Ермак... Сибирь

Словно пологом пурпурной ткани, сгоревший день накрыл закат. Небо, еще недавно пылающее золотом, теперь медленно погружалось в бархатную синеву. С черты восточной грани, где горизонт сливался с небесами, ночь бросала свой темноокий взгляд, предвещая царство звёзд.

В реке, зеркально гладкой, отразилась луна, серебряным диском повиснув над тёмной водой. По берегам, где притихли деревья, стелилась, синея, дымка от костров. У этих костров, сидели рыбаки, их силуэты четко вырисовывались на фоне мерцающего пламени. Тихий плеск воды, треск сучьев в огне, да редкие, приглушенные голоса – вот и вся музыка этой уходящей ночи.

Земля, в своем вечном движении вокруг Солнца, продолжала свой путь среди звёзд. Где-то там, в бездонной глубине космоса, мигали далекие светила, словно крошечные огоньки в окнах неведомых миров. А здесь, на Земле, в тех же окнах, что светились вдали, в окнах деревень, лампадкой, тлея, гаснул день. Последние отблески света угасали, уступая место полной темноте.

Но в эту ночь, произошло нечто, астеройд в вечернем закате озарил Россию светом. И это был закат последних Иоанна лет, время, когда старое уступало место новому. И вот, из далекой Сибири, пришла добрая весть.

Весть о победе духа над коварством. О том, что русский царь, уже венценосный, смог не только укрепить свою власть, но и стать царём Сибирским. Владеть татарским третьим царством – это было не просто завоевание земель, это было расширение границ, утверждение мощи и величия.

Если Польша и Швеция смогли закрыть России выход к Балтийскому морю, то теперь русские нашли свой путь. Весь северо-восток, бескрайние просторы Сибири, открылись им. Край, на зависть всем униатствам, край, полный несметных сокровищ пушных богатств. Это было не просто приобретение, это было открытие нового мира, нового источника.

И в эту ночь, когда луна отражалась в реке, а дымка от костров вилась над берегами, Россия, озаренная доброй вестью из Сибири, чувствовала себя увереннее.

Царь дальновидный, взирал на просторы Прикамья, простирающиеся до величественных Уральских гор. Он знал, что истинная сила государства кроется не только в силе оружия, но и в деловых людях, способных приумножить его богатства. И вот, взору его предстали Строгоновы – род, чья предприимчивость и смелость не знали границ. Им, верным слугам государевым, царь вручил власть над этими землями, обещая им в награду не только процветание, но и возможность заглянуть за Урал, в неизведанные просторы Зауралья.

Там, за горным хребтом, обещали им ещё большие выгоды, земли, полные несметных богатств, и славу, достойную их трудов и мужества. Сибирь, необъятная и загадочная, грезилась им с вершин Уральских гор, словно манящий мираж, полный возможностей. И вот, представился Строгоновым случай просить землицы, необходимые для их грандиозных дел. Но судьба, как всегда, внесла свои коррективы.

Внезапно, словно из ниоткуда, появился Кучум, хан сибирский, чьи амбиции простирались далеко за пределы его владений. Его племянник, Маметкул, не преминул воспользоваться враждебным происком своего дяди. С войском, готовым к бою, он двинулся к Чусовой, где бурлили пороги, и, пройдя меж гор, встал на пути к Перми великой, к городкам, где трудились Строгоновы.

Маметкул, уверенный в своей силе, напал на остяков, московских данников. Найдя их веру и богов чуждыми, он безжалостно побил их, пленив детей и жён. Но, узнав о том, что Строгоновы уже осведомлены о его нападении, и что его войско находится всего в пяти верстах от их городков, Маметкул почувствовал, что его планы рушатся. Он понял как бы ни был он свиреп, с такими противниками не справиться. И, охваченный злобой, он убрался восвояси, изрубив по пути киргиз-кайсацкого посла, словно вымещая на нем свою неудачу.

Так, в самом начале пути, Строгоновы столкнулись с первым серьезным испытанием. Но это лишь закалило их решимость. Власть, данная им царем, и мечты о Сибири, грезившиеся с вершин Уральских гор, стали для них не просто обещанием, а стимулом к действию. Они знали, что впереди их ждут новые трудности, но и новые возможности. И они были готовы встретить их лицом к лицу, ведь в их жилах текла кровь тех, кто не боялся бросить вызов судьбе и покорять новые земли.

Яков и Григорий, два купца с горящими глазами и кошельками, полными звонкой монеты, стояли перед царским троном. Их прошение было простым, но значимым: дозволить им владеть землями на Тоболе, в верховьях его притоков, где они уже давно трудились, охраняя границы и возводя сторожевые башни. Там, в диких, нетронутых землях, они мечтали основать новый город, начать пахоту, добывать железо и держать наготове "огненный наряд" – артиллерию, способную защитить их начинания.

Царь, человек мудрый и дальновидный, внимательно выслушал их. Он видел в их словах не просто просьбу о земле, а зарождение новой силы, потенциал для расширения Московского царства. Но он также видел и подводные камни.

"Вопрос о собственности – главный," – произнес царь, его голос был спокоен, но в нем звучала строгость. – "Кучум Сибирь считал своей. Слепца такого, с волей злою, оборонительной войною не победить, не запугать…"

Царь понимал, что простое дозволение Якову и Григорию владеть землями не решит главной проблемы – господства Кучума. Сибирь была его вотчиной, и он не собирался уступать ее без боя.

"Тут надо войском наступать…" – продолжил царь, его взгляд устремился вдаль, словно он видел уже разворачивающуюся картину будущих сражений. – "Сибирь очистить от салтана, допрежь, чем промыслы творить…"

Царь видел, что прежде чем Яков и Григорий смогут спокойно заниматься своими делами, необходимо было сломить сопротивление Кучума. Это требовало не только дипломатии, но и военной силы.

"Сибирцев с данью обратить к Москве, тем вырвав их из стана врага…" – царь размышлял вслух, просчитывая каждый шаг. – "Но войско не из них, надёжней – из людей своих…"

Он понимал, что сибирские народы, хоть и могли быть покорены, не всегда были надежными союзниками. Их лояльность могла быть переменчивой, зависящей от обстоятельств. Поэтому царь решил, что для завоевания и удержания Сибири потребуется войско, состоящее из верных ему людей, из самой Москвы.

Яков и Григорий, стоя перед троном, слушали царя с замиранием сердца. Они поняли, что их мечта о процветании на Тоболе теперь неразрывно связана с судьбой всего Московского царства. Их просьба, казавшаяся им простой, стала частью большой политической игры, где борьба за власть и закон переплетались с амбициями, стратегией и военной мощью. И царь, мудрый правитель, уже видел путь к победе, путь, который начинался с очищения Сибири от врага и заканчивался процветанием его царства, построенным на прочном фундаменте власти и закона.

В юго-восток степных окраин Руси державной стороны, где горизонт сливался с небом в бесконечной дымке, уже век как, волен и отчаен, шел люд, охочий до войны. Это были казаки – слово, что с татарского переводилось как "бродяги", но в русском языке обрело иной смысл: войны из тех бродяг, чью удаль и свирепость знал каждый враг.

Их дикие нравы делилась на два пути, два мира, столь же отличных, как степной ветер от речной глади. Одни, те, что были в станицах, нареклись городовыми. Они облеклись в царскую службу, став живым щитом на границах. Их долгом было стоять на страже, на всякий случай и пожар, от шаек рыщущих татар, что словно тени скользили по бескрайним просторам. Эти казаки, хоть и носили имя бродяг, были верны присяге, их служба была подчинена порядку и долгу.

Но были и другие. В полном смысле слова – степные птицы. Для них всякий надзор, любая власть, будь то власть царя или власть атамана, была позором. Они жили по своим законам, законам воли и свободы. Гуляя ли в степном раздолье, где ветер трепал гривы коней и развевал их волосы, или рыбача в речном приволье, где вода отражала бездонное небо, они не знали покоя. Охотясь ли, добывая себе пропитание, они, нет-нет, творили купцам много бед.

Громил по Дону в изобилье казак рязанский, волей пьян, за караваном караван. Еще при Великом князь-Василье, когда Русь только набирала силу, эти вольные люди уже знали вкус добычи. А по месту же, где чинил разбой, при Грозном, стал казак донской, чья слава гремела по всей земле.

Но не только русские земли знали их удаль. Азовцам, крымцам и ногаям ещё страшнее, в свой черёд, на Дон же шел, отвагой своей ведомый, народ Украйны Северской. Эти казаки, что пришли с севера, принесли с собой новую волну вольности и дерзости.

Иногда, чтобы не ждать петли для выи, в чем-либо сильно провинясь, казаки городовые, те, что служили царю, бежали на Дон. Убоявшись наказания, они находили приют в буйной вольнице. Там, толпами, объединяясь, они росли числом, становясь всё более грозной силой. Вдали от власти Грозного, они сами становились атаманами, в надежде избежать правёж и множить воровской грабёж.

Так и жили они, эти степные птицы и городовые, два лика одного народа. Одни – стражи границ, другие – вольные бродяги, чья удаль и отчаяние сплетались в единую песню степи, песню свободы и войны, что звучала над просторами Руси державной стороны.

Четыре дня казаки плыли вверх быстрой Чусовой.  Река, быстрая и своенравная, несла свои воды сквозь ущелья, где горы скалистые обходили стремнины с бурною водой. Каждый гребок весла, каждое усилие казаков было направлено против могучего течения, против напруги, которая испытывала их тела и дух.

Путь вверх по реке – это всегда испытание. А когда река быстрая, а путь лежит через дикие, необжитые места, это испытание многократно усиливается. Казаки, привыкшие к трудностям, к свободе степей и просторам рек, здесь столкнулись с новым вызовом. Меж гор скалистых обходили они стремнины с бурною водой, где каждый водоворот, каждый порог мог стать ловушкой. Теченье против движа струги – это постоянная борьба, где каждая минута требует максимальной концентрации и физической силы.

Уставая от напруги, казакам часто пришлось приставать, чтоб силы подкреплять. Это были не просто остановки для отдыха. Это были моменты единения с природой, моменты, когда можно было перевести дух, оценить пройденный путь и подготовиться к новым испытаниям. Возможно, в эти минуты они вспоминали свои дома, своих близких, но главное – они черпали силы в самой реке, в ее неукротимой мощи, которая, казалось, вдохновляла их на дальнейший путь.

Именно в таких путешествиях, где каждый день приносит новые открытия и испытания, и рождаются легенды. В пути раз камень повстречали висячий, в шестьдесят длины и в полста метров вышины. Это не просто геологическое образование, это памятник природы, свидетель времени. Но для казаков этот камень стал чем-то большим. Тот камень, (а к нему пристали, там, где Ермак наставил перст), в рост человека был отверст.

Эта деталь – "где Ермак наставил перст" – придает камню сакральный смысл. Это место, отмеченное рукой великого атамана, стало ориентиром, символом. Возможно, Ермак сам останавливался здесь, оставляя свой след, свое благословение или предупреждение. А отверстие в камне, "в рост человека", словно приглашает заглянуть внутрь, узнать тайны, которые хранит этот древний исполин. Это может быть пещера, укрытие, или просто природная ниша, но для казаков, ищущих свой путь, это место обретает особое значение.

Четыре дня казаки плыли вверх по быстрой Чусовой. Эти четыре дня были наполнены борьбой, усталостью, но и удивительными открытиями. Они видели красоту дикой природы, испытывали свои силы и дух, и, возможно, находили в себе новые грани, которые помогли им преодолеть все преграды. История этого путешествия, запечатленная в строках, напоминает нам о силе человеческого духа, о неразрывной связи человека с природой и о том, что даже в самых суровых условиях можно найти место для чудес и легенд.

Тишина города, казалось, кричала о беде. Не было ни звука, ни движения, лишь ветер шелестел по пустым улицам, словно оплакивая покинутых жителей. Казаки, привыкшие к шуму битвы и звону оружия, чувствовали себя неуютно в этом мертвом царстве. Ермак, опытный военачальник, не мог отделаться от предчувствия опасности. Его взгляд скользил по стенам домов, по пустым окнам, ища хоть малейший признак присутствия врага.

"Пусто, атаман," – доложил один из разведчиков, его голос звучал глухо в непривычной тишине. – "Ни души. Ни следа. Словно земля их поглотила."

Ермак кивнул, но его дух не успокоился. Он знал, что татары – народ хитрый и коварный. Они могли затаиться, выжидая удобного момента для нападения. И эта внезапная пустота города казалась ему слишком подозрительной.

"Проверьте еще раз," – приказал он. – "Каждый уголок, каждый дом. Не должно быть так, чтобы целый город просто испарился."

Разведчики снова отправились в путь, их шаги эхом отдавались от стен домов. Казаки же, оставшись на месте, напряженно вглядывались в окрестности, готовые к любому повороту событий. Они были готовы к бою, но эта неизвестность давила на них сильнее любого врага.

Время шло, и солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона. Казаки, вернувшиеся из второй разведки, принесли те же неутешительные вести. Город был пуст. Жители бежали, но куда и когда – никто не мог сказать.

"Может, чума прошла?" – предположил один из казаков, его голос дрожал от неуверенности.

"Или голод," – добавил другой.

Ермак молчал, его взгляд был устремлен вдаль, туда, где за горизонтом скрывалась тайна этого покинутого города. Он чувствовал, что за этой пустотой скрывается что-то большее, чем просто стихийное бедствие. Но что именно – пока оставалось загадкой. И эта загадка, как и тишина города, казалась ему предвестником грядущих испытаний. Казаки, верные своему долгу и чести, были готовы встретить их, несмотря ни на что.

Когда Ермак впервые встретил вогульских, он увидел перед собой людей, чьи обычаи и быт казались ему дикими и непонятными. Вогулы, жившие в глубине сибирских лесов, были для него словно дети природы — бесхитростные, простые и вместе с тем загадочные. Их жизнь текла в тесной связи с окружающим миром, где не было ни государства, ни законов, как мы их понимаем.

Ермак наблюдал, как вогулы, порою поссорившись между собой, всё же стремились разрешить споры не силой, а через суд — хотя и не письменный, а устный, основанный на традициях и уважении к старейшинам. Они не искали правосудия в государстве, потому что для них таким судом была сама природа и её законы.

Вогульский мир был пронизан язычеством. Их богами были солнце, горы, духи зверей и реки. В центре их верований стоял шаман — волхв, который под звуки бубна воскурял травы и искал ответы в видениях. Его мистические пляски у костров, его крики и заклинания внушали страх и трепет. Для вогулов шаман был связующим звеном между миром живых и миром духов, его сила была священна и неприкосновенна.

Ермак понимал, что перед ним не просто дикари, а народ с глубокой духовной жизнью, с особым восприятием мира, где природа была и храмом, и домом, и гробом. В этом девственном лоне природы они черпали силы и мудрость, которые казались Ермаку одновременно простыми и великими.

Так, встреча Ермака с вогульскими открыла ему иной мир — мир, где человек и природа были едины, где не было нужды в законах и судах, потому что всё решалось сердцем и духом, а шаман был голосом самой земли и неба.


Вечер опускался на Табаринск, когда казаки собрались у костра, обсуждая странное существо, что только что напало на них. Никто из них не мог понять, что это было — ни зверь, ни человек, ни дух лесной. Ветер шуршал в кронах деревьев, и тени от пламени плясали на лицах, придавая их глазам особую тревогу.

«Нужно разведать, что за зверь этот, — сказал Ерема, — иначе он может вернуться и не один». Микулич, хоть и боялся, кивнул: «Пойду я в лес, спрошу у старых деревьев, может, они что скажут». Остальные казаки молча смотрели, как он собирается уходить в темноту, где даже луна казалась тусклой и чужой.

Микулич шагнул в чащу, и лес словно вздохнул — ветви зашуршали, будто шепча друг другу. Вдруг из глубины послышался тихий голос, едва различимый: «Зачем пришёл, человек?» Микулич остановился, от испуга, но он ответил: «Ищу правду о том, кто напал на наших братьев».

Из тени вышла фигура — высокая, покрытая мхом и корой, с глазами, светящимися зелёным светом. Это был лесной дух, вогулич, о котором говорили в легендах. «Ты смел, что пришёл сюда, — произнёс он, — но знай: тот, кто напал на казаков, не из нашего мира. Это порождение тьмы, изгнанное из глубин земли».

«Что же нам делать?» — спросил Микулич. Вогулич ответил: «Найдите старинный меч, закованный в огне трёх солнц, спрятанный в пещере под горой. Только он сможет остановить чудовище».

Вернувшись к костру, Микулич рассказал о встрече. Казаки решили отправиться на поиски меча на рассвете. Ночь была долгой, наполненной тревогой и ожиданием.

А где-то в темноте, среди деревьев, что-то шевельнулось. Тяжёлое дыхание разносилось по лесу, и глаза, сверкавшие в темноте, следили за каждым движением казаков. Чудовище, поверженное пушечным ядром, не умерло — оно лишь отступило, чтобы набраться сил и вернуться с новой яростью.

Рассвет окрасил небо в багрово-золотистые тона, когда казаки, вооружённые и решительные, двинулись в путь. Впереди лежала гора, под которой, по словам вогулича, скрывалась пещера с мечом. Тропа была узкой и каменистой, а лес вокруг казался всё более мрачным и неприветливым. Ветки словно тянулись к ним, пытаясь задержать каждого, кто осмеливался войти в их владения.

«Берегитесь ловушек, — предупредил Ерёма, — здесь не только звери могут подстерегать». Микулич, всё ещё держа в памяти слова лесного духа, внимательно осматривал каждый шаг. Вскоре перед ними открылся вход в пещеру — тёмный, зияющий, словно пасть великого зверя.

Внутри было холодно и сыро. Стены пещеры покрывали древние руны, едва различимые в свете факелов. Казаки шли осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. В глубине пещеры, на каменном пьедестале, лежал меч — клинок, сверкающий, будто в нём заключён сам огонь трёх солнц. Рукоять была украшена резьбой, изображавшей сцены битв и легендарных подвигов.

Но как только Ерёма протянул руку к мечу, земля под ногами задрожала. Из тени выступило существо — нечто среднее между человеком и зверем, с глазами, полными ненависти и боли. Это было то самое чудовище, изгнанное из глубин, пришедшее за своей силой.

Началась битва. Казаки сражались отчаянно, меч сверкая в руках Ерёмы, словно сам огонь трёх солнц оживал и пылал в его ладони. Существо бросалось на них с яростью, но каждый удар меча оставлял на его теле глубокие раны, из которых сочилась тьма, словно сама ночь пыталась вырваться наружу.

Микулич, не теряя присутствия духа, метко стрелял из лука, отвлекая чудовище, пока остальные казаки пытались окружить его. Ветер в пещере завыл, словно предвещая конец этой схватки. Внезапно земля под ногами задрожала сильнее, и из трещин в камнях повалил густой чёрный дым, который начал окутывать казаков, пытаясь поглотить их свет и волю.

Но меч в руках Ерёмы сиял всё ярче, и с каждым его взмахом дым рассеивался, уступая место свету. Чудовище издавало пронзительный вопль, который эхом разносился по пещере, и, наконец, с последним ударом меча, оно рухнуло на каменный пол, превращаясь в клубы тёмного дыма, который быстро рассеялся в воздухе.

Тишина опустилась на пещеру, и казаки, собрались вокруг меча. Ерема опустил клинок на пьедестал, и свет от него постепенно угас, оставляя после себя лишь слабое мерцание. Микулич подошёл к нему и сказал: «Теперь наш край в безопасности, пока этот меч хранится у нас».

Вернувшись в Табаринск, казаки рассказали всем о своей победе и о том, что лесной дух вогулич помог им найти спасение. С тех пор легенда о трёхметровом чудовище и о храбрых казаках, что победили тьму, передавалась из уст в уста, напоминая о том, что даже в самых мрачных лесах свет мужества и дружбы способен победить любую нечисть.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Казаки, измотанные долгим и бесплодным поиском, чувствовали, как усталость сковывает их тела. День прошел в напряженном труде, в постоянном высматривании, в надежде обнаружить хоть малейший признак врага. Но Иртыш, могучий и безмолвный, хранил свои тайны, не выдавая ни бухарцев, ни людей Кучума.

Ермак, предводитель казачьего войска, окинул взглядом своих людей. Их лица были бледны, плечи опущены. Он понимал, что дальнейшее движение без отдыха приведет к полному истощению.

Вдруг, в сумерках, его взгляд упал на небольшой остров, где воды Вагая впадали в Иртыш. Это было долгожданное зрелище.

И вот, стоя на этом острове, где когда-то казаки нашли временный приют, мы вспоминаем с грустью. Представляем, как могучий Иртыш, разделяясь у Вагайского устья, изгибался к востоку, а затем, словно по чьей-то воле, тек прямо. Там, где когда-то был вырыт канал, ныне лишь полутопь, заросшая травой и илом. Искусственный берег, когда-то, возможно, свидетель напряженного труда, теперь сглажен временем и природой. Это место, где Ермак и его войско нашли отдых, ныне известно как Ермакова перекопь.

И, если взглянуть на юг, можно увидеть холм. Холм, о котором рассказывают предания. Говорят, что он был насыпан руками девушек, чтобы служить троном для хана. Возможно, это место было когда-то важным пунктом, свидетелем других событий, других времен.

Но для казаков Ермака, в тот вечер, этот остров стал местом где можно было заночевать, перед продолжением их нелегкого пути по просторам Сибири. И хотя следов врага они так и не нашли, этот островок спокойствия на бурных водах Иртыша, стал для них последним сражением.

Громады низких туч, словно исполинские черные звери, сгустились над степью. В их чреве, в непроглядной мгле, вспыхивали молнии – ослепительные, рваные раны на теле неба. Они слепили, пронзая темноту короткими, яростными вспышками. А затем, словно с небесной колокольни, разносился грохот – глубокий, раскатистый, заставляющий дрожать землю. И ветры, эти вышние свистуны, проносились над просторами, подхватывая пыль и шелестя травой, словно играя на невидимых флейтах.

Вдруг, из самой глубины тучи, вырвался извив молнии. Огненная змея, сверкнув на мгновение, исчезла, оставив после себя лишь призрачный след в глазах. И в тот же миг, словно откликнувшись на небесный гнев, Иртыш, могучий и непокорный, взлохмаченный порывом ветра, забурлил. Его воды, обычно спокойные и величественные, теперь были полны яростных борений. Гребни частых волн, вздымаясь и пенясь, с силой бились о берег, словно пытаясь вырваться из объятий стихии.

От тучи дохнуло ледяным холодом, предвещая новую волну ярости. И вот, словно гигантская рука, обрушилась на землю градина. Крупные, как зерна, градины, с глухим стуком, засевали все вокруг, круша хрупкие стебли и оставляя на земле белые отметины. А следом, словно вторя небесному гневу, хлынул крупный, тяжелый дождь, заставляя землю впитывать влагу с жадностью голодного путника.

И гром, этот неумолимый глашатай, давил со всех сторон. Он гремел, рокотал, сотрясал воздух, словно пытаясь пробудить что-то глубоко спящее. Его голос был подобен приказу, требованию, зову: «Проснись, Ермак!»

Но крепким был сон. Сон, окутавший великого атамана, словно плотное одеяло. Он лежал где-то там, в глубине веков, в памяти земли, в шепоте степных трав. И даже яростный гнев стихии, грохот грома и слепящие вспышки молний не могли пробиться сквозь эту вековую дрему. Иртыш бился о берег, ветер свистел в ушах, дождь хлестал по лицу, но Ермак спал. Спал, пока сама история не решит, что время пришло.

В ту ночь, когда стихия разбушевалась с невиданной яростью, казалось, сам ад вырвался на свободу. Вой ветра сливался со свистом, рёв грома вторил треску молний, а дегтярно-черная тьма была прорезана лишь змеящимися разрядами. Ненастье хлестало по земле, словно бич, а волны, разбиваясь о берег, издавали гипнотический, однообразный плеск, который, как ни странно, усыплял казаков, дремавших в своих шатрах.

Но не все были погружены в сон. В кустах, примыкающих к острову, где отдыхали казаки, при вспышках молний уже сверкали, пока что издали грозя, в прищур татарские глаза. Татары бодрствовали, их присутствие было ощутимо, но они держались на почтительном расстоянии, стерегли казаков с дальней стороны реки, не рискуя приближаться.

Хан Кучум, чьи глаза, словно два уголька, не спускались с его злейших врагов ни на минуту, весь день держал казаков на мушке. Он не упускал их из виду, и вот, в эту самую непогоду, когда природа сама словно помогала ему в его замыслах, он принял решение. Не имея лодок, чтобы переправиться через бурлящую реку, он призвал своего лазутчика.

"Найди мне брод," – приказал Кучум, его голос был едва слышен сквозь рев стихии. – "Брод через реку, ведущий на этот проклятый остров."

Лазутчик, которому было поручено это задание, был человеком обречённым. Кучум за что-то судил его к казни, и это задание было лишь отсрочкой, последним шансом искупить свою вину или же просто способом избавиться от него, отправив на верную гибель. Он знал, что река в такую ночь – это не просто водная преграда, а безжалостная стихия, способная поглотить любого, кто осмелится ей противостоять. Но приказ хана был законом, и, сжав зубы, он отправился на поиски, в самую гущу бушующей ночи, где каждый шаг мог стать последним.

Ночь на острове  была густой, как смола. Луна, словно испуганная, пряталась за облаками, оставляя лишь призрачный свет, пробивающийся сквозь редкие прорехи. Казаки, измотанные долгим походом и недавней стычкой, спали крепким, безмятежным сном. Их лагерь, раскинувшийся на берегу, казался островком покоя посреди бушующей стихии.

Но покой этот был обманчив. С противоположной стороны острова, из зарослей и прибрежных туманов, стали выползать тени. Татары. Их было много, сотни, если не больше. Они двигались бесшумно, словно призраки, их глаза горели в темноте, как угольки.

«Кучумов дух взыграл!». В эту ночь дух старого хана, изгнанного и униженного, действительно щемился в предвкушении мести. Он, дряхлый и слепой, казалось, вновь обрел юношескую отвагу, глядя на спящих казаков. Для него это был дар небес, возможность отплатить за все обиды.

Татары, разобравшись в расположении врага, выбрали своих жертв. Их движения были отточены, каждый знал свое дело. По команде, едва слышной в ночной тишине, они бросились на спящих казаков.

Крик и звуки сражения разнеслись по острову. Казаки, застигнутые врасплох, едва успевали проснуться, как их настигала гибель. Ножи сверкали в темноте, хрипы погибающих смешивались с шелестом волн. Это была бойня, а не битва.

Когда первые лучи солнца коснулись острова, картина была ужасающей. Повсюду лежали тела казаков, и некоторых басурман. Из уцелевших – лишь Ермак и Микулич у берега реки, их очи были полны отчаяния и ярости.

 Толпа из сотен озверевших татар, вдохнувших запах крови, двинулась к ним. Их свирепые взгляды были направлены на последних казаков. Остров казалось, замер в ожидании своей участи.

Свист стрел, лязг металла – всё слилось в один кошмарный гул. Ермак, сжимая рукоять меча до белых костяшек, видел, как рушится всё, что он строил. Сибирские просторы, казавшиеся покоренными, теперь восстали против него. Отчаяние, смешанное с яростью, захлестнуло его.

«Сметая всех, стал к стругам править», – Он бросился к реке, где должны были ждать его верные струги, его спасение. Но река встретила его лишь грозным рокотом. Где же они? Где его струги? Буря, что бушевала всю ночь, унесла их, словно щепки, к середине могучего Иртыша.

Ермак взирал на водную гладь. «Врёшь, не возьмёшь!» – вырвалось из его уст, обращенное к неумолимой стихии. Он не мог сдаться. Ещё сил хватит, доплывёт. И бросился в воды Иртыша.

Но едва он сделал несколько гребков, как услышал знакомый голос, полный отчаяния: «Микулич?!» Голос этот, словно молния, пронзил его. Он метнулся на звук, и в ту же секунду, осиянный отблесками костров, увидел их. Злые, искаженные лица врагов. А на Микуличе, его верном товарище, уже был накинут аркан.

Враги, казалось, тоже ослабли от схватки. Это был шанс. Спасая друга, Ермак, с яростью берсерка, взмахнул саблей. Убийцы отлетели, а он, схватив Микулича, вместе с ним нырнул в стремительную воду.

Они упали на дно, но не сдались. Микулич был ранен. Ермак, кое-как поддерживая его, толкал вперед. Сзади слышался шум погони. Их искали, метались, кричали, пуская стрелы наугад в темноту. Но Ермак знал – он не отдаст своего друга.

Вода, холодная и безжалостная, обхватила Микулича, словно хищник, затягивая в свою бездну. Он боролся, отчаянно, но стихия была сильнее.

Вдруг, сквозь пелену отчаяния, мелькнул проблеск надежды. Из последних сил, собрав остатки воли, Микулич вытолкнул себя вверх. Воздух, такой желанный, обжег легкие. Он увидел его – Ермака, своего верного товарища, который, не раздумывая, бросился на помощь.

«Вон лодка…» – хрипел Ермак. Но тяжелый доспех, сковавший Микулича, стал непреодолимым препятствием.

«Ерёма, где ты?..» – прошептал Микулич, но в ответ лишь тишина. Он почувствовал, как его тянет вниз, к покою дна, где нет забот и тревог и всё как тень, мелькнуло перед глазами.

Август, с ночи пятый день, тысяча пятьсот восемьдесят четвертый год. Россия, оплачь! Народ, встань! Ибо в этот день ушёл тот кто завоевал всю Сибирь. Но его жертва не будет забыта. Она станет искрой, которая разбудит всю Сибирь и всю Россию. И тогда, Россия, ты восстанешь непобедимая, как никогда прежде.

Верстах в двенадцати то было от Абалака. Здесь река, что несла свои воды неспешно, спустя восемь дней, как поглотила, к Епанчинским юртам прибила теченьем тело Ермака. Как верить в случай тут не станешь? Рыбачил там татарин Яниш, что Бегиша – князька был внук. Вот, видит, показались вдруг из речки ноги человеческие. Петлю накинул он на них и вытащил не берег тих утопленника. На наплечье железных лат лег меди слой, а на груди – орёл златой.

Тут Яниш, видя без сомненья, кто сей бездушный исполин, созвал всех жителей селенья смотреть его. Ермак один, как перст, лежал средь тьмы татарской в своей броне орлёной царской, татарам ненавистен так, хотя уже безвредный враг. Была находка драгоценна. Весть дали всем. Издалека спешил Кучум до Ермака. Так к  льву спешит гиена, кивая, мерзостно смеясь, то подступая, то боясь…

Спешили насладиться местью гиены от остяцких юрт. И, вот уж по всему предместью вкруг Ермака клубился гурт гиен, в него готовых впиться, над телом чтоб глумиться, и рвать его зубами, рвать, за прежний страх, чтоб клок хоть взять. Сперва они его раздели и поделили меж собой убор героя дорогой. Там огрызались и галдели, как бы деля над павшим власть, чтобы на нём сомкнуть всем пасть.

Но среди этой гнусной толпы нашёлся один, кто не мог смириться с такой участью. Старый охотник из соседней деревни, человек суровый и немногословный, подошёл к павшему Ермаку и тихо произнёс:

— Не так должен покоиться великий воин. Не для того он сражался, чтобы стать добычей зверей.

Старый охотник, ч опустился на колени рядом с Ермаком. Его грубые, мозолистые руки дрожали, но не от страха, а от ярости.

— Ермак для вас, шакалы, — прошептал он, глядя на толпу татар, которая замерли в ожидании. — Он для тех, кто помнит его подвиги.

Кучум, стоявший в стороне, услышал эти слова. Его глаза сузились, а губы скривились в злобной усмешке.

— Что ты делаешь, старик? — прошипел он. — Это враг нашего народа. Его место — в грязи, в когтях зверей!

Охотник медленно поднялся. Его взгляд был твёрд, как камень.

— Я не позволю вам осквернить его память, — ответил он. — Он был воином, а не добычей.

Толпа зашумела. Некоторые из татар потянулись к оружию, но Кучум поднял руку, останавливая их.

— Пусть старик возьмёт то, что хочет, — сказал он с насмешкой. — Но знай, охотник, что если ты попытаешься унести его, изгоним тебя.

Охотник не ответил. Он просто наклонился, подхватил Ермака под руки и, с неожиданной для своего возраста силой, потащил его к берегу. Толпа расступилась, давая ему дорогу, но их взгляды горели ненавистью.

Когда он дошёл до своей лодки, старик осторожно положил тело Ермака на дно и накрыл его своей охотничьей накидкой.

— Я переправлю тебя на тот остров, — прошептал он, глядя на лицо Ермака. — Ты заслужил лучшую участь.

Он оттолкнулся от берега, и лодка медленно поплыла по течению, унося с собой не только павшего Ермака, но и часть его славы. Охотник знал: Ермак заслужил чести.

А на берегу, среди татар, Кучум смотрел вслед лодке, стиснув зубы.

— Пусть старик уходит, — сказал он. — Но если он вернётся, мы разорвём его на части.

Охотник уже не слышал его. Он грёб, и ветер несёт его к тому остову, где Ермак когда-то воевал, где его будут чтить. Старик знал, что Ермак начал завоевание Сибири и Русь завоюет эти края.

С Урала-Камня, где ветра вечные песни пели, глядел Ермак. Его взгляд, острый, как клинок, устремлялся в край далекий, за грань привычного, туда, где из-за стен, словно извечные стражи, возвышались горы Китая. Там, среди древних пиков, тлел Восток, окутанный дымкой буддизма, вечного и мудрого.

Но не только Китай манил его взор. Космос весь Сибири дикой, необъятный, как сама душа русского народа, раскрывался перед ним. Весь север Азии великой, от ледяных просторов до таежных глубин, до самого океана, казалось, вбирал в себя его взгляд, словно впитывая в себя величие и мощь.

Здесь, на этой земле, где когда-то властвовал златоордынский ислам, должно было пасть третье царство.  Русский скипетр, символ новой власти, должен был пресечь источник векового ига, освободить эти земли от вековой зависимости. Но драма, вся эта кровавая борьба, уже была позади. И вот, все здесь, на этой земле, кто пал в бою, кто отдал жизнь за свободу, кто павши сраму не имут, стояли незримым щитом. Здесь возникнет свет Христовой веры. Здесь под знаменем Христа и Господа продолжится православная Русь.

Погиб герой, но не бездарно. Снял с имени своего разбойный знак, превратив его в символ доблести и отваги. Отечество, встань благодарно пред честным именем Ермак! Пусть его слава гремит, напоминая о подвиге, о жертве, о великой победе.

Кучум, тот, кто зарезал казаков, кто пытался стереть с лица земли память о русских победах, не смог этого сделать, павший сам вскоре. Кучум проиграл, Сибирское ханство пало, и Ермак и казаки пролили кровь за освобождение Сибири от ненавистного ига. И царство Русское, признав Сибирь своей, с достоинством, превыше всех прав, возымело право владеть ею.

Подвиг героя – это песня, что поется в честь. С тех пор Сибирь – Россия есть. И эта песня, как и сама Сибирь, будет жить вечно, напоминая о том, что даже в самых дальних и суровых краях, проявились русский дух и русская воля.