Не Греет Солнце

Он прошел привычной дорогой между могилами поселения. Найдя нужную, постоял рядом с ней секунду. Присел на низкую скамеечку рядом. Достал и поставил рядом с собой бутылку и стопку. Усмехнулся невесело, бросив на камень взгляд:

- Хорошо выглядишь, братишка. Ну да, тебе-то теперь стареть не надо. А я вот... сдал немножко. Хотя всего-то пара лет прошла... Ну, твоё здоровье.

С фотографии на камне весело и бесстрашно усмехался парень, отдалённо похожий на пришедшего. Хищные, в чём-то кошачьи, черты лица, спрятаная в углах губ полуулыбка, смелый взгляд. И видом своим, и сверкающей во взгляде душой он напоминал льва. Да, на него хотелось смотреть!

Сказать того же о визитёре было нельзя. Старый, уставший, тот если и мог считаться львом – всё же какое-то глубинное сходство между ним и тем, кто на памятнике, ощущалось – так только львом старым, цирковым, таким, который устал выступать и только и ждёт момента, когда кто-то, приставив к его почти потерявшей гриву башке пистолет, закончит эту тягомотину. Не на два года старше он выглядел – на двадцать.

- Налью и тебе сейчас... – начал было он, во второй раз наполняя стопку. Но зацепился глазами за пучок неземных цветов – два ультрамариновых лепестка, как в ладонях держащие меж собой желтый комочек тычинок. Вздохнул, не долив до краёв. Подумал, опрокинул в себя и эту вторую, а потом достал из кармана фляжку с простой водой. Наполняя стопку и выплёскивая ту на землю, объяснил: - Прости, братик. Только заметил. Кто-то из твоих тут «солнышки» посадил. Не думаю, что им коньяк на пользу пойдёт. Ты ж не обидишься, что я их напою, а не тебя? Тебя-то успею, как эти цветочечки выдерут.

Подумал, помолчал, и добавил уже не столь уверенно:

- Хотя кто сейчас знает? Может, и не выдерут уже. Раньше ж тоже сажали, а потом их кто надо вырывали. Но... Раньше и в городе петь не могли. И за стишки твои, если слышали, на месяц отработку назначали. И за недолжное поведение били. И за графитти... Впрочем, вот за это бы продолжали – я б только рад был. Ну что за манера дурная! Пусть и цветочками такими же, как твои тут, размалёвывают всякое, а не дело портить общественное имущество! Но и за графитти тоже уже... разве что оштрафуют. Да и то всё реже. Слишком много рисуют...

Человек на памятнике будто усмехнулся. Свет так упал, наверное. Впрочем, сидящий напротив брат воспринял это вполне себе как вызов. Приосанился, налил и хлопнул ещё стопку и, чуть спотыкаясь уже о слова, заспорил:

- А я что? Я и признаю, что ты оказался прав. Не любят его люди. Хотя так подумать, с их стороны это, конешн, чёрная неблагд... не-бла-го-дар-ность! Потому что ну ладно, в последние годы он, конечно, совсем уж... и неправ, и вообще! Но сначала-то он же помог! И нам, и прочим поселениям! Выжить помог! Пока в этих тварюках не разобрались, с ними ж никакого сладу, кроме Пр-вильного Поведения, не было! Так что он... ну а как ещё, а? Ты ж и сам его тогда поддерживал, помнишь? А?

Накатил ещё – уже без стопок, просто подхватив бутылку и приложившись из горла – и продолжил то ли вспоминать, то ли исповедоваться:

- Помнишь десять лет назад? А? Ты потом старался не... а мож и прально, что нет, не хотел об этом га-врить. Но тогда ж ты как я был! Ты тоже... поддержал! Да все тогда поддержали! Когда эти тварюки только появились. Чёрт их разберёт, откуда и почему они вылезли! Сорок лет наши поселения тут, третье поколение детей местных растёт, а этой мерзости не было – и тут на-ате нам! Может, потому, что наконец равнин хватать перестало? Мы с шахтами и прочим таким в леса полезли? Я не знаю. Ток они вылезли откуда-то, поубивали столько... ой! Нас с тобой только чудом никак... тебя ж даже ранила одна из этих тварей! И никакого с ними сладу не нашлось, кроме того, что он предложил! Ну помнишь же, да?

Человек на памятнике снова как будто двинулся – вздохнув и скривясь огорчённо. Посетитель на это отозвался радостным всплеском эмоций (следующих, конечно, за очередным обжигающим глотком):

- Ну! Ведь помнишь же! Это ж он тогда первый понял, что эти как-то чувствуют нервные токи... других. Ну как рыбы на Земле... рыбы ж тоже живое эликтиц-цтво чуют? И что твари эти если поймут, что перед ними кто-то слабый, убъют точно. И придумал Пра-льное Поведение поэтому. У нас из-за этого в тот самый первый год в несколько раз меньше погибло, чем у соседей! Это потом они быстрее нас это тварьё исследовать стали, а в первый год мы их – во! Впереди всех были! И ты тогда как я думал! Наконец-то! Что если убрать эмоции и от этого безопаснее – то так лучше! Совсем на тебя было не похоже, а так жаль! Вот чаще б ты думал, как нормальные люди! Может, жив был бы ещё... а не бросил бы меня одного тут!

Явно огорчившись этим мыслям, посетитель снова приложился к бутылке. Глоток, другой... потом захлебнулся и некоторое время кашлял, избавляясь от не в то горло пошедшего пойла. И сипло продолжил:

- Я от не помню, когда ты передумал-то. Что пять лет назад, к-да от других поселений пошли говорить... ну, что эти, твари, не просто чувствуют, а копировать могут... Что они почти как обезьяны на Земле умные, если рядом с ними себя правильно вести... Не в смысле как мы «правильно», а спокойным и дружелюбным быть... Пять лет назад – это уже совсем точно, тогда ты со Зверем в контры пошел, тут не поспоришь вообще. А вот когда просто поддерживать перестал? Не тогда, как побили тех твоих, а? Помнишь, в конце первго года когда твари возникли? Когда наказали там двух твоих учеников, что шли и целовались, не скрывая чуйств? На них никто... тварячьих атак не было, то есть. А всё равно их наказали, потому что ж правила... что эмоции на улице нельзя! Но ты за них был. Это я знаю, тут иначе никак! Ты ж вроде тогда те стишки вспомнил? Да и потом... Ты ж всегда считал, что жить – значит проявлять чуйства... любить... И Правильное Поведение терпел пока было ясно, что с ним безопасно. А так от души ненавидел, потому что что это за жизнь, когда можно либо без эмоций, либо злость? Ты ж даже учить пошел не потому, как все нормальные люди... я, например. А потому...

Подхватив с земли бутылку, он поднёс её было к лицу, но пить не стал. Продолжил, покачивая горлышком перед собственным носом:

- Мы за это серьёзно только лет пять назад поговорили. Почему не раньше? А я теперь забыть не могу! Как ты тогда сказал – учитель должен научить мир любить! Знания, такое всё – оно само как-то. Мы, значит, сами такие по природе своей, не можем не хотеть знать. А вот научить, как мир любить и из любви понимать... И особенно если он такой, что опасно! Потому что опасно – это не от того, что мир злой... а потому что пока его не знаешь! И песенку эту детскую, земную, вспомнил. Ты знаешь, что её с тех пор, как ты умер, все твои поют, а? Да... знаешь конечно. Я ж раньше тебе... говорил. Такая там идея странная... а почему-то цепляет. Это ж ты правда нашёл её? Не сам придумал? С тебя б сталось... Как там...?

Он нахмурился,  вспоминая. Просветлев лицом, осмотрелся – ему казалось, что исподволь, хитро, а на самом деле с откровенной нетрезвой подозрительностью. И, никого не приметив, запел тихонько под одобрительную ухмылку брата на камне:

Без любви и солнце
Не греет, а жжет.
Человек без любви
Жизнь зверем живёт.

Посидел минутку после, продолжая подозрительно оглядываться. Потом потряс головой, хихикая. Сказал:

- Смешно, да? Во всём городе уже не скрываясь поют... на стенах пишут «без любви солнце не греет...» А я тут... не в городе даже... и боюсь, что услышат! И накажут. Дурак, да? Но виш – я живой дурак. И кто из нас в результате прав?

Он снова поднёс бутылку к губам, глотнул, скривился. Глотнул ещё раз, словно топя этим какую-то неприятную мысль. Подождал, вглядываясь в камень. Глотнул в третий раз и, похоже, решился, продолжив тяжело:

- Ты вот скажи, а? Это ж ты его так... Зверем? Все уже эту кличку используют, но начал же... ты? Из-за того, что в песенке? Не смог его простить? За то, что он предал самое важное для тебя, да? Когда он из страха, что его Правила перестанут соблюдать... стал чужие исследования по тварям запрещать? За то, что эмоции вне дома запретил – за это ты его тож не жаловал, но... А тут... Оно ж для тебя это как раз и было... то самое солнце, которое не светит без любви, да? Когда он стал бояться уже не тварей, а несогласных людей... ты понял так, что он сам в себе убил всё живое... всю любовь к миру. Да? А знаешь что?

Он вздохнул судорожно, отпил из зажатой мёртвой хваткой бутылки ещё один почти символический глоток. Признался:

- А я его вот понимаю! Он жил как все, делал что умел для поселения. Потом сумел такое, что не просто своим помог – всем в мире! Оказался важным! Значить что-то начал! И тут – раз, кто-то больше узнал об этих тварях... и он – всё. Не нужен. А это больно! Когда быть на своём месте – твоё солнце... то есть смысл... больно терять. Больно не быть как все. А ты это мог. Ты потому и ушел из учителей, когда Зверь нас всех поставил перед выбором – или ты за поселение и говоришь что надо, или прочь. За свой смысл держался. А у него не было... другого. И у меня тоже. И как нам, таким?

Отпил ещё раз из изрядно опустевшей бутылки, с сожалением покачал головой. Сказал посерьёзневшей фотографии брата:

- Ток учитель – это ж не о званиях. Тебя он прогнал – а ты всё равно... учить не перестал. Ко мне на уроки приходили потому, что надо... а потом к тебе бежали, потому что верили. И дети, и нет. Зверь бесился, а чо он мог сделать? Говорить и слушать не запретишь. А ты умел объяснять... так, что все понимали. И верили. И я тоже, как все. Только вот верить и делать... Хотя... ты умел.

И замолк надолго, гладя «солнышки»-цветы, как порой в задумчивости гладят уснувшего под рукой кота. Так, что начало казаться – всё, договорил. Но брат на камне знал, что это не так, и ждал продолжения с сочувственным терпением. Наконец:

- Как так получается? - вздохнул живой брат. – Ты умел объяснять – а Зверю не смог. Слишком вы разные, это как огонь льду б что-то объяснял. Никак. И он – никак. Вот и подстроил. Я только недавно наконец... понял. А ты нет, и ты поверил. Почему поверил? Он же блефовал, что совсем контакты с другими поселениями закроет. Это на Земле такое можно, а тут – смерть. Не настолько ж идиот... Но ты поверил... и тебе поверили... и пошли. Пол-города одной толпой, и все к его дому, простест... про-тес-то-вать! Спкойно... ты умел так... чтоб и всех поднять, и никто не дерётся. Пели, цветочики несли эти вот, лозунги кричали... типа «не мешай нам знать»... А ему того и надо... Говорить не запретишь, слушать не запретишь... но когда разгоняют беспорядки, и толпа... толпа может затоптать. Потом сказал – случайно, бывает, а не надо было устраивать... Ток все знали, что не случайно. И ты умер...

Он обхватил голову руками и сидел так, покачиваясь, несколько минут. Потом болезненно усмехнулся. Сказал, смочив очередным глотком губы:

- Не простили Зверю. И в покое не оставили. Это ж тогда началось... графитти, песни в голос, неповиновение. Тварей приручать взялись. Он как узнал... Столько против них боролся – и они в городе, как собаки на поводках гуляют. Измором его берут. Там мелочь, тут мелочь... а он пытается везде успеть... а как? Устал, озлился. Срываться на своих начал. Скоро его уже... Устали от него... Жалко, что ты не увидишь...

Посидел ещё, всматриваясь в камень и не вытирая, разрешая течь слезам. Потом, вздохнув тяжко, встал. Покачиваясь, поднял бутылку с последним глотком, будто тост собираясь сказать. Но вместо этого признался:

- Я не думал, что скажу это про ту песенку. Но ты знаешь? Ты был прав. Или она – права. Про то, что солнце без любви – не греет. А я теперь знаю – так и есть. И не греет, и не светит. Мне уже два года темно... и холодно. И непонятно, как жить. В лицо Зверю типа плюнуть и как хочу учить – не могу. Прогонит же... а я не настолько хороший учитель, как ты. Боюсь стать не нужен. И о тебе молчать... твои же не дают. Приходят... говорят... спрашивают, что б ты сделал. Может, надеются, раз мы не просто братья, а близнецы... что я как-то передам им твои мысли? Не знаю. Что-то я им говорю... раз приходят снова, то, наверное... не совсем не то... А сердцем – и не там, и не там. Нигде. И устал от этого. Так, что, знаешь, иногда хочется перед визитом к тебе зайти в кабинет химии... занять у них немного мышьяка без возврата. Лежит же на полочке, я видел. Но... Как видишь, прихожу каждый раз так... с бутылкой. Так что... твоё здоровье, братик. Увидимся.

И, так и не выпив, развернулся и ушел – стариковской шаркающей походкой, сгорбленный и серый, как последний лист на холодном осеннем ветру.