Грудь 1-14

   Не мысля гордый свет забавить, себя не веселя ничуть, хотел бы я себе представить, предмет достойнее, чем грудь. Конечно грудь нужна и воинам, туда цепляют ордена.  Но будьте  женщины спокойны, военным цацкам грош цена, в сравненьи с тою красотою, что чем сильнее обнажи, тем ваши цацки больше стоят. Вот так несправедлива жизнь.


                1


Примерно годом раньше, чем писать эту статейку, я написал стихотворение. Сюжет чисто бытовой. Шагает себе обычный гражданин в людном месте, ну, например, у входа в метро, погруженный в свои заботы. И нежданно-негаданно ему в плечо сзади – сбоку на мгновение упирается нечто, в чем гражданин мгновенно и безошибочно определяет женскую грудь. И раз определяет, следовательно, грудь серьезная, вполне ощутимого размера. Гражданин от неожиданности замирает. А обладательница такого сокровища на его реакцию ноль внимания. прошла мимо, не удостоив взглядом. Именно этот факт мужчину раздосадовал. Потому что ее реакция - маркер. Он понимает, что, если бы она его оценила. Как мужчину, то хоть как-то отреагировала, хоть улыбнулась бы игриво. А то ноль реакции.

Воистину, нас волнуют не сами вещи и явления, а наше к ним отношение. Так говорили мудрецы. А я дополню. Не только наше отношение к самим вещам и явлениям ним, но и отношение к тем же вещам и явлениям других. И более того, отношение других к нашему отношению. Вот, например, идет война. Меня волнует не только сама война и ее причины. Но не меньше волнует, как на войну и ее причины смотрят окружающие. И я сравниваю мнение окружающих со своим мнением. И это совпадение или несовпадение меня волнует.

Так и с женской грудью. Кого не волнует женская грудь?! Но какую женщину с хорошей, по ее мнению, грудью, отставит равнодушным равнодушие к ее груди? Во-первых, мужское отношение к женской груди, отличается от женского. А во-вторых, и среди мужчин отношение к женской груди бывает различным. Многое зависит от географии.  У африканца или полинезийца в деревне, когда оголенная женская грудь не диковина, одно отношение, у европейца – другое, а у араба, которые видят на улице женщин в черных балахонах, третье. Оно меняется у мужчин в зависимости от возраста. И своего, мужского, возраста, и возраста женщин, с которыми его сводит судьба. Оно меняется у одного и того же мужчины в разных ситуациях и в разное время суток.

 Не скажешь, чтобы герой моего стихотворения относился к женской груди как-то необычно. Относился так, как относится основная масса мужчин. Но неожиданное прикосновение вызвало неожиданные ощущения и навели на неожиданные размышления.

Написал я стишок и разослал в телефоны своих знакомых. И стихотворение вызвало разные реакции. Основная масса моих читателей - мужчин и женщин, - явила полное телефонное безразличие. Это нормально. Кое-кто в ответ поставил смайлики. Но один мой знакомый написал, что стишок ему так понравился, что он разослал его своим знакомым. И получил от них смайлики.   В то же время, подруга моей жены, женщина с большой грудью, сказала, что такой пошлости – стихотворения, - она от меня не ожидала. Другая же подруга жены вспомнила своего давнего знакомого, который после долгих лет брака выговаривал с досадой своей жене:

- Я женился на четвертом номере.

Следовательно, номер груди для него при выборе жены много значил. А почему собственно и нет? Думаю, со мной согласятся и мужчины, и женщины, имеющие красивую и большую грудь.

 Но тут мы ныряем в вопрос эстетический. Собственно говоря, красивая – еще не обязательно большая. А большая у молодой женщины – уже подразумевает. Что красивая. Так ли это? Женщины имеющие маленькую грудь охотно согласятся. Мужчины, уйдут в философию, тоже могут согласиться. Но многие мужчины, если не предпочитают, то обращают внимание как раз на большую грудь. И женщины, с любой грудью, это знают.

То, что притягивает внимание людей, называется достопримечательностью.  Говорят, можно бесконечно любоваться морским прибоем, огнем в камине, прекрасными произведениями искусства. А можно добавить – и красивой женской грудью. Оскару Уайльду приписывают знаменитый афоризм: «Есть бездны, в которые хочется смотреть бесконечно, одна из них — женское декольте».

 Мужчины получают от этого созерцания определенный положительный импульс. Но ведь созерцание созерцанию рознь. Одно дело созерцать живое. А другое дело на картинке, пусть даже в кино. Тут качество созерцания противоположно количеству. Потому что если картинку, или даже кинокартину, и даже эротику, можно глядеть по сто раз в день, то качеством все это проигрывает живому материалу. А живой материал среднестатистический мужчина (если он не врач и не банщик, и не африканец) видит редко. И тут весь фокус, привлекательность добавляется фрагментарностью и неполным охватом. И это дает повод для воображения. И тут только можно просить: остановись, мгновенье, ты прекрасно. Если оно прекрасно.

Как–то читал исследование врачей, разумеется, американских. Они наблюдали за восстановлением мужчин после инфарктов и тяжелых сердечных приступов.  В некоторых палатах больницы валялись эротические журналы типа «Плейбой». Согласно отчетам, те мужчины, которые ныряли в такие журналы, восстанавливались быстрее.

Мужчины насчет своего отношения к женской груди не особенно распространяются.  Но никто не отрицает, что это создание господа достойно того, чтобы им любоваться.  А почему?  Чем оно с эстетической точки зрения более достойно, чем рука, нога, голова или еще что –либо?  Может быть тем, что эстетические каноны устанавливали те, кто груди лишен, то есть, мужчины.  Писатели, художники, скульпторы, архитекторы в огромном большинстве являются мужчинами.

 Художники часто писали женскую грудь. Иногда просто для разминки, как эскиз. Если вспомнить классические картины и скульптуры женщин с обнаженной грудью, не на многих у женщин была грудь вызывающе большой. Чаще всего средних размеров. Ну, например, статуя Венеры. Большую грудь художники оставили «Плейбою».

                2

 У нас дома был альбом с репродукциями древнегреческих статуй. И мне еще совсем маленькому, наверное, первоклашке, а то и меньше, мама давала пояснения. Вот богиня любви и красоты.   На мой первоклассный вкус, (а его я считал первоклассным) Венера (или Афродита) могла бы быть и поплейбоистее. Толстовата. И грудь не особенно.  И я потерял всякое уважение к древним римлянами и грекам. Хотя мама говорила, что они выработали эталоны человеческой красоты.

Первый класс взял меня в оборот в Одессе. Родители, ожидая появления второго ребенка, сплавили меня бабушке. А у бабушки имелось кое-что посущественнее, чем репродукции.   Бабушка жила в старинном доме с лепниной. И на фасаде дома в полутора метрах от нашего балкона, между нашим и соседским, со стены на улицу смотрела лепнина, то что тетя называла медальоном: женщина, с головы по грудь. Не просто по грудь, изображенная странным образом: в одежде, но с обнаженной грудью. Тетя сказала, что это амазонка.  А тетя ничего просто так не говорила. И я, в качестве дополнительного материала, узнал о далекой реке Амазонке. Тетя знала не только географию, и поэзию. Она добавила: «На далекой Амазонке не бывал я никогда, никогда туда не ходят иностранные суда». Иностранными судами Одессу не удивишь. Но благодаря этой полуголой каменной даме я узнал много нового: про поэта Киплинга, про Ливерпуль и его гавань, про Бразилию, про длиннохвостых ягуаров, про броненосных черепах.

  Сразу много новых слов. Амазонка была интересна. В шлеме, и стрелы с луком выглядывают из-за плеча. Но бабушку мое уличное приобщение к культуре смущало. Нечего ребенку торчать на балконе.  Бабушка приписывала это заботе о моем здоровье. От долгого пребывания на балконе можно простудиться. А уже пошла осень, и погода стала портиться. Но теперь, вспоминая, думаю, бабушка тревожилась, как открытая грудь амазонки может повлиять на мой моральный облик.

  В Одессе кстати было немало домов с лепниной. И чаще всего вот с такими лепными анатомическими подробностями. Особенно в центре. Но думаю каменные женщины меня не испортили. Человека чаще портят запреты и ограничения.
   
Мне больше нравилась статуя Лаокоона около археологического музея. В статуе был напряженный драматический сюжет. Трое мужиков, тоже почему-то голых, боролись с двумя огромными змеюками. И тетя мне рассказала про Троянскую войну. Я сочувствовал мужикам, ужасался, мысленно переносил себя на их место и думал, а что бы было, если бы мужики победили змей. Вся история пошла бы иначе?

                3

 А моя история развивалась по своему сценарию. Моя маленькая сестричка бесконечно болела. И я вернулся к родителям только в третьем классе. Теперь я жил в городе, где лепнинами и не пахло. В нем скульптуры на площадях были приближены к современности. Никаких древних греков. Древнее Ленина никого.  А еще большой помпезный памятник освободителям города. в Одессе было много памятников, но такого торжественного памятника освободителям я за Одессой не знал.

Зато у нас дома была большой книжный шкаф. И я, по мере взросления, заглядывал в книги. В томике Фейхтвангера под названием «Гойя» наткнулся на иллюстрацию «Обнаженная маха». Что такое Гойя и маха, я не знал. Мама сказала, что Гойя – это знаменитый испанский художник. Маха – это по испанки красивая женщина. Однако на картинке была на мой взгляд не шибко красивая. Маха меня не впечатлила. В том числе и ее грудь. И когда я между прочим сказал маме, что Гойя мог бы найти натуру посимпатичнее, мама с усмешкой ответила, что на холсте изображена ни много, ни мало герцогиня Альба.
 
 - Альба?  - удивился я, - У Славки Романова собаку зовут Альбой.

- Они напрасно так назвали, -  сказала мама, она знала собаку Романовых, - Альба в переводе с испанского, белая. А у них черная.  Знаешь горы Альпы? Так вот они получили такое имя за белые снежные пики.

- Что же ее прямо так и звали, Белая? – спросил я.

-  Ну и что? – теперь удивилась мама, -  Все равно как по-русски Белов или Беликов, как твой друг Толик, - Толик Беликов жил в соседнем дворе, -  Но та, кто позировала Гойе, - продолжила мама, с особым выражением, -  была герцогиней. В те годы титул был важнее, чем грудь.

Испанские герцогини эпохи феодализма – это было нечто далекое. Моим кругом общения были одноклассники. Но не одноклассницы. Я не был эротически впечатлительным, портфелей девочкам не носил. И за всю школу не случилось девочки, которая бы мне приглянулась.

                4

А вместе с тем, одноклассницы, подрастая, превращались в девушек, наливались формами. А я оставался не в их мире. Стандартно – футбол во дворе. Потом пошел в спортивную секцию борьбы. Мужской вид спорта.  Так что не возникало зацепок, где бы меня тянуло к девочкам.

Но гони природу в дверь, она войдет в окно.  Можно согласиться, что литература больше развивает в человеке воображение, чем живопись или скульптура.  На картине или в скульптуре видишь уже то, что сделал художник. Другое дело -  описание.  Тут можно дать простор воображению. И вот к маме в гости пришла ее подруга. А вместе с ней ее дочка Таня. Это была крепкая рослая девочка старше меня года на два, уже старшеклассница, а значит, более опытная. И пока моя мама болтала со совей подругой на кухне, Таню оставили в гостиной на мое попечение. Нет, скорее меня на ее попечение.  Она смотрела на меня не скрывая скепсиса, свысока. Она даже была выше меня. Я еще тогда не подрос.  О чем она могла говорить со мной? Проведя скучающим взглядом по полкам нашего книжного шкафа, и заметив голубые томики Мопассана, она спросила, читал ли я этого автора. И узнав, что я не читал, и откровенно удивившись моему невежеству, она не только посоветовала почитать, а даже сняла томик с полки нашла рассказ и заложила между страницами первую попавшуюся под руку бумажку.

 Я последовал ее совету и буквально через день отрыл томик на закладке. И открыл новый мир.  Мопассан - мастер слова.   Интернет пишет. «Мопассан описывает женское тело не просто как объект желания, а как часть сложной картины мира, отражающую социальные условности, страсти и даже пороки.» Но думаю, как объект желания в первую очередь. Описать словами грудь, да еще и ее эротическую привлекательность -это непросто. Я не могу и не посягаю. А некоторые писатели и поэты посягали. И оставили нам жемчужины литературы. Могу сейчас с ходу припомнить только несколько. 

                5

Лет в двенадцать, читая Бернса в переводах Маршака, я наткнулся на стихотворение «Ночлег в пути». И там были такие строки. «А грудь ее была кругла, как будто юная зима своим дыханьем намела два этих маленьких холма» Красивое сравнение. И так мне это показалось выразительно, (а ведь это перевод), что я запомнил.

 А вот совсем другое сравнение в «Двенадцати стульях: «Природа одарила ее щедро. Тут было все: арбузные груди, нос – обухом, расписные щеки и мощный затылок.» И сосем другое впечатление.

 А вот строки Пушкина из «Евгения Онегина»: «Нет, никогда средь бурных дней мятежной юности моей я не желал с таким волненьем лобзать уста младых цирцей и перси, полные томленьем...»
 
А вот из повести Гоголя «Вий»: «Сквозь тонкую рубашку виднелась грудь, исполненная такого непорочного, девического здоровья, что, казалось, все жилки ее должны были трепетать от свежести. Но перси ее были не такие: они были мягки, как пух лебединого крыла».

А вот строки Некрасова из стихотворения «Есть женщины в русских селеньях»: «Сидит, как на стуле, двухлетний ребенок у ней на груди». И все сказано без описаний.

А вот строки из Есенина «Ты сказала, что Саади, целовал лишь только в грудь. подожди ты бога ради, обучусь когда-нибудь!»

 А вот Пьер де Ронсар «О, постой, о, подожди! Я умру, не уходи! Ты ж, как лань, бежишь тревожно...О, позволь руке скользнуть на твою нагую грудь иль пониже, если можно!

  И наконец можно сослаться на авторитет Библии, на «Песнь песней»: «Груди твои, как два олененка, как двойня газели, пасущиеся среди лилий».

Чем же грудь привлекает на протяжении тысячелетий?   Ну далеко не всегда объемом. «У ней такая маленькая грудь, а губы, губы алые как маки...Уходит капитан в далёкий путь и любит девушку из Нагасаки.»

Формой?  Ну тогда почему мяч или глобус, или арбуз – не возбуждают. Белизной? А биллиардный шар оставляет нас индифферентными. Почему в диких племенах Африки или у папуасов обнаженная грудь не служит предметом возбуждения? В связи с этим вспоминаются строчки из поэта Городницкого как раз про Африку: «Хоть французский я не понимаю, и она по-русски -ни фига, как высока грудь ее нагая, как нага высокая нога! Не нужны теперь другие бабы. Всю мне душу Африка свела: Крокодилы, пальмы, баобабы. И жена французского посла.»


Я, подрастая, сталкивался с женской грудью дозировано. Как положено ребенку из хорошей интеллигентной семьи. Но ниже я опишу эпизоды, когда эти столкновения оказывались забавными.
 
                6

Я часто ездил на летние каникулы к тете в Одессу. Процесс отработанный еще со средних классов: в Новороссийске меня сажали на теплоход, а в Одессе встречала тетя.   А чуть позже она даже не встречала. Я сам добирался.  Примерно таким же образом я ехал обратно.  Но на каникулах после восьмого класса я подзадержался дома. Тетя была занята, и я мог приехать только где-то ближе к концу июля. 

Многие мои одноклассники разъехались. Что делать в городе, прожженном летним солнцем, так что плавился асфальт? Я прожигал время.  Днем на пляже, а ближе к вечеру, когда спадет жара, играл в футбол в соседнем дворе. 

Северяне, приезжавшие к нам в город, принимали водные процедуры, блаженствуя на берегу под солнышком, любовались морской гладью. Я такого времяпровождения не понимал.   Я гонял мяч во дворе до полного изнеможения, и плавал до посинения. Выматывался, как каторжанин. И еле – еле доползал до дому, чтобы рухнуть и отлежаться. 

В соседнем дворе жил Толик Беликов из параллельного класса. Он в футбол играл редко. А на море ходил регулярно. И я влился в его компанию. Собственно, и компанией не назовешь. Трое – это Толик и две девчонки с его двора. Я их прекрасно знал. И они меня.  Одна из девочек, Таня - из моего класса. Другая Галка – из параллельного.  Таня жила с Толиком в одном подъезде, а Галка в доме, напротив.  Они тоже ходили на море на тот же пляж, что и я. Но ходить месте с ними мне в голову не приходило.

 Конечно, на пляже с ними я только номинально числился в одной компании. Потому что я любил нырять с мостика. По-всякому. И с разбегу. И ласточкой. И мог сальто крутануть. А они спускались с лесенки, как кисейные барышни.  Да и на берегу вели себя, как кисейные барышни. Хотя Таня была дубовой. Троечницей, почти двоечницей. На мой взгляд, такой не катила роль кисейной барышни.  Как училась Галка я не знал. По крайней мере если бы она была отличницей или активисткой, висела бы на доске почета.  Роль кавалера выполнял Толик. Я же почти отличник, в данном случае был им нужен для того, чтобы играть в карты вчетвером.

Вот теперь был полный комплект для игры. Но я им был плохой компанией. Играл мало. Карты я считал пустой тратой времени, нехотя поддерживал картежную компанию.

Так мы купались, играли, и снова купались. Насытившись морем, шли домой. Игра продолжалась уже у Галки дома. Квартира пустая. Ее отец плавал, был в рейсе. А мать не работе. Так что час-другой – можно. Нам никто не мешал.
 
                7

  Дома Толика и Галки разделял просторный прямоугольный двор. Не двор, а миниатюрное футбольное поле. На нем я регулярно гонял мяч. И вот, пока тасовали карты, я вышел на Галкин балкон, проверить, вдруг внизу играют. Двор был пуст. На балконе на бельевых веревках висел Галкин купальный костюм. Ее лифчик был вывернут так, что пластмассовые чашечки смотрели прямо на меня.  Я о том, что в импортные лифчики вставляют этакий плод прогресса, слышал. Но чисто теоретически. И теперь наткнулся воочию. Весомо, грубо, зримо.

Ну и ладно бы. Но это оказалось переломным моментом. До этого я вообще не думал о Галкиной груди. А теперь реальность смотрела на меня со всей откровенностью. Я помнил откуда-то такие слова: материя дается нам в ощущениях. И если считать Галкину грудь материей, то какие давались ощущения? Никаких. Ощущение того, что тут до ощущений как до Луны. Ощущение тайны. Не за семью печатями, а за двумя из мягкого пластика.

 Логика диктовала мне, что специально для Галки чашечки не делали.  Следовательно, форму и объем груди задавали пластмассовые чашечки, и то, что можно было видеть у Галки на пляже – это не то, что у нее на самом деле. На самом теле. А что на самом теле?  Это до сего момента меня это не интересовало. А теперь, как что-то щелкнуло. Это как ты слышишь, что щелкнул курок, и жди пулю в грудь. Возможно если бы внизу играли, ничего бы не щелкнуло. Я бы и не обратил внимания на тот таинственный мир, который на меня глядел с бельевой верки. Мир, который живет рядом. Но внутри ограды.  А чуть кинь взгляд за ограду балкона - там знакомый асфальт, изученный моими кедами до каждой рытвинки. Два разных мира.

 
Я смотрел на пластмассу, которой доверено нести в себе Галкину грудь. На такое ведь нужно особое доверие.   А может быть, наоборот, это грудь должна соответствовать чашечкам. По объему. А объем есть качество.  Вот у Сашки Орлова были китайские кеды «Два мяча». Такие еще пойди купи. Хорошие кеды. А он играл так, что я думал, его ноги не достойны кед.  А Галка? Достойна своих чашечек? Когда я вернулся в комнату доигрывать, Галка посмотрела на меня и спросила:

- Что случилось? Тебе в туалет?

Туалет был мне не нужен. Мы продолжали играть. И тут я обратил внимание, что все четыре дамы в картах, две блондинки, а две брюнетки – достаточно пышногрудые. Мы сидели так: я и Таня на стульях, а   Галка и Толик на ее кровати. Получалось, что я был по диагонали напротив Галки. Теперь она была без купальника, без чашечек, в халатике. И что нам дается? Рассматривать ее в упор я не мог. Но все же пару раз посмотрел в ту сторону.  У Галки чутье. Она провела рукой по краю халата. Убедилась, что все нормально. И снова с тревогой и удивлением посмотрела на меня.

 Спустя минут десять Галка встала и принесла нам кваса. Положила мне на голову ладонь. Сказала, что вероятно, я перегрелся. Не тошнит?  В таком случае полезно пить побольше квасу.  Я сказал, что не перегрелся, выпил и продолжил играть. Но Галка чувствовала, что со мной что-то произошло. Она и то и дело тревожно поглядывала на меня.

Вечером я играл в футбол в ее дворе.  До этого дня я ни разу не кинул взгляда на ее балкон. а теперь то и дело поглядывал. Галкин купальник уже не висел. Да и что он дает? Тогда зачем?   За это время Галка на балконе не появилась.

Я вернулся с футбола домой. Лег отдыхать и размышлял о странностях того, как неживой мир, мир вещей соприкасается с живым миром.  Галкин купальник был одним из примеров.    С одеждой, головными уборами или обувью - тут все ясно. И процедура подбора достаточно отработана. Вещи подбираются по размеру. Обувь примеряется.   Я сам себе кеды покупал. Так еще и несколько раз подпрыгну в них, чтобы понять подходят или нет. Потому что, если купишь, башмаки, которые давят, замучаешься ходить. Если купишь большие, тоже неудобно. Будут болтаться на ноге. Но ведь в магазинах купальники не меряют. А у Галки, по всему видно, купальник импортный. Папа в загранке купил.  Как он не ошибся в размерах? И вообще, как подбирают, чтобы чашечки купальника соответствовали по объему тому содержимому, которое им доверено? Тайна сия велика.  И спросить было не у кого.
 
                8

На следующий день, когда мы встретились чтобы идти на море, Галка первым делом спросила все ли со мной в порядке. Я заверил, что как юный пионер.
- Всегда готов, - задорно и насмешливо произнес Толик.
- Готов к чему? – не поняла Таня.
- Ко всему, - сказал Толик, - Вы что пионерами не были? Забыли, к чему готов пионер?


 Мы пришли на пляж. Девчонки еще дома переоделись в купальники.  Так проще.  Теперь им оставалось только стянуть с себя сарафаны. И снова на Галке тот самый темно-синий купальник, который я видел вчера на балконе.  И снова Галка с удивлением и даже тревогой перехватила мой взгляд.

 Мы спустились к мостикам.  На мостике толчея, но тот, кто в здравом уме, не заходил с берега. Это пытка. Дно в поросших водорослями скользких камнях.    На мостике толкались, девчонку посимпатичнее хулиганистые мальчишки могли и столкнуть в воду. Толик стал гарантом безопасности. Он банально держал их за руки и следил, чтобы наши дамы тихо и спокойно дошли до лесенки. На Галку и Таню никто не посягал. Возможно, что они не котировались. Нравилось им это или нет, но с Толиком они спокойно добирались до лесенки на самом конце мостика.

Пока девочки на мостике дождались очереди к лесенке, я успевал нырнуть и отплыть к буйкам. Плавали наши дамы медленно. это по их понятиям называлось брассом. А   в моем понимании -по-собачьи. Я плавал в одиночестве, но по-человечески.

 Накупавшись, и устав, как собака, возвращался к грибку с нашей одеждой. Они обычно еще не выходили из воды.  Но после того, как вчера что-то щелкнуло, теперь я поглядывал, когда они погребут к мостику. И в этот раз ждал их на мостике.  Рутинная процедура подъема по лесенке приобрела сакральный смысл. Первым поднялся Толик. Потом он дал руку сначала одной своей даме, потом другой. А я стоял немного в стороне и наблюдал за шоу, которое мне еще вчера казалось фарсом.

Мама мне как-то рассказывала, что древние греки в своих мифах и легендах (у нас дома была книжка) показали себя   мастерами образности речи. По их легенде богиня любви и красоты вышла в мир людей из моря. И мама говорила, что, греки заметили, когда женщина выходит из моря - это прекраснейшее из явлений.

Сейчас, стоя на мостике и глядя на лесенку, я вспомнил мамины слова. Никогда прежде подъем женщин по лесенке пляжного мостика прекрасным явлением мне не казался. Да и сейчас тоже.  По лесенке одна за другой поднимались различные дамы.  различного возраста и комплекции. Женщины в возрасте и девчонки. И все как одна, даже десятилетки, у которых еще ничего не выросло, едва их грудь выходила из воды, проверяли, все ли там у них в этом районе нормально.

На конце мостика задумано было две лестницы. Но одна прогнила за время зимних штормов и, не выдержав летней нагрузки, обломилась. Как видно у городского руководства до пляжа руки не доходили.  Вторая лестница держалась не последнем издыхании. 

  Существовали в природе, конечно в меньшинстве, обученные девчонки, которые умели нырять с мостика. Я таких уважал. Были не обученные, но смелые девчонки, которые прыгали с мостика бомбочкой. И этих я уважал. Но мало какая женщина бальзаковского возраста и старше решалась на прыжок. Большая часть прекрасной половины человечества доверялась лестнице. И спускалась, и поднималась.

И этой еле живой лестнице выпала судьба стать узким местом, напряженной артерией, чем-то типа ленинградской «дорогой жизни». От самой верхней ступеньки до верха мостика расстояние было больше, чем между ступеньками. Видать лестницу приваривали криворукие или кривоглазые. И поэтому последний шаг наверх местным Афродитам нужно было сделать с напряжением всего тела, сильнее схватиться руками за поручни и немного подтянуться.  Своего рода пляжный акробатический этюд. Даже более того. У гимнасток, например, в выступлении на брусьях или бревне, очень важно в их выступлении – это приземление. Так приземление, шаг на мостик был важной деталью водных процедур.  Полные дамы выполняли последнее движение с заметным трудом.

 Но вот настал черед и наших девочек. Первой поднималась Таня. Невысокая, поплотнее Галки. Почти матрешка.  Толик протянул руку. И только сейчас я заметил, что у Тани грудь посущественней Галкиной, даже немножко выпирает над купальником. А купальник, скорее всего без чашечек. Впрочем, Толику с его позиции детали были доступнее. Возможно, он потому вызвался помогать. А вовсе не потому что обучен этикету.  Второй выходила Галка.

Так какая же у Галки грудь? Я так и не мог определиться.  Проклятые чашечки сбивали с толку. Галка вышла на бетон мостика, как Таня, заученным движением оправила и лифчик, и трусики. Я стоял неподалеку, смотрел на нее, на ее операции, и решал все ту же задачу с двумя неизвестными.  Галка отряхнула волосы. И бриллиантовые брызги, словно сияние короны, на миг блеснули вокруг нее. Часть попала на шею, на грудь. Тут только картинка предстала в цвете: волосы у нее каштановые, а глаза зеленоватые, и в сочетании с темно-синим нейлоном, облегающим то, что должно быть грудью – картина достойная Рафаэля.  Мама говорила, что Рафаэль и Тициан – мастера цвета.  Галка заметила меня и улыбнулась. И ее улыбка словно говорила: я так и думала, что ты будешь тут ждать.
 
 В этот раз я не бежал доплавать еще, а сел с ними играть. Галка сидела напротив и всякий раз с натыкался на ее глаза, в которых удивление улеглось. Теперь было нечто другое.  Теперь я думал о том, что это другое, что думает Галка.

 И тут пришло в голову, что, проучившись рядом как минимум три года (она училась в этом классе не сначала) я о ней ничего не знаю. Как незнакомка Блока.  Мама иногда читала наизусть: «И веют древними поверьями ее упругие шелка» У Галки был не шелк, а нейлон, модный материал.  Но тоже упругий. Благодаря чашечкам?  И чем он веял? Древними поверьями? Нет! Я не знал, чем от ее шелков веяло.  До этого дня мне было фиолетово. А оказалось темно-сине.  Я вообще о ней мало: как она учится, и вообще, что у нее в голове. И даже что под чашечками.

 Но теперь можно присмотреться. Вот она на подстилке напротив меня.  Не Афродита.  Ничего особо привлекательного в ее лице не было. Глаза, как глаза, зеленоватые слегка, как поется в модной песне. А фигура, пусть стройная, но обычная, стандартная.

Потом мы шли домой и снова играли в карты у Галки. 

Но теперь я уже боялся выйти на балкон. Там, как в заколдованном месте поджидал черт-совратитель, купальник.  А вечером после пяти, когда спадала жара, я шел играть в футбол. Теперь игра моя стала иной. Я периодически молниеносно простреливал взглядом ее балкон на третьем этаже. Но цели не было. Галку там не увидел ни разу.

                9

Мама говорила обо мне -  оболтус растет, целыми днями мяч гоняет. Я имел право. У меня были одни пятерки.  А вот по русскому у меня была четвёрка. Сочинения мои русачке не нравились.  Она говорила, что я склонен к ненужным в моем возрасте рассуждениям.
 
И вот теперь я искал аналоги. В физике? Подходила ли ситуация с Галкой к закону сохранения материи?  Вывод был таким: если под чашечками материи не доставало, ее заменяла пустота. И тут самый момент было вспомнить пример из литературы, случай Бальзака.  Бальзак, - кто не знает, это французский писатель девятнадцатого века.  Как-то мама рассказывала, что Бальзак был без ума от одной дамы. И все потому, что как-то он стоял рядом с каретой, а эта дама, заходя в карету, подобрала юбку. И Бальзак увидел на мгновение ее ножку.  Кончик ножки. Юбки тогда были до земли. И ошалел от этого зрелища, обезумел от страсти.

Мама это говорила потому, что романы Бальзака, одного из ее любимых писателей, - я их не читал, мама говорила, что мне еще рано, я их не пойму, -его романы полны реализма, рассуждений повидавшего жизнь человека. А в случае с ножкой он повел себя как мальчишка.  Такая блажь оправдана для моего возраста.  На что я сказал маме, что я в моем возрасте не одурею от вида ножки.

Мама не согласилась. Тогда юбки были длинными, ноги женские были скрыты от взоров мужчин. Зато декольте были такими, что полгруди вываливалось.  Мы как раз в это время ходили с пацанами на французский фильм «Три мушкетера». Еле билеты взяли. Так там у королевы давалось такое декольте, что, когда она из-за своих дурацких подвесок переживала, взволнованно дышала, вся грудь просто ходила ходуном.  В наши дни вошли в моду мини.  Бывало, если какая девочка наклонится посильнее, можно увидеть ее трусики. Но ни я, ни мои друзья, никто от этого не впадал в эротический восторг. Зато грудь современные женщины сильно не открывали.  И вот на этом, на том что с тех пор изменилась мода, я и попался.
Бальзак был еще тем озабоченным чудиком. Но в отличие от меня, Бальзак тот, хотя бы ножку видел.  предмет страданий. А я только отражение, пластиковые чашечки. Но в отличие от Бальзака я не влюбился. У меня был чисто технический интерес.

И все же этот интерес был не удовлетворен. И какая-то недосказанность между мной и Галкой висела в воздухе. Так долго продолжаться не могло. Но так оно продолжалось неделю.
 
Наша русачка говорила – спешите жить. Во времена Пушкина молодой человек мог за неделю влюбиться, написать объяснение в стихах, приревновать, вызвать на дуэль и погибнуть во цвете лет. Я не собрался гибнуть в цвете лет и вызывать кого-то на дуэль, потому что ревновать было не к кому. И объясняться мне собственно было не с кем.   

                10

  А дни пошли знойные. Галка предложила двинуть на пляж вечером, когда спадет жара. Меня это мало устраивало, рушился режим. Но все согласились, и я не мог пойти против коллектива.
 
Людей на пляже вечером куда меньше, чем днем. Это либо те, кто живет рядом с пляжем, и у кого остаются силы после работы прийти и искупаться.  Или приезжие, которые хотят захватить все по полной программе. Или романтики, фанаты блаженного состояния природы, когда при медленном заходе солнца меняются цвета моря и неба.

И действительно, днем, пока солнце над головой, казалось бы, ничего на пляже не меняется. только тень переползает согласно астрономическим законам. Но вот, начиная часов с шести, солнце приближается к гребням холмов за городом, его косые лучи уже не жгут, пляж не безлюден, но на берегу становится куда спокойнее и тише, чем днем.

И краски меняются. Солнце, садясь, окрашивает ярко розовым окна в приморском поселке через гавань напротив города. А море из веселого зелено-бутылочного цвета становится темно-зеленым. А дальше к горизонту, где корабли стоят на рейде, оно переходит из оранжевое в желтоватое. И впечатление, что корабли подвешены в светящемся волшебном соке. Еще чуть-чуть и на самом горизонте море уже блестит огнем полоска, в то время, как окна в поселке напротив города сереют.

Все эти метаморфозы моря я видел - перевидел.  Но только сейчас, когда Галка заворковала, как темнеет море, я обратил внимание на это, и мысленно согласился, что стоило прийти вечером. И что интересно, если плывешь тихо и смотришь на море и небо, - как это делали Галка, Таня и Толик, а   теперь и я с ними за компанию, - картина одна, а если смотреть с мостика, совершенно другая. В любом случае, настроение блаженное и в природе, и в организме. Такое, что я, закосив под знатока, отметил, что цвета моря как у Айвазовского. Так мама говорила.

- А ты видел Айвазовского? – спросил Толик.
 
Что мне было делать?  Соврал, сказал, что видел в Одессе. Все выпали в осадок.

- Да-а, -  сказал Толик с усмешкой, - Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь, и каждый вечер сразу станет удивительно хорош, -  он посмотрел мне в глаза - И ты поешь.

- О чем? – спросила Таня.

- Как о чем? – сказал Толик, и пропел, - Я люблю, когда темнеет высь, вот и окна в сумраке зажглись.

Окна уже действительно зажглись. Стемнело и стало прохладней. Сладкий, теплый темный вечер требовал продолжения банкета, как созревший сладкий виноград с темно - фиолетовым отливом просится в рот. И мы договорились, что за полчаса кинем что-то в рот, и встретимся во дворе.

                11


Дома меня ждал сюрприз. В центре комнаты, на диване, как крокодил с раскрытой пастью, меня ждал чемодан.

- Наконец-то явился, выговорила мне мама.
 
Она с торжественным видом, словно одевает мне корону, сообщила, что, поскольку я окончил год почти на все пятерки, папа решил сделать мне подарок. Их профсоюз организовал туристическую экскурсию в Ленинград. И папа купил мне путевку.  Едет большая группа передовиков производства и их семьи, целый вагон от его предприятия. На десять дней. Отъезд завтра в одиннадцать утра. Так что мне еще нужно сложить чемодан. Я сказал, что пойду на часик с приятелями. Они ждут. Мы договорились. Некрасиво нарушать обещания.  А утром сложусь.  Меня не пускали.

Папа сказал, что я дурочку валяю даже, когда нужно сконцентрироваться перед путешествием.  Ему ведь не так просто было уговорить в профсоюзе, что поедет его сын - оболтус, один, без родителей.  Ему бы и не разрешили, не выручи дядя Вася Торбеев, папин коллега и хороший приятель. Дядя Вася едет всей семьей. С женой и дочкой.  И он обещал присматривать за мной.

Дядя Вася жил в соседнем доме. Он с женой часто приходил к нам в гости. Их дочка Тамара приходила куда реже, только с родителями по большим праздникам.  Мама говорила, что девочка к нам не ходит потому что я ее запугал своим безобразным поведением. 

 Правду сказать, у Тамары были основания избегать моей компании. Потому что я ее не переносил и не скрывал этого.  Собственно говоря, против Тамары я ничего не имел, если бы родители не навязывали мне ее кампанию. Когда тебе навязывают компанию даже ангела, ты его возненавидишь.  Допускаю, что и Тамарины родители тоже навязывали ей мою компанию. И она не любила меня. Но это даже хорошо. Мои родители и ее родители дружили. И они хотели, чтобы их дети дружили. А тут мальчик и девочка, соседи, ровесники. Может быть это перерастет во что-то. Мальчик с девочкой дружил мальчик дружбой дорожил. «Мы жили по соседству, встречались просто так. Любовь проснулась в сердце сама не знаю, как».  Но тут не проснулось. Я не хотел с ней дружить.

 Тамара мне не нравилась.  Не нравилась грубо говоря на морду. Не нравилась- это мягко сказано. И еще больше мне она не нравилась, когда моя мама постоянно говорила, что Тамара очень приятная девочка. Что в ней было приятного?   А когда человек тебе не нравится внешне, тебе уже дела нет до того, что до его душевных достоинств.

Нет, не было в Тамаре такого, на что я мог купиться. Дядя Вася был то ли татарин, то ли какой другой восточной национальности, с раскосыми глазами и выступающими скулами. Но мне не было дела до того, насколько он был красив.  Тамара, рослая в отца. Она и лицом в него пошла.  Дядя Вася был блондином, даже слегка рыжеватым.  И Тамара крепкая, скуластая и блондинка. Ну как-то это в моем понимании не гармонировало для девушки.  хотя я понимал, что это в моем понимании. Но зачем же мне наступать на горло своей песни?  Мне в Тамаре ничего не нравилось.

А поскольку жили Торбеевы в двух шагах от нас, все мальчишки, - чье мнение я ценил, - Тамару прекрасно знали.   И если бы я стал с ней дружить, репутация моя пошатнулась бы. Многие пацаны учились с ней в одной школе. (Слава богу мы с ней учились в разных школах.)  В той же школе ее мама, тетя Лида, работала завучем. Она вела физику. Физика была моим коньком. Меня даже посылали на городские и краевые олимпиады. А тетя Лида свою Тамару почему-то по своему предмету не натаскала.  Правда Тамара играла на пианино. Так что, не знаю, как мальчишки в наших дворах к ней относились, но стопудово, она у них не вызывала восторга. 

А вот тетя Лида, как придет к нам, так и кинет мне какой-нибудь вопросик по физике с подковыркой. Например, а почему, если бить по монете молотком, та нагреется.  Но я на любой ее вопрос имел ответ. мама гордилась тем, что я отвечаю на все вопросы тети Лиды. И тетя Лида меня хвалила, но сдержанно. Наверное, потому, что обидно было за свою Тамару.

Так что, перспектива иметь в Ленинграде довольно плотный и долгий контакт с семейством Торбеевых меня так придавила, что я поник. И как глоток свежего воздухе напоследок я выпрашивал хотя бы двадцать минут, чтобы сообщить друзьям, что уезжаю. Но мама стояла стеной. Собирай чемодан.  Я понимал, что назначенное время проходит. Кто меня ждать будет?

                12

Прозвонил звонок. Мама, явно удивленная, кто бы это мог быть, открыла. В дверях стояла Галка. Я выглянул из комнаты и увидел ее, глядящую через мамино плечо. Мама молчала.  в такой ситуации молчание – это уже вопрос.

- А мы договорились вечером встретиться, - объяснила Галка.

Мама несомненно Галку и прежде видела. Понятное дело, девочка из соседнего двора. Но поскольку никогда у меня не было и намеков на поползновения в сторону этой девочки, мама изумленно оглянулась на меня. Это в ее понимании вещей выглядело немного странно. Чтобы она пропустила. Чтобы дошло до того, что соседская девочка вечером приходит к мальчику. И зовет гулять. Но мамин зоркий глаз подметил, что я тоже не ожидал Галкиного прихода. А мой зоркий глаз подметил, что в маминой голове лавиной пронеслись различные немыслимые расклады. Но Галкино появление было столь нежданно, что могло только свидетельствовать в пользу невинности нашего знакомства.

- Ну, если договорились, - подчеркнуто беспомощно пожала плечами мама, -  То, конечно. Только ненадолго. Ему завтра с утра уезжать. Еще вещи собрать нужно. 

Мы с Галкой нырнули во мрак вечернего двора, освещенного только редкими окнами, где Галка доложила, что Толик с Таней не дождались меня и пошли на набережную. До набережной было рукой подать. Но я уже чувствовал себя на аркане. В голове тикало, как секунды для приговоренного к казни. А предстоящее путешествие и перспективы Торбеевской опеки так и рисовались мне: медленным удушением, распятием. К тому же придавил меня откровенно удивленный мамин взгляд, когда она увидела в дверях Галку. Типа: вот оно оказывается, как.

Мы с Галкой перешли дорогу, вошли в их двор, сели на лавочку.  Мы компанией, бывало сидели на этой лавочке вечерами.  Но не так, как сейчас. сейчас из темноты небес со светом звезд выплывало нечто иное, с которым я не знал, что делать. О чем говорить. Компания четырех человек - это не то, что мальчик с девочкой. Совсем другая атмосфера.  Помолчали чуть – чуть. И Галка сказала:

- Ну иди, тебя мама ждет.

                13

  Папа в вагоне сдал меня с рук на руки дяде Васе. И прилюдно -  вагон плацкартный, - наставлял, чтобы я дядю Васю слушал, как отца родного. Не просто прилюдно, а приТамарно. А дядя Вася успокоил папу:

-  Не бойся Леня, разберемся. Вон Тамара возьмет надо ним шефство.  Она у нас про Ленинград много читала.

Ни меня, ни Тамару никто о шефстве не спрашивал.
 
Папа не стал дожидаться отхода поезда. У него работы выше крыши. Состав тронулся.  Начался перестук колес, которые словно повторяли Галкины «тебя мама ждет». Ну при чем тут мама, когда я отправляюсь, считай, самостоятельно в далекое путешествие через полстраны. От моря до моря, от Черного к Балтийскому. «На Тихорецкую состав отправится. Вагончик тронется, перрон останется».  А и вправду, получается, где-то недалеко от Краснодара станция Тихорецкая.

 Торбеевы застолбили ячейку. Мое место было как раз над Тамарой. Я большей частью молчал и обдумывал, как деликатно, но твердо отстаивать свой суверенитет. Тамара читала книгу. Она ее взяла в дорогу и очень удивилась, что я в дорогу не взял ничего читать.  Дядя Вася завис над кроссвордом. Он взял с собой в дорогу журналы. Выбрал и для меня один. Но мне не читалось.

Я маялся дурью, смотрел в окно.  В вагоне было жарко. Кинул взгляд на Тамару и увидел, что от жары ее разморило. Закрыла глаза, прикорнула. Разлеглась на спине. Теперь, я уже был нацелен на то место, где обычно комсомольский значок, и не мог не отметить, что грудь у нее заметнее Галкиной. И не мог не заметить, что это очень мало говорило в пользу Тамары. Я рассуждал дальше. Грудь это дело такое, что, если она не выдалась, так ее можно спрятать. А вот лицо не спрячешь. В чадре никто не ходит. Из всего этого я сделал глубокомысленное заключение, одно первых моих эротических «ума холодных наблюдений»: грудь в женской привлекательности далеко не на первом месте.  И даже если у Галки под чашечками пустота, она со своими зелеными глазами все-равно покруче Тамары. 

 Я изучал Тамарин ландшафт в районе значка и мне казалось, что на каждом стыке, под тонкой белой блузкой Тамары ее грудь слегка подрагивает. Это трудно заметить. И вообще, так ли это? Сразу не определишь. Я продолжал следить. Как хищник, следящий за жертвой, чувствует опасность, так и я почувствовал за собой наблюдение. Да так и есть. Тетя Лида пристально смотрела на меня. Она несомненно видела, что я оглядываю ее чадо. Слишком долго и пристально. Но вряд ли она могла догадаться в что я исследую и с какой целью. 

Я отвернулся к окну. За окном ползли темные леса с высокими соснами. Когда поезд ехал по насыпи, было видно, что леса простираются аж до горизонта.  Такого я прежде никогда не видел. А тетя Лида, успокоившись тем, что я теперь сосредоточен на природе, сказала:

- «Но я люблю, за что не знаю сам. Ее степей холодное молчанье, ее лесов безбрежных колыханье, разливы рек ее. подобные морям», я молчал, и тетя Лида спросила, - Ты знаешь кто это написал?

-Лермонтов,-  небрежно  произнес я, как само разумеющееся.

-  Молодец, - сказала тетя Лида, но так, что я подумал, лучше бы было ответить, что это написал Маяковский.
 
В городе великого Ленина мы попали в экскурсионную карусель. Экскурсии каждый день.  И беспрерывно - ленинские места. Дядя Вася сказал, что его достало богатое революционное прошлое города, пора на вольные хлеба. Оторваться от коллектива и пилить в Эрмитаж. Естественно, что я шел с ними.  Я даже не смел возразить.

 А после музея дядя Вася постановил, что нужно для полноты охвата прокатиться на теплоходе. Увидеть город со стороны Невы. Теплоход сначала гулял по реке, а под занавес вынырнул метров на пятьсот в открытое море. А там дул ветер, довольно прохладный. И наше суденышко начало раскачивать. Тамара, сидевшая между мною и тетей Лидой, одетая совсем легко, вероятно в поисках тепла, а может быть, от качки, чуть повернулась ко мне и прижалась, так что я плечом почувствовал: что грудь у девушки в наличии.

Тетя Лида на финт ее дочери никак не отреагировала. Она была озабочена тем, что брызги с носа катера, подбиваемые ветром, летели на нас и портили ей прическу. Я застыл, не отстранялся. Во-первых, это было бы уж совсем по-хамски с моей стороны. Во-вторых, мне самому было холодно, а когда прижмешься друг к дружке, то теплее, приятнее.  А в-третьих, я в очередной раз убедился, что грудь для женщины – еще далеко не все. Не почувствовал я от этого прикосновения даже доли того, что почувствовал, глядя на Галкин купальник у нее на балконе.


Очарование Ленинграда, экскурсии, адмиралтейская игла, Эрмитаж, - все это не сближало меня с Торбеевыми.  И все из-за Тамары. Дядя Вася оказался нормальным веселым мужиком.  И он мне общество своей дочки не навязывал. И, казалось бы, можно не обращать внимание на то, что Тамара не красавица и на пианино играет. Но у меня уже за прошлые годы выработался на нее иммунитет.

Жили мы в каком-то общежитии.  Комнаты большие на пятерых-шестерых, как в больнице. И как в больнице комнаты мужские и женские.  Мы с дядей Васей жили в одной комнате.  И когда вечерами в дверь нашей комнаты стучалась тетя Лида и приглашала нас на прогулку по вечернему городу, я стал это дело саботировать.  Я нашел в нашей группе двух пацанов моего возраста, с которыми хоть вечерами после экскурсий можно было переброситься нормальной парой слов.

                14

Когда мы вернулись домой, в наш горячий от зноя город, я узнал от Тани, что теплая компания развалилась. Галка поехала к бабушке в деревню.  А она, Таня, одна с Толиком ходить на море не захотела. Галка через неделю должна вернуться.  Но через неделю мама сказала, что мне время ехать к тете в Одессу. 

 Вернулся я уже почти перед школьными занятиями. Так что всю нашу пляжную компанию я увидел уже в школе. В иной ипостаси. Таню я видел в классе столько, что одуреть можно. А Толика и Галку – на переменах.  В начале сентября море было еще теплым. Но девятый класс, как сказала Вера Александровна, наша классная, – это уже серьезно.  Это уже как у Гамлета – быть или не быть. И для весомости добавила из Киплинга: «и, если можешь мерить расстоянье секундами, пускаясь долгий бег, земля – твое, мой мальчик, достоянье, и более того, ты - человек». Тот, кто не отнесется серьезно к вопросу поступления с первого дня учебы, того будут потом ждать проблемы. А Вера Александровна, конечно, знала, о чем говорила.  За ней не один выпуск.  Короче думать нужно о серьезных вещах, а не о том, что там у Галки под чашечками. Так я этот вопрос оставил не отвеченным. 

Прошло лет двадцать. И вдруг я услышал фразу, которая вернула меня в то забытое уже лето.  Когда друг, бывший одноклассник, нашел себе подругу сердца, она еще в девушках, была не худенькой. И ее молодая грудь, будучи в нормальных пределах, была, ну можно так сказать, предметом гордости. А после свадьбы молодую жену поперло. И особенно после родов. И на фоне всех прибавлений грудь немного затерялась. И вот, уже в зрелом возрасте, жена моего друга как-то произнесла фразу, которая напомнила мне лето после моего восьмого класса и Галку. Она сказала: форму женской груди определяет форма бюстгальтера.  Мне, как мужчине, оставалось ей поверить. Для женщины ее лет это было верно.