старших братьев, что сказалось на их судьбе. Это придаёт истории семьи трагизм, но показывает стойкость, волю и достоинство.


6. Братья
               
Николай

Николай Осипов родился в 1887 году. Он начал учёбу в 1898 году в Благовещенском духовном училище, а окончив его, поступил в Благовещенскую духовную семинарию. В семинарии он учился прилежно, но начавшиеся в 1905 году революционные брожения по всей Российской Империи затронули и семинаристов, проснулось вольнодумство, начались сходки и маёвки.
 
В Благовещенской семинарии с 1903 года служил Александр Николаевич Алексеев-ский, кандидат богословия, блестящий выпускник столичной духовной академии. Он был однокашником и другом небезызвестного священника - социалиста Георгия Гапона. Алексеевский преподавал историю, логику и гомилетику (наука о ведении проповеди). Во время Первой русской революции Алексеевский был активным социал - революционером, и в семинарии не прятал своих убеждений, говорил не о непротивлении злу, а о справедливости здесь и сейчас. Семинаристы, включая Николая, не только слушали Алексеевского на лекциях, но и в организованном им кружке читали распространявшиеся нелегально марксистскую газету «Искра» и благовещенскую эсеровскую газету «Воля». Алексеевский с 1905 года был под полицейским надзором. Как эсер - боевик он был в 1907 году арестован, судим и приговорён к каторге, но бежал из тюрьмы.

Николай стал участвовать в распространении газеты «Воля». Хранить её в семинар-ском дортуаре - общежительной спальне было невозможно: обыски случались часто, и жандармы знали, что и где искать. На помощь пришёл старший брат Сергей. Он с 1903 года служил в солидной Торговой Компании «Чурин и сыновья», жил не в казённой комнате, а на частной квартире, имел репутацию добропорядочного служащего. Кому бы пришло в голову искать крамолу у приказчика Торгового Дома? Свёртки с газетами, пах-нувшие типографской краской, перекочёвывали от Николая к Сергею и оседали где-то в надёжном месте – может быть, за обшивкой чулана или под половицей в сенях. Братья действовали сообща: один добывал и распространял газеты, другой прятал. Это было опасное дело и братство, скреплённое не только родством, но и общим, ещё юношеским, чувством правды и справедливости.

Для жандармов революционная деятельность семинаристов была не шалостью, а госу-дарственным преступлением. Членов кружка Алексеевского, в том числе и Николая, выследили и арестовали. Велось следствие. Для сына священника, выросшего в строгости, арест стал крушением всех основ и надежд. И когда уже казалось, что дорога ведёт прямиком в тюрьму и ссылку, вмешались человеческие порядочность и благородство. Один из преподавателей семинарии, имени которого история не сохранила, но чьё мужество стоит помнить, поручился за юношу под слово и залог. Он, рискнув своим положением, вытащил Николая из-под ареста на поруки. Состоялся суд, на котором ректор семинарии и адвокат удачно выступали с защитой, и Николай был оправдан.

Впрочем, оставить Николая в Благовещенской семинарии посчитали невозможным. Начальство опасалось, что бунтарский дух старшеклассников перекинется на младших семинаристов и приняло обычное решение - перевести в другие семинарии почти весь «заражённый» курс. Дружеские и семейные связи, товарищество с общими устремления-ми – всё рушилось одним росчерком пера ректора.

Николая по распределению отправили в Красноярск, подальше от амурских туманов, воспоминаний о «революции» и первой отсидке. Он и не подозревал тогда, что именно этот перевод, казавшийся наказанием, определит его дальнейшую жизнь. Такая мера была тогда распространённой, «неблагонадёжных» семинаристов отсылали подальше от столиц и мест, где проявилась их неблагонадёжность. Николая отослали в сибирскую Енисейскую губернию - в Красноярскую епархию и перевели осенью 1908 года в Красноярскую духовную семинарию. Он был зачислен в 5-й класс этой семинарии по 2-му разряду.

В Красноярске Николай Осипов подружился с новым однокашником Петром Мальцевым – таким же, как он сам, семинаристом, проявившим политическую «крамолу». Пётр, сын священника Александра Афиногеновича Мальцева, как и Николай, был из «неблаго-надёжных». Его арестовывали в 1907 году за то, что в компании товарищей он подновлял краской надпись «Свобода» на Красноярских Столбах. Были и другие революционные надписи. Но самой знаменитой была надпись «Свобода» 2-метровыми буквами на втором столбе.
Такая же надпись «Все-таки Свобода» появилась и на третьем столбе, прямо над избой «столбистов - чернышёвцев». Здесь красноярец А.С. Чернышёв организовал в конце 19 века сообщество «столбистов» из молодёжи, служащих, рабочих, семинаристов. Сначала девизом и деятельностью сообщества «столбистов» была охрана природы Красноярских Столбов. Столбисты делали восхождения на столбы, прокладывали тропы, ходили на лыжах.

Затем, с 1899г столбизм заболевает революционными идеями. В 1905 – 1907 годах революционно настроенная рабочая и семинарская молодёжь из «столбистов» от охранной природной деятельности перешла к маёвкам, революционным лозунгам и действиям. Чернышёвские «столбисты» и делали крамольные надписи. Полиция нанимала мужиков, которые на верёвках спускались к надписям на отвесных столбах и затирали их. Но надписи руками столбистов мгновенно возникали снова. Это считалось жандармами значительной противозаконной крамолой и каралось быстро и строго.

Семинаристы - ровесники, один из Благовещенска, другой - местный красноярский, подружились на общей почве. А через Петра Николай познакомился с его сестрой, воспитанницей Красноярского епархиального женского училища Александрой Мальцевой - девушкой, которой суждено было в 1910 году стать его женой и, в последствии, - нашей бабушкой Саней. Так революция, разбросавшая по Сибири сотни молодых судеб, замкну-ла круг, сведя вместе двух людей на семейную и трудовую жизнь.

Николай Александрович после 1907 года в революциях больше не участвовал. Он, пе-реболев юношеским максимализмом ещё в Благовещенске, вышел из революции с ясным пониманием: его оружие – не прокламация и политическая литература, а указка, учебник.

В Красноярскую семинарию Николай прибыл в октябре 1908 года, видно не сразу ула-дились дела с переводом из Благовещенской семинарии. Он, на месяц опоздав к началу учебного года, стал учиться в 5-м классе и взялся за учёбу всерьёз. Благовещенские семинарские предметы и экзамены ему зачли. Дальнейший установленный курс наук он про-шёл за два года. Как следует из хранящегося в семье «Свидетельства…» в июне 1910 года Николай окончил полный курс семинарии по второму разряду, при отличном поведении. Это был очень успешный итог образования в духовной семинарии.

Оценка «отличное» в графе «поведение» стоила многого. Бывший арестант, подслед-ственный по политическому делу, судимый и «неблагонадёжный» получил характери-стику, которой мог бы гордиться любой благонравный семинарист. Это означало, что в Красноярске он не бунтовал, не искал сходок и прокламаций, а сидел за учебниками.

В 1910 году Николай Осипов, окончив семинарию, не принял духовного сана, а стал служить учителем и продолжил образование в Томском учительском институте. Он учил в школе детей, а по вечерам сидел над учебниками сам. Его специальностью, как учителя, были: география, комплекс естественных и общественных наук, и математика, физика – точные фундаментальные науки, требовавшие ясности ума и трезвости взгляда. В 1915 году экстерном был окончен Томский учительский институт -  известное Высшее учебное заведение, на котором держалось народное образование в Сибири.

Дед до конца жизни сожалел, что не смог получить университетского образования. Не по отсутствию способностей – из-за Императорского указа 1884 года, которым выпускникам духовных семинарий путь в университеты был практически закрыт. Так распорядилась Империя: сын священника, пусть и с золотой головой, должен был знать своё место в церкви и народной школе.  Указ 1884 года ставил перед семинаристами барьер, для поступления в университет они должны были сдать дополнительные экзамены по древним языкам. А у Николая не было денег на репетиторов по латыни и греческому. Эти языки изучались в семинарии, но с глубиной, недостаточной для поступления в универ-ситет.

А потом пришла 1-я Мировая война, но это уже другая история, о которой рассказ – впереди.


Старшие братья

Иннокентий, Григорий и Аникита, поработав «мальчиками-подростками» в торговых домах Благовещенска, повзрослели и к началу 20-го века вышли на простор хозяйствен-ной жизни приамурского края.

Двое, Иннокентий и Аникита, пошли служить на золотые прииски – туда, где в лотках и драгах поблескивает металл, ради которого их прапрадед Фёдор Петухов когда-то строил Нерчинские рудники. Иннокентий и Аникита ушли в тяжёлую, но вольную приисковую работу, от которой когда-то начинался достаток и вес их прапрадеда, управляющего горными заводами, и прадеда Константина Фёдоровича, горного инженера, и деда Аникиты Константиновича, штаб-офицера горной полиции.

Путь старших братьев Иннокентия и Аникиты лежал не в тёмный забой с кайлом и в речные протоки с лотком и лопатой, как можно было подумать. Они пришли на золотые прииски, имея за плечами не только опыт работы в торговых лавках, но и кое что поважнее – духовное воспитание, а также, пусть и не оконченное, духовное образование, давшее умение бегло читать, грамотно и красиво писать, хорошо считать. В них была и природная смекалка.

Уделом братьев стали не лоток и лопата, а конторка и амбарная книга. Они считали заработки рабочих, вели учёт добытого золота, разбирали споры. Позже, кто знает, возможно, братья взяли собственный отвод - участок золотоносного месторождения на прииске. Во всяком случае, в семье запомнили, что это были не гнущие спину рабочие, а служащие управления приисками, люди, служба которых требовала ума, смекалки, аккуратности и ответственности.

И был у братьев Осиповых верный помощник и наставник - их родной дядя Николай Аникитович Петухов. Тот самый, который в 1887 году держал над купелью новорожденного Колю. Николай Аникитович родился около 1865 года. Он, человек скромного в 1887 году чина коллежского регистратора был потомственным горняком и вращался в приисковом мире. Становление горного инженера Николая проходило рядом с яркой фигурой отца, надворного советника. Именно такие, как он, тихие и исполнительные держали на себе повседневный мир российской провинции.

Коллежский регистратор, невысокий чин 14-го класса в «Табели о рангах», – не показатель неуспеха в службе, а просто отметка о входе в систему классных чиновников. Та-кой чин присваивался после нескольких лет службы канцелярским служителем или по окончанию учёбы. Для 22-летнего Николая это вполне нормальное начало карьеры.  Ему были переданы отцом семейные и служебные связи. В 1900-1905 годы Николай стал титулярным советником и коллежским асессором, чиновником 9 - 8-го классов.

Вполне вероятно, именно к дяде Николаю на один из амурских приисков отправились подросшие Иннокентий и Аникита – не мыкаться в поисках удачи, а поступить под начало родственника. Чин родного дяди и имя Петухова открыли братьям двери приисковых контор и управлений.


Другой брат, Григорий, устроился служить в Амурское пароходство, возможно на то же судно, где стояла в камбузе у плиты мать, работающая коком. Пароходство было кровеносной системой края, связывающей прииски, промыслы и города. Григорий начал службу матросом на пароходе, и Амур, поивший и кормивший семью, стал ему домом и службой.

Со временем Григорий стал служить в каботажном флоте, прибрежном морском судо-ходстве.  До начала 20 века в каботаже на русском Дальнем Востоке доминировали иностранные суда и частное пароходство «Русь».

Службой на флоте объясняются долгие и нерегулярные отлучки Григория. Он стал че-ловеком суровой и своенравной морской стихии, которая держала его вдали от дома, на курсах Охотского моря: от Николаевска-на-Амуре, по Амурскому лиману, вдоль Охотского побережья, с возможными заходами на остров Лангр, где служил его младший брат Сергей, к берегам Камчатки, к Владивостоку. Бывший отличник духовного училища совершал далёкие каботажные плавания. А латынь, арифметика и география не пропали даром – в судовых журналах и штурманских картах Григорий стал разбираться не хуже опытных шкиперов. Он стал не просто матросом, а судовым писарем, баталёром, помощником капитана.

Дедушка Николай рассказывал, что Григорий появлялся в Благовещенске редко, всегда внезапно, так что его приезды становились для семьи событием. Штормами пахнущий бушлат видел и запомнил маленький Коля, когда брат ненадолго возникал на пороге их небогатого жилья, чтобы вскоре снова исчезнуть в утреннем тумане у причала.

Сохранилась фотография Григория Осипова - визитка на картоне. Не её обороте надпись чёрными чернилами или тушью «Брату Кольке. 1901г». Григорию на снимке от двадцати до двадцати пяти лет. На фотографии он – молодой человек с красивой короткой стрижкой, аккуратными усами, в хорошем пиджаке и белой рубашке. На шее повязан галстук - бабочка или бант.

На фотографии – не забитый мальчик на побегушках, а молодой возмужавший чело-век, который за собой следит и оделся для снимка даже щегольски. Это знак того, что он вырос, встал на ноги, зарабатывает и хочет, чтобы младший брат Колька видел его именно таким – взрослым, достойным, уверенным в себе. И надпись на обороте – не просто привет. Это послание от того, кто уже вошёл во взрослую жизнь, тому, кто ещё сидит за учебниками.


Сергей, уволился с работы на папиросной фабрике Попова и выбрал или получил при помощи матери или дяди новый путь. Верный брат и товарищ Николая, ему около 20-ти лет, стал с 1903 года служить в Торговом Доме «Чурин и сыновья», в той самой могущественной компании, которая держала в своих руках торговлю, пароходство, прииски и промыслы Дальнего Востока. Этот Торговый Дом имел большие универсальные магазины в Благовещенске, Хабаровске, Николаевске, Владивостоке, Харбине, Шанхае и торговал всем - от иголок до паровозов. Иван Яковлевич Чурин владел магазинами, золотыми приисками, заводами, пароходами, факториями, рыболовецкими и пушными промыслами.

Сохранилась фотография тридцатых годов, на обороте которой рукой Сергея Алексан-дровича сделана пометка: «остров Лангр, 1933г». Значит, добрался и туда, в Амурский лиман, где купец и меценат И.Я.Чурин имел рыбные фактории, где тихоокеанский ветер смешивается с речным, и в тумане тонут силуэты судов. После национализации в советское время основных активов И.Я. Чурина, в его руках долго оставались рыболовные и пушные промыслы.


А Николай продолжал учёбу, и за его спиной стояли четыре брата, принявшие на себя часть общего бремени, которая не сломила их, а вывела в люди. Жизненная стратегия матери сработала - все пятеро разными путями поднялись на ноги. Дети священника и вдовы - швеи, прачки и кока, разошлись по главным артериям дальневосточных рубежей России -  горному делу, транспорту, торговле и просвещению.

Николай Александрович позже, уже в зрелые годы записал в своих заметках коротко, но так, что за строками встаёт история детства: «Своим воспитанием до десяти лет я обязан, главным образом, брату Сергею». И правда, пока мать работала, именно Сергей, сам ещё мальчишка, был рядом с младшим братом Колей. Он учил его нехитрому ремеслу, возил с ним санки в китайские кварталы, объяснял, что можно, а что нельзя. Братья с детства и юности пронесли эту близость через всю жизнь. Они, расставшись в 1908 году, ве-ли тёплую переписку. В 1933 году Сергей Александрович всё ещё жил в Благовещенске – там, где когда-то они вместе сидели при керосиновой лампе и слушали, как строчит швейная машинка матери.


7. Война

Пушки гремят над великой рекой
Дым застилает родные просторы
Плещут, плещут силы полны,
И стремятся к морю волны,
Серебрятся волны,
Славой русскою горды

Война приходила на Амур дважды за одно десятилетие, и семья Осиповых встречала её в Благовещенске.

К концу 19 века в Приамурье не было полномасштабной войны между Россией и со-седним Китаем, но было серьёзное военно-политическое противостояние, которое можно назвать «холодным миром». Происходило активное заселение Россией земель, которые Китайская империя Цин считала своими, но не имела достаточных ресурсов и сил для их защиты. Наши предки, оказавшиеся в этих местах, жили в обстановке постоянного соперничества с китайцами, которое иногда перерастала в прямые военные столкновения.

Россия, потерпев поражение в Крымской войне 1853 - 1856 годов, не расширяла влияние на европейском направлении, а стала интенсивно осваивать земли на дальневосточных рубежах. Появилось понимание, что Амур – удобная транспортная артерия, способная связать Сибирь с Тихим океаном. Но активному проникновению России в регион, который она считала «ничейным» из-за отсутствия там китайского управления, мешала позиция китайского правительства.

По Айгунскому договору 1858 года Китай согласился признать земли по левому бере-гу Амура российскими. Правда, Уссурийский край остался в общем владении, и китай-ский император не ратифицировал договор, считая его неравным. По последующему Пекинскому договору 1860 года граница между двумя империями была проведена по фарватеру Амура, и к России окончательно отошёл Уссурийский край, современное Приморье.

Итак, в середине 19 века наши предки Осиповы и Петуховы, оказавшись в Благове-щенске и на побережье Охотского моря, жили не в мирной глуши, а на линии невидимо-го фронта. Этот регион был зоной активного соперничества России, Китая и Японии, и любые трения могли перерасти в военный конфликт. Напряжение на границе сохранялось десятилетиями и вылилось в первое серьёзное испытание – Русско-китайскую войну 1900 года.


Летом 1898 года в Китае вспыхнуло Ихэтуаньское или «Боксёрское» восстание, про-должавшееся до 1901 года. Инициатором было тайное общество Ихэцюань, в которое входили бедные крестьяне, разорившиеся ремесленники, безработные, демобилизованные солдаты. Их отличали: неприязнь к иностранцам и китайцам-христианам, религиозно-мистическая идеология, занятия физическими упражнениями – кулачным боем, красные пояса, повязки и знамёна.  Иероглиф «цюань» в названии общества назывался «кулак». Поэтому ихэтуани, члены общества, были западными государствами названы «боксёра-ми». Восстание охватило центральные провинции и Манчжурию. Вооружённые отряды ихэтуаней в июне 1900 года заняли Пекин.

Восстание ихэтуаней - «боксёров» было направленно против иностранного вмеша-тельства в дела Китая и имело антихристианский характер.  Вооруженные массовые нападения в Пекине на иностранцев, китайцев-христиан и их убийства, рост волнений в Китае фиксировались в 1898-1899 годах, но основные страсти разыгрались весной 1900 года. Большая часть руководства Китая симпатизировала ихэтуаням, более того, принимала участие в подготовке народного восстания против иностранцев.
 
Позиция России была отражена в заявлении, опубликованном в мае 1900 года: «…России, как никогда не занимавшейся религиозной пропагандой, мало дела до того, что происходит на юге и в центральной области Китая. Но Россия не может допустить, чтобы революция достигла Маньчжурии и Квантуна…». Россия вошла в международный альянс, подавлявший восстание и для китайцев стала враждебным государством. Цинское правительство объявило войну великим державам, вошедшим в альянс, в том числе и России.

Русско-китайская война 1900-1901 годов, начавшаяся с восстания «боксёров» проходила на территории Манчжурии, в районе, где была построена Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД), вокруг Харбина, Пекина, фортов на берегу реки Янцзы. Русские войска держали оборону Харбина, освобождали Пекин от восставших. После освобождения Пекина русское командование отказалось от дальнейшего участия в военных действиях, стремясь как можно быстрее нормализовать отношения с Китаем.
 
В Приамурье летом 1900 года шли самые настоящие и очень жестокие бои русской ар-мии с китайскими войсками. В начале июля 1900 года в осаде оказался город Благовещенск, расположенный на пограничном берегу Амура.

Напротив Благовещенска, на правом китайском берегу, находится город Сахалян, ныне Хэйхэ. Историки считают, что здесь конфликт начался с провокации - войска ки-тайского губернатора выдали себя за бунтовщиков «боксёров». Они обстреляли в акватории Амура пароходы «Михаил» и «Селенга» и пытались захватить их. Был открыт ружейный огонь по набережной Благовещенска и купающимся в реке солдатам. Китайские батареи прямой наводкой били по Благовещенску с правого берега, через реку. Николай, наш тринадцатилетний дед, стоя на левом берегу, своими глазами видел вспышки вы-стрелов пушек на правом берегу и слышал свист снарядов, летящих через реку.

Благовещенск, ещё недавно сонный и мирный, превратился в осаждённый город. С китайского берега из Сахаляна били орудиями по русским кварталам. Горели пристани, рушились дома. Амур стал линией фронта. До Благовещенска дошли слухи о жестокой резне китайцами иностранцев и христиан в Пекине. Учитывая многочисленность китай-цев, жители очень испугались их возможного вторжения. Часть населения покинула го-род. Семья Осиповых осталась в городе.

Военный гарнизон Благовещенска был малочисленным. Собрали ополчение для отра-жения вторжения китайских войск. Тринадцатилетний Коля видел добровольцев, ухо-дивших на берег с охотничьими ружьями. Видел баржи, подвозившие солдат. Слышал канонаду и крики. Григорий служил на пароходе, который ходил между Благовещенском и Хабаровском, подвозя военные части для защиты города. Только к середине июля в го-род были подтянуты подкрепления, доставлено оружие и боеприпасы. Прибыли Сретенский Сибирский пехотный и Читинский Забайкальский казачий полки, Забайкальский артиллерийский дивизион.

Слухи о жестоких массовых убийствах, совершаемых китайцами, вызвали панику сре-ди мирных жителей Благовещенска и окрестных станиц. В городе находилось до восьми тысяч китайцев, их крупная и экономически значимая община составляла до 20% населения. Губернатор приказал казакам и полиции выселить китайцев из города.

Силами казаков, полиции и добровольцев из местных жителей были устроены облавы, в ходе которых несколько тысяч китайского населения принудительно выселялось из города. Облавы сопровождались массовыми погромами, убийствами, грабежами. Китайские кварталы опустели, много китайцев было убито. Китайские лавки, куда Николай и Сергей ещё недавно доставляли папиросные гильзы, были разграблены, их знакомые ки-тайские торговцы были изгнаны из города.

Китайское население города было выведено из города на берег Амура, где ширина ре-ки составляла 200 метров. Там оно было заблокировано и принуждалось вплавь переходить на китайский берег. Загоняли в воду при помощи нагаек и стрельбы, многие утону-ли. Китайцев практически поголовно истребили не только в Благовещенске, но и в станицах. По оценкам историков погибло до семи тысяч китайцев.

«Некрасивую историю», трагедию поспешили замять, пресса хранила молчание. Чудо-вищное событие разрушало постулат о толерантности русских и по этой причине было вытеснено из коллективной устной памяти жителей Дальнего Востока.
 
Восстание ихэтуаней и его подавление в Русско-китайской войне сыграло большую роль в русско-китайских отношениях и подготовке Русско-японской войны. Война за-вершилась военным поражением Поднебесной и подписанием мирного договора.


Не успел город оправится от потрясения войны 1900 года, как грянула Русско-японская война 1904 - 1905 голов. Эта война – не просто исторический факт, она проходила у порога наших предков и затронула семью. Театр военных действий находился в Маньчжурии и на Ляодунском полуострове, в нескольких сотнях километров от Благовещенска. Тем не менее, Благовещенск и Хабаровск стали прифронтовыми городами, было объявлено военное положение.  По Амуру шли военные грузы, перебрасывались войска, эвакуировались раненые. Амурское пароходство в составе 6 проходов и 11 барж, а также каботажный флот, были задействованы в переброске войск, оружия и снаряжения, эвакуации раненых. День и ночь шли баржи с солдатами, лошадьми, боеприпасами и пушками. Госпитали, развёрнутые в Благовещенске, наполнялись ранеными. Каждый из Осиповых ощутил дыхание войны.
 
Григорий служил на пароходах речного и каботажного флота, которые стали военным транспортом.
Компания «Чурин и сыновья» обслуживала Маньчжурию и Дальний Восток. Во время войны она снабжала армию и население всеми необходимыми товарами. Сергей, служа у Чурина, разрывался между срочными военными поставками.
Стратегическим ресурсом становится золото. Прииски, на которых работали Аникита и Иннокентий, должны были наращивать его добычу для оплаты военных заказов и обеспечения военных кредитов.
И мать, Ольга, выполняла военные заказы по снабжению военных госпиталей и лаза-ретов бельём и перевязочным материалом.
Для отца Александра, настоятеля Покровской церкви, это означало вереницу испове-дей перед отправкой на фронт и отпеваний бойцов, умерших от ран и болезней. Его сердце могло не выдержать этого напряжения.

А для юного Николая, видевшего раненых и искалеченных солдат, война стала первым толчком к революционным сомнениям. Позорное поражение империи, огромные потери, экономический кризис подорвали авторитет к власти и всколыхнули общество. Осенью 1905 года, когда вся страна уже бурлила, он взял в руки эсеровскую газету «Воля», не зная ещё, что этот призывающий к революции листок изменит его жизнь. Семинарские волнения, в которых участвовал Николай, его арест, суд, перевод в Красноярск произошли на фоне проигранной войны и начавшейся смуты.


8. Река

Величав Амур седой,
Мы храним его покой.
Корабли вперед идут,
Волны бегут и бегут.
Тихо шумит над Амуром тайга,
Ходит пенная волна,
Пенная волна плещет,
Величава и вольна.

Если посмотреть на семейную хронику «с высоты», то видно, как две линии – горно-заводская и духовная, западная и восточная – сошлись в одном общем потоке. Серебро Нерчинска, золото Приамурья, ладан охотской церкви, пар над камбузом, чернила семинарских тетрадей, всё это пронесла река Амур. В семье, как в капле амурской воды, отразился общий путь освоения Дальнего Востока, от первых горных офицеров и миссионеров до приисковиков, речников и учителей нового века.

Река поила Фёдора Петухова верховьями Шилки и Аргуни. Река отражала кресты Инь-ской Свято-Николаевской и Ямской Благовещенской церквей, где служил отец Алек-сандр-старший. Река текла мимо аборигенного селения Колбо, мимо села Вятское, где служил отец Александр-младший. Река несла пароходы, на которых работали коком вдова и служил матросом её сын. Река уносила пароходный дым от острова Лангр и отражала огни китайских лавок, куда два мальчика на санках везли коробки с папиросными гильзами.

Врач и писатель Антон Павлович Чехов, проезжая этими местами, написал: «Амур – чрезвычайно интересный край. Здесь всё как-то особенно, не похоже на наше». Географ Владимир Клавдиевич Арсеньев добавил бы подробность о том, как шумят кедры на сопках, а писатель Викентий Викентьевич Вересаев, пожалуй, заметил бы главное – удивительное достоинство русских людей, их способность без особых декламаций нести свою ношу.

Из таких семей, как Осиповы и Петуховы, складывалась русская жизнь на Дальнем Востоке – негромкая, основательная, с памятью о прошлом, и обращённая к реке Амур и Охотскому морю. Наш дед Николай Александрович Осипов, будущий учитель в Сибири с камчадальскими корнями, стоял именно на этом перекрёстке, и река шумела совсем рядом.


8. Камчадальские корни – семейная память

Бабушка Саня, Александра Александровна Осипова (Мальцева), рассказывала о камча-дальском происхождении деда Николая Александровича Осипова. Это важное свидетельство - символ слияния семьи Осиповых с дальневосточной землёй. Это «устное предание» и его надо интерпретировать очень осторожно. Но оно прекрасно стыкуется с уста-новленной географией служения отца Александра-старшего, деда нашего дедушки Николая, в Камчатской епархии на Охотском побережье в сёлах Иня и Ямск.
   
Слова бабушки Сани о том, что дед Николай Осипов происходит «из камчадалов» можно интерпретировать в нескольких взаимодополняющих плоскостях и все они вместе составляют общую картину. В прямом смысле «камчадал» – означает старожильческое происхождение. В 19 - начале 20 веков это слово имело два основных значения.

Узкое этнографическое. Потомки смешанных браков между русскими казаками и ительменами (камчадалами) на Камчатке составляли особую старожильческую группу «камчадалы» с русским языком и православной верой, но с местными корнями и обычая-ми.

Широкое региональное. Камчадалы - общее название русского старожильческого насе-ления побережья Охотского моря и Северо-востока, жившего там на протяжении не-скольких поколений и тесно связанных с бытом коренных народов. Иня и Ямск, где слу-жил Александр Осипов-старший как раз относится к этому региону.

Таким образом, происхождение «из камчадалов» - скорее всего означает, что Осиповы породнилась с местными старожилами, имевшими кровь аборигенных народностей. Это типично для прихода духовенства на окраины России. Духовные лица часто брали в жё-ны дочерей местных церковнослужителей -  дьячков, пономарей, которые были выходца-ми из аборигенных камчадальских родов. Других невест не было.

Александр Осипов - старший служил в сёлах Иня и Ямск на Охотском побережье в 1860-70-е годы. Его сын Александр Осипов - младший, отец Николая, с высокой вероятностью там родился или провёл детство. Следовательно, его мать - жена Александра-старшего была из местных, из семьи церковно- священнослужителя - камчадала. Детство Александра-младшего прошло среди камчадальского и эвенского населения, что сформировало его идентичность.  Для его детей, включая Николая, дед и бабушка с охотского побережья были камчадалами, даже если в их жилах текла вологодская кровь.

Память о камчадальской идентичности передана не документально, а устно. Бабушка Саня, передававшая это предание, говорила не только о формальной этнической принадлежности, а и о родовой связи с землёй и старожильческим укладом. Это маркер «своих» на Дальнем Востоке. Семья священника десятилетиями жившая среди камчадалов, разделяющая и старожильческий уклад, и быт, знавшая язык и обычаи, в глазах окружающих и собственных потомков становилась частью этого мира.

Вологодские корни не противоречат местным. Даже, если основатель рода прибыл на Дальний Восток из Вологды, Тотьмы, Великого Устюга или Иркутска, это не отменяет камчадальского статуса его потомков. За одно два поколения в условиях полной изоляции и смешанных браков прибывшее духовенство неизбежно врастало в местную среду. Фамилия Осипов, кстати, встречается среди потомков камчадалов и сейчас, это распространённая фамилия в Магаданской области и на Камчатке. Фамилия эта встречается и среди духовенства Вологодской епархии.

Что это даёт для поиска предков? Зная о камчадальском происхождении нужно обра-тить внимание в метрических книгах по Ямской Благовещенской церкви за 1860-70гг на запись о браках. Там может быть указано, что - такой-то венчан первым браком с камчадальской (корякской, нанайской, нивхской, ительменской) девицей такой-то, дочерью местного пономаря или казака и это запись напрямую подтвердит устное предание.

Семейная память о камчадалах великолепно дополняет историю рода Осиповых. По-лучается, что по мужской линии это – священнослужители, вероятно Вологодского края, приехавшие миссионерами на «край света», которые по женской линии срослись с Охотской землёй, породнившись со старожилами. Именно из этого союза родились Николай и его братья, которые одинаково естественно себя чувствуют и в духовной семинарии и на таёжных приисках, и на пароходах Амура, и на побережье Охотского моря.

О камчадальском происхождении деда Николая говорила именно моя баба Саня, то есть, жена Николая Александровича Осипова. Когда жена говорит о происхождении му-жа, это, как правило, не дальнее семейное предание, а совершенно конкретное знание. Она знала это лично из рассказов мужа. Значит Николай Осипов совершенно определённо идентифицировал себя, как человека, связанного с коренным камчадальским населением Охотского побережья. 

               
Эпилог               
               
…И когда последний пароход скрылся за поворотом, над рекой снова зазвучал вальс. Весь оркестр от флейты-пикколо до медных труб, валторн, кларнетов и геликона сливает-ся в едином крещендо. Кажется, что Амур выходит из берегов – не водой, а звуком.

Плавно Амур свои волны несет,
Ветер сибирский им песни поет.
Тихо шумит над Амуром тайга,
Ходит пенная волна,
Пенная волна плещет,
Величава и вольна.

 Это - тот самый вальс «Амурские волны», что звучал годы спустя на выпускном вечере Николая в Красноярской духовной семинарии. Его с шеллачной пластинки воспроизводил граммофон с большой трубой - рупором в день свадьбы Николая и Александры. Его играл оркестр на Красноярском вокзале в день, когда Николай Осипов с эшелоном Сибирского Ачинского пехотного полка уходил на фронт 1-й мировой войны.

«Амурские волны» и плавно текли, и стремительно проносились. В них смешивались голоса и судьбы – прадедов, дедов, отцов, братьев, матерей, всех, кого приняла и запомнила великая река. Слова «плавно Амур свои волны несёт» - это ведь и про поколения Петуховых и Осиповых, которых река несла от Нерчинска до села Вятского, до Благовещенска, до острова Лангр, до Красноярска, до Канска. Кажется, что музыка и река то ти-хо, то громко заполняют собой весь мир Осиповых и Петуховых: от Нерчинских горных хребтов до Охотского моря, от Благовещенска до Николаевска-на-Амуре и острова Лангр. А потом плавно стихают, оставляя только шёпот тромбонов и пенные волны прибоя.