Нонна

                Н О Н Н А
Жила-была девочка. В 1941 году она оканчивала 4-й класс.
Нонночка выбегала на на балкон школы, звала тонким, звонким голоском:
- Па - а – па!
- Папа выходил из флигеля соседнего двора Ворбьёвых. А Нонночка гордо размахивала ручонкой с пальчиками растопыркой:
- - «Пятёрка!»
- Почему она звала папу? Наверное, потому, что ещё не совсем привыкла к новой маме. А потом, почти сразу, началась война. И хотя о ней много говорили, но не верили, что она так вдруг начнётся. И по радио объявили далеко не сразу; а фашистские псы терзали уже тысячи людей… И даже в первые недели и месяцы война всё ещё казалась далёкой. Думали, что до них она, может быть,  и не дойдёт…
- Хотя рыли уже огромные противотанковые рвы поперёк Сталинского проспекта у памятника Сталину (в послевоенной реконструкции памятник передвинули ближе к парку, а затем… памятнику и вовсе не нашлось места). Но вот война подкатилась уже и к Харькову.
- И отец, надрываясь, всё грузил, и грузил станками вагоны выделенного заводу эшелона. Погрузили «под завязочку». Для людей выбили пульман ( большой пассажирский спальный железнодорожный вагон), а то уж вначале, было,  ехали вперемежку вместе со станками.
- Всё равно приходилось почти всё время стоять, а спать по очереди, дети на руках у взрослых.
- Над поездом летели тонкие паутинки «бабьего лета»…
- Потянулись станции, полустаночки, города… Каспийское море за Баку… Ростов (речной вокзал) – Баку (паром) – Куйбышев – Свердловск – Ирбит…
- Почему их везли так можно только догадываться. Враг наседал, бомбил,  дороги – перегружены и разбиты.
- Дни, недели, месяцы…
- Выехав в октябре, и ещё не зная на сколько, да толком – и куда, лишь только к зиме попали они на Урал. По пути в пульмане становилось всё просторнее, а в конце пути образовалось место даже для баньки.
- Воздушные тревоги преследовали их. Стоп-кран:
- - От эшелона!!..
- Побежали, рассыпались, затаились. Горе тем, кто не смог преподолеть десяток-другой метров: эшелон распинали бомбы и пулемёты.
- Только минуту до бомбёжки молодая мать кормила грудью ребёнка, и вот он уже орёт, не осознавая ещё что он – сирота… Его подхватят попутчики…
- Вой пикирующего гада всё нестерпимее и видна даже злорадная ухмылка аса, старательно утёжащего поле, усеянное телами  эвакуировавшихся семей.
- Да и не семей уже: нет сил смотреть на разорванные тела и их отдельные части, кровь, премешанную с землёй, вспаханную озверевшими немцами…
- Чинят рельсы, тушат горящие вагоны. Когда же они доедут? В день иногда бывало по несколько бомбёжек, особенно – по пути до Уральских гор.
- Сели – тронулись, и снова – тревога. Папа и мама хыватают детей. А их, кроме Нонны, ещё двое. Мальчишки-погодки, Вовка у мамы, Игорь у папы. Нонночка помогает тащить их, и укрывать от разрывово бомб. 
Отец, превозмагая страх, смотрит вверх. «Рама» (Хоча це був розвідник, він мав захисне озброєння (кулемети) та міг нести легкі бомби) щедро высыпает гирлянду бомб, каждая из которых падает с нарастающим визгом. Счёт уже на метры-секунды…
- - Ложитсь! И пригибает  русую головку Вовки и чернявую Игорька к земле, сверху- своё пальто ;  сам падает на на них; рядом – между мамой и папой – Нонночка. Трёхгодовалые пацанята и слушаются, и нет: всё же возраст совсем не военный.:
- - Ба-бах!!! – где же Игорёк?!»… Отец ощупывает припорошенные тельца, головки…
- - - Игорёк! – Тишина.
- - Игорёк!» - Нонночка! Ты цела, дочечка? Где же Игорь? Ищи! –
- Нонночка с родителями откапывают из рыхлого холмика шкета с застывшими от страха глазёнками, но так и не понявшего всего …
- А у вагона – лучше бы и не смотреть: выворачивает от увиденного…
- Поехали…
И снова бомбёжки. Иногда и увидеть ничего , как следует, не успевали: беги – ложись!!!..
Всё, что можно было съесть, уже давно съедено; денег всё меньше, да и что они теперь? - Охотнее меняют. Хорошо, что фабрика-кухня прихватила с собой несколько мешков хлеба. Конечно, он уже выцвел и высох, но и его можно и купить, и выменять… В ход идут жалкие остатки вещей . А что можно было везти с собой – лишь самое необходимое.
Появляются воши. и их начинают давить, почти не стесняясь.
Изведали они и и холод, и голод речных вокзалов – Ростов-Дон, воши-клопы, и вонь разлагающихся бараньих тушек в Красноводске…
Бесконечные бомбёжки немцев, выселяемых из Поволжья, стоянки в тупиках, - пропуская эшелоны на фронт…
С голодного отчаяния отец пробует играть в карты и чуть ни спускает последнее.. Жена ругает его, но достаточно лишь одного взгляда доченьки, чтобы жгучий стыд прожёг его до самых пят…
Эшелон всё ещё тащится на Восток…
И вот… наконец-то прибыли на место…
И даже можно услышать радио. Вечер. Пследние известия.
«Ну вот, и всё, - думает Игорёк, - даже известия последние!»
Мороз такой, что руки не отдерёшь от металла разгружаемых станков: хоть кипятком отливай.
Но состав уже разгружен – прямо в снег. А уже через две недели завод выдаёт продукцию на новом месте – мотоциклетные коляски для фронта, мины и снаряды…
А жили – кто по людям, кто в бараках, - где щели в палец толщиной. Но и это как-то перемогли.
Беда была и с едой, особенно в первую зиму. Заканчивались консервы, хлеб становился лакомством. Выкручивались и буквально выкручивали всё, что могли. Так, мать, работая убощицей в столовой, собирала лушпайки – очистки картофельные, и, выменяв крохи муки, жарила деруны. На чём? А вот на чём. Дети подмечали капавшее где-нибудь машинное масло, и, пока взрослые устраняли течь, подставляли баночку. То-то были вкусные дерунцы эти – из лушпаек на машинном масле. Побольше бы вот только, мамочка! Просили её пацанята, особенно Игорёшка, меньшенький.
Нонночка звала новую маму мамочкой,   та любила её, как дочь: ведь она давно мечтала о дочери. К приходу родителей младшие дети были забраны из садика, уроки сделаны, полы выскоблены, еда, если таковая имелась, разогрета.
Когда вызрела обильная уральская ягода, мать и дочь переходили местную речку Ницу по бонам – сплавляемым брёвнам. С брёвнышка на брёвнышко, а оно скользит, и грозит совсем погрузиться в воду. Скорее!» но и не поскользнись! Нонночке легче, лёгонькая, ловкая, , но и шажок у неё меньший. И плавать не умеет, впрочем, как и мама. А назад – ещё труднее – нагруженные коризночками с ягодами!
 Поскользнулась Нонночка.
_ Мама, корзинку держи, утонет.
- Ну что ты, доченька, сама держись, бог с ней с корзинкой.
Знат, искупались слегка, но корзинку с ягодой спасли. А глянешь в эту воду – ой,  темнющая, дна не видать.
Люди раскупили у мамы ягоды, и семья подкрепилась.
И в школе Нонночка занималась хорошо. Вместе с мамой и братьев на закорках оттащит поутру в сад, и из сада заберёт. В школе учителя не нарадуются. Стали уж мальчишки на неё заглядываться. Украшений, конечно, и в помине не было. Разве что скромно украшенная бусинками, бордового цвета тюбетеечка из бархата, купленная по случаю, когда проезжали Баку.
Наступило лето 1944 года. Харьков бчыл освобождён, но их Мотоциклетный завод вовсю продолжал работатаь на войну, и потому уехать было нельзя.  Дни стояли на редкость жаркие.
Нонночка наконец-то отпросилась у родителей искупаться в речке Ница:
- Подружки давно зовут.
- Ну что же делать, ведь всё время не станешь отказывать. Да потом ещё поговаривали, что Димка якобы звал её на свидание у реки. Да так и не пришёл…
- - Ну, давай, Инка, пойдём вместе!
- Но та боялась…
- Первой вошла в Ницу Нонна. Шла-шла, хотела охладиться полностью, зашла в воду по горлышко.
- Река норовистая, с  ухабами от лесосплава, водоворотами, затягивает. Попробовала моя сестричка дно ногой достать, не достаёт:
- - Ой!
- Что ты , Нонночка?!
- Инка, я тону! Не ходи сюда, а то и ты утонешь…
- Ой-ой-ой, - растерялась подружка. Бегала по берегу, кричала, но кто же подойдёт: все на работе. Прибежала в посёлок, сразу не сказала, побоялась. Мать пришла:
- - Где Нонночка?! – пока в школу, пока к подружке, вызвали со смены на заводе отца…
- Искали баграми, - отец принёс с завода…Отец был на хорошем счету: безотказный токарь-универсал… Директор послал искать Нонночку на реку людей…
- Тело моей сестрёнки само всплыло через три дня. Отец сам его обмыл, сам сделал гроб, выточил сам на токарном станке звезду на могилку. Как на могилах солдат. Могилка и звезда размером чуть-чуть поменьше.: Нонночке исполнилось ведь всего четырнадцать лет…
- Теперь у моего сына уже своя дочь взрослая, а у моей дочери уже двое своих деток – сын и дочь.
- Но когда я прохожу мимо ЕЁ школы, то до боли всматримваюсь в балкон, где с пятёркой растопыренных пальчиков стоит моя сестричка, она же …  мудрая добрая тётя моих детей . Ей было бы уже очень много лет, могла бы стать уже и бабушкой, и прабабушкой…
- Но как же нам всем не хватает её!..
- Чем восполнить убитые войной надежды!..
-
- Когда я прохожу вдоль её первой в жизни школы, то всегда, до боли, всматриваюсь в балкон, с которого она кричала папе, а он выходил из флигеля соседнего дома Воробьёвых - на голос её тонкого и звонкого голосочка:
- Па-а-а-па!
И Нонна гордо взмахивала ручонкой с растопыренными пальчиками:
- Пятёрка!
………………………………………………….
Как же нам всем – живущим и жившим, не хватало, и не хватает этой доброй, ласковой, - сестрички, тёти и бабушки, - Нонночки!...
П.С.:
В семье ещё очень долго сберегалась та самая тюбетеечка, которую отец больше никому не разрешал носить… А ещё – окрашенный чёрной краской ящичек для пуговиц. На его крышке, внутри, отец выжег при помощи лупы: «(1)4 мая 1944 г. Ирбит»…