Виктор Цой. Звезда по имени Солнце

Мы включили кассету поздно ночью. Мы — это я, Паша и Лена. Мы сидели в моей комнате, заваленной старыми плакатами, среди которых был и тот самый: Цой в чёрном, с гитарой, смотрит прямо в душу. За окном шёл дождь, монотонный, как ритм ударных в «Группе крови». На столе, между пустыми стаканами, лежал старый оберег — льняной мешочек с полынью и солью, который бабушка когда-то повесила над моей кроватью. Я давно его не замечал, но сейчас он вдруг качнулся, будто от сквозняка, которого не было.

— Давай эту, — Паша ткнул пальцем в кассету. — «Звезда по имени Солнце». Говорят, на ней есть что-то… странное. Будто кто-то шепчет между песнями.

Лена фыркнула, но глаза её блеснули — она боялась, но не хотела этого показывать. Я вставил кассету в магнитофон. Щёлк. Зашуршала лента. И зазвучал голос.

Тот самый голос.

Первые аккорды были обычными. Те самые, знакомые до боли. Но потом… Потом что-то пошло не так. В голосе Цоя появилась какая-то странная вибрация, словно он пел не с плёнки, а прямо у нас за спиной. И вместе с ней — другой звук, едва уловимый: будто кто-то тихо постукивал по дереву, как костяшками пальцев. Точно так, как, по поверьям, стучит домовой, когда хочет предупредить о беде.

— Чёрт, перемотка, что ли, сбилась? — Паша нахмурился.

Но я знал, что это не перемотка. В комнате вдруг стало холодно. Настолько холодно, что изо рта пошёл пар, хотя батарея шипела, как разъярённая змея. И тут я заметил, что оберег на столе начал медленно вращаться, как стрелка компаса, которая никак не может найти север.

«Белый снег, серый лёд…» — пел голос, и с каждым словом за окном становилось светлее, хотя была полночь. Я подошёл к окну и замер.

Снег. Там, за стеклом, шёл снег. Белый, чистый, он покрывал асфальт, который ещё час назад был мокрым от дождя. Но это был не просто снег. Он был… светящимся. Он мерцал, как звёздная пыль, и падал так тихо, что казалось, будто мир вокруг нас просто выключили, оставив только эту песню и этот свет.

— Смотрите, — прошептал я.

Паша и Лена подошли ко мне. Мы смотрели на этот невозможный снег, и в этот момент песня изменилась. Голос Цоя стал глубже, древнее. Слова, которые он пел, больше не были теми, что мы знали. Это был язык, которого мы не понимали, но от которого внутри всё сжималось от первобытного страха. Слова звучали как древний заговор, как заклинание, которое произносят в самую тёмную ночь, чтобы вызвать то, что лучше не будить.

«Он не помнит слова „да“ и слова „нет“, он не помнит ни чинов, ни имён…» — голос теперь звучал не из магнитофона. Он звучал из снега. Из каждого падающего кристалла. И с каждым словом снежинки, падая на стекло, складывались в узоры, напоминающие руны, которые я видел в бабушкиных книгах — те самые, что рисовали на избах, чтобы отпугнуть нечисть.

— Выключите это! — закричала Лена, её голос сорвался на визг.

Я бросился к магнитофону, но тот был уже не тем, что секунду назад. Корпус его потемнел, покрылся странными узорами, напоминающими руны. Кнопка «стоп» утонула в пластике, превратившись в глаз, который смотрел на меня с немым укором. И тут я увидел, что мешочек с оберегом на столе разорвался, и полынь с солью высыпались на стол, образуя неровный круг вокруг магнитофона. Соль, как в старых поверьях, пыталась сдержать то, что вырывалось наружу, но её было слишком мало.

— Он не хочет, чтобы мы останавливали, — сказал Паша странным, чужим голосом. Он стоял у окна, заворожённый этим сияющим снегопадом. — Он хочет, чтобы мы слушали. Это песнь мира между мирами.

Я схватил магнитофон, чтобы разбить его, но в этот момент из динамиков вырвался не звук, а свет. Яркий, ослепительный луч, похожий на луч прожектора, ударил в потолок, и там, в этом свете, начала проявляться фигура.

Высокий силуэт. Чёрная куртка. Гитара.

Он был там. Над нами. Не Цой. Что-то, что приняло его облик. Что-то, что использовало его голос, как ключ. И в этот момент я понял, что этот свет — не просто свет. Это была та самая «звезда по имени Солнце», о которой пелось в песне. Звезда, которая в древних сказаниях была не небесным телом, а вратами в иной мир.

«И способен дотянуться до звёзд…» — пропел голос, и фигура протянула руку. Не к небу. К Лене.

Она закричала, когда свет коснулся её. Её тело начало мерцать, словно она становилась частью этого света, частью этой песни. Она начала растворяться, её очертания становились всё более размытыми, а на лице застыло выражение не боли, а странного, жуткого восторга.

— Нет! — я попытался схватить её, но моя рука прошла сквозь её плечо, как сквозь дым.

— Она слышит музыку, — сказал Паша. Его глаза теперь тоже светились тем же холодным, звёздным светом. — Мы все её слышим. Это песнь Сирин и Алконост, только вместо райских садов она ведёт в бездну.

Я понял. Они уже не были моими друзьями. Они были частью этого. Часть песни, которая звучала вне времени.

Фигура над нами начала распадаться на тысячи светящихся частиц, которые устремились к окну, унося с собой Пашу и то, что осталось от Лены. Комната наполнилась шёпотом — это были слова песни, которые повторялись снова и снова, накладываясь друг на друга, создавая какофонию голосов. И среди этого шёпота я услышал тот самый стук — тот самый, который был в начале. Стук домового, который предупреждал, но которого я не послушал.

Я закрыл уши, но это не помогло. Голос был внутри меня.

«Звезда по имени Солнце…»

Я посмотрел на плакат на стене. Глаза Цоя теперь были чёрными провалами, и из них текла чёрная, маслянистая тень, которая ползла по стене, приближаясь ко мне. И эта тень складывалась в те же руны, что были на магнитофоне и на окне.

Магнитофон щёлкнул. Лента остановилась.

В комнате стало тихо. Слишком тихо.

Я остался один.

Дрожащей рукой я нажал на «play».

Тишина.

Затем — первый аккорд. Тот самый, знакомый.

«Белый снег, серый лёд…»

Я улыбнулся. Теперь я знал мелодию. Теперь я был частью музыки.

Я подошёл к окну. Снег всё ещё шёл, мерцая в свете фонаря, которого здесь никогда не было. Я открыл окно. Холодный воздух, пахнущий озоном и чем-то древним, коснулся моего лица. И в этом воздухе я уловил запах полыни — слабый, но отчётливый, как последнее напоминание о мире, который я покидаю.

Я сделал шаг вперёд, в сияющий снегопад.

За моей спиной, в пустой комнате, магнитофон продолжал играть. Снова и снова. Вечно. И где-то в глубине этой песни, сквозь аккорды, всё ещё был слышен тот самый стук — стук домового, который больше не мог меня предупредить.