Предисловие к книге. Русская идея и учение о челов

Предисловие к книге. Русская идея и учение о человеке. Новое.

Предисловие

Зачем написана эта книга

Она написана потому, что пришло время записать всё, что я понял о жизни и о человеке за свои 62 года.

Мне хотелось понять, кто я такой. Мы привыкли видеть мир вокруг себя, наблюдать его. При этом мы практически не уделяем времени наблюдению себя в этом мире.

Толчок: взгляд в зеркало

Однажды я заглянул в зеркало и внимательно посмотрел на себя. Я видел тело, свои глаза, но при этом я чувствовал себя. Это чувство отражалось только во взгляде. Мне было очень удивительно наблюдать себя со стороны. Я видел разрыв между тем, что я вижу, и тем, что я чувствую о себе.
Я удивился, что существует некий объект, который называется «я», и это «я» наблюдает себя и всё, что меня окружает. Я увидел свой мир. Мне стало интересно: где мой мир заканчивается? Где начинается мир другого человека? Как сплетаются эти миры?

Это наблюдение имело свою причину.

Противоречивые указания окружающих

В наблюдаемом мною мире оказалось много таких же, как я, людей, которые говорили мне, что нужно делать и что нужно учить. При этом они очень редко объясняли, зачем я должен им верить, почему я должен поступать именно так. Разные люди говорили разное: о причинах, о том, что мне надо делать, о том, как они объясняли эту необходимость. Наличие этих противоречий возбудило во мне интерес к поиску того, как есть на самом деле.

Первое, что мне рассказывали, — это кто я такой, что из себя представляю и каким я должен быть. Я обратил внимание: не все объяснения мне нравятся, не все принимаются мной как правильные лично для меня. Я задал себе вопрос: а что я сам думаю про себя? Как я открываю самого себя и свой мир в общей картине мироздания? Зачем я пришёл на эту землю и что я должен сделать?
Передо мной встал вопрос: кому же верить? Как оно на самом деле? Как я должен сам видеть свой мир и как могу его описать? Для начала я убрал из своей картины мира все противоречивые утверждения и постарался найти свои ответы.

Прагматичная цель

Цель этого описания была очень прагматична: я хотел понять, как же на самом деле мне себя вести, выстраивать, воспитывать. Основным мотивом было желание жить в радости, видеть вокруг себя людей, довольных мной и моими действиями. Крайне важно было понять: а кто должен быть доволен моими действиями?

Первая картина мира — от родителей

Первую картину мира, которую я принял, воспитали и рассказали мне мои родители. Я помню их примерно с четырёх лет. Отец, инженер-электронщик Евдокимов Генрих Вадимович, закончил два института и руководил лабораторией сверхточных измерений в НИИ молекулярной электроники. Одна из его работ — расшифровка чужих микросхем путём аккуратных тестирований на малых токах, наблюдение реакции на различные возбудители. Он вычислял внутренний состав микросхемы, как она устроена.
Рассказывая о своей работе, папа заложил мне мысль, что человека можно в некотором смысле уподобить микросхеме. О человеке можно узнать, аккуратно и деликатно прикасаясь к нему, наблюдая его ответ, и через это выстраивать логику его поведения и мотивации. В этой логике можно увидеть систему мировоззрения, которая диктует правильность поступков.

Мои родители были для меня непререкаемым авторитетом, но та картина мира, которую я от них принял, не полностью меня удовлетворяла. И первое, что меня не удовлетворяло, — это смерть. При всей стройности и правильности картины мира было непонятно: какой смысл в жизни, если потом всё исчезает, если я не могу этого наблюдать, если я не могу этим пользоваться? Кроме слов благодарности, ничего мне этот мир не даёт — остаётся лишь усталость, обязанности и никакой радости.
Но радость была. И эта радость наблюдалась прежде всего в видении общей гармонии мироустройства, его взаимосвязанности, последовательности. Лишь один элемент выбивался из этой стройности — человек. Человек, который мог действовать вне зависимости от того, что с ним произошло, нарушая причинно-следственную логику, становясь новым началом причинно-следственных связей.

Мой отец и мама были атеистами — по крайней мере, они себя так позиционировали. Их рассказ о мире был странным: мир был всегда, начала не имел и будет всегда. Его безграничность, бесконечность во времени и пространстве не вмещались в моё сознание и требовали объяснения.
Внутренне я ощущал, что все предлагаемые описания опираются на какие-то частные временные истины — вернее, временное отражение истины, сильно искажённое временем и ситуацией, в которой человек живёт в данный момент. Мне не хватало аргументации: почему я должен жертвовать собой? Почему я не могу просто жить, а обязан участвовать в каком-то процессе? Почему я должен быть послушан и не могу требовать от окружения, чтобы оно жило по моим правилам? Как это может изменить мою жизнь и меня самого?

По юности я не замечал, как много мир жертвует мне. Я воспринимал это как нормальное, как должно быть. И лишь позже стал догадываться, что моя жертва нужна для того, чтобы другие люди могли воспринимать мир как нормальный, красивый и хороший.

Убеждение, что смерти нет

В какой-то момент во мне твёрдо сформировалось убеждение, что смерти нет, что человек продолжает жить, видеть и что-то делать после смерти.

Когда из жизни ушла моя мама, Августина Борисовна Евдокимова, меня поразило неподвижное лицо, на которое падали снежинки и не таяли. Её тело перестало греть. Но в сердце продолжало жить большое тепло, которое она в него положила. Тело осталось только памятью о прикосновениях, о запахах. Прошло много лет, я почти не помню её голоса. Но удивительно, как много общего оказалось между мамой и моей женой Ниной Леонардовной Солодовниковой.

К сожалению, Нина тоже ушла. Но, как и мама, ушло только тело.

С Ниной мы были венчаны. Мне вспоминается фраза из Евангелия: «Отлепится сын от матери, прилепится к жене, и будут плоть единой». Именно таинство венчания открыло мне основание для следующей мысли: мы, став единым телом, потеряли только половину этого тела. Другая половина осталась жить. Вместе с Ниной со смертью её тела умерла половина моего тела и половина её тела. Душа, дух и половина её тела, которая сейчас во мне, остались со мной.

И сейчас, когда я пишу книгу, завершая нашу работу, я постоянно нахожусь в диалоге с Ниной. Эта связь не разорвалась, не ослабилась — напротив, она усилилась. Сейчас, когда у нас для действия осталось только тело, представленное мной, я особенно ответственно отношусь к тому, что делаю, потому что делаю уже не только за себя, но за нас обоих. Можно назвать это жертвой? И да, и нет. Да — я жертвую многими старыми привычками своего тела, чтобы не осквернить её тело, чтобы мои поступки не вызвали у неё отторжения. Раньше я мог с ней поспорить, сейчас же понимаю, что должен действовать только в строгом согласии с ней. Это повысило мою требовательность к тому, что я делаю.

Обретение ответов в православии

Первые хорошо структурированные, отвечающие моим запросам ответы о человеке и мире я нашёл в текстах Священного Писания и в лекциях, которые нам читали в Свято-Тихоновском богословском институте. Мои внутренние ощутимые убеждения стали обретать словесную плоть: я выучил много новых слов и понятий, которые позволили описать ощущения человека, ищущего истины, ищущего того, как оно на самом деле.
Именно строгое описание того, что человек чувствует и что мыслит, структурированное и систематизированное, было дано мне прежде всего в православном догматическом богословии. Особенно ценным для меня остаётся то, что православным богословием описан опыт наблюдения себя огромным количеством людей на протяжении двадцати веков — а если быть точнее, начиная с сотворения мира.

Мне открылась красота мира, его стройность, логичность и обоснованность всего, что с человеком происходит. Это дало практическое применение Священного Писания в своей жизни. Я стал пробовать применять к себе те призывы, те утверждения, которые обращены ко мне, читающему священные тексты. Священное Писание перестало быть для меня историей. Оно стало инструкцией, подсказкой о том, как надо жить, как надо реагировать, как выстраивать себя в соответствии с гармонией, проверенной многими людьми, включая моих предков, родителей, дедов, прадедов. Я вошёл в традицию православной аскетики — аскетики как упражнения души, по аналогии с атлетикой как упражнения тела.

Не врать — первый подвиг

Нельзя сказать, что применение Писания к себе давалось легко. Пришлось сильно менять себя, и первое, чему пришлось научиться, — это не врать. Солгав единожды, я в своём сознании меняю тот самый мир, который наблюдаю, искажаю картину и начинаю жить по той картине, потому что должен поддерживать свою ложь. Я отказался от этого пути и принял для себя главным правилом никогда не лгать. Да, я могу ошибиться. Да, могу по слабости или старой привычке поднаврать. Но как только замечаю это сам или мне помогают заметить — сразу исправляю ошибку. Ложь — это ошибка, источник зла, источник противоречий между истиной и миром, а также между людьми.

Не врать в современном мире — это большой труд и даже подвиг в ситуациях, когда все люди позволяют себе маленькую ложь ради какой-то нужды. Может быть, поэтому новоначальный православный и кажется окружающим инородным телом: отказавшись от лжи, он начинает жить честно, хотя ещё не умеет своей честностью встраиваться в гармонию мира, в котором всё-таки присутствует и ложь. Когда перестаёшь лгать, отчётливо начинаешь видеть, когда лгут другие. И нужен огромный такт, большая мудрость, чтобы не начать тут же обличать эту ложь, а дать человеку возможность самому со временем её устранить.

В этот момент я отказался от критики других людей, от критики чужих поступков, сосредоточившись на том, чтобы своим поведением и словом давать образец честного действия, честного говорения, честного мышления.
Тем не менее мне пришлось отказываться от сотрудничества и общения со многими людьми. Это были потери в материальном мире. Но в моём внутреннем мире появилась радость, уверенность, что я поступаю правильно. И мир мне стал давать другие «коврижки». Мир наполнился радостью просто бытия, правильного бытия.

Желание поделиться радостью

Мне открылось глубинное свойство человека быть творцом, созидателем. Интересное слово «созидание» — это зижденье совместно с кем-то. Мне захотелось поделиться этой радостью. Эта радость была настолько глубокой, что видеть, как страдают другие, стало невыносимо больно. Человек не может быть счастлив, если наблюдает несчастье других. Оказывается, человек — сочувствующий, сострадающий, а не просто разумный. Именно в сочувствии другому человеку, даже всему миру, открывается радость бытия.

Так родилась идея написания книги «Догматическое богословие для раздолбаев». Эта книга была адресована прежде всего моему сыну: я хотел рассказать ему, как правильно и безболезненно вырасти во взрослого счастливого человека.

Роль жены Нины

Увы, современное общество не готово слушать о религии и под надуманными предлогами, а то и под действием клеветы, отказывается от знакомства с богословской православной литературой, с огромным пластом знания, оставленным монахами, священниками, людьми, поставившими на себе эксперимент исполнения заповедей Христа. Но можно ли использовать имя Христа в работе? Да, и можно, и нужно. Даже для неверующего человека очевидно, что Евангелие, рассказ о Христе, библейское учение имеют огромную традицию. Христос даже как литературный герой дал нам множество образцов правильного поведения и правильного осмысления устройства человека и мира.

Для перехода к рассказу о мире и человеке без прямой апелляции к религии мне пришлось многое переосмыслить и переоформить, много доучиваться и осваивать новые дисциплины: философию, педагогику, лингвистику, даже схемотехнику. В этих трудах огромную поддержку оказала мне моя жена Нина. Её любовь, забота, сбережение, терпение позволили продолжать работу параллельно с обычным зарабатыванием денег.
Как только появились первые тезисы философского учения о мире и человеке, я рассказал их Нине. Надо сказать, она приняла их далеко не сразу. Долгое время даже посмеивалась, но терпела мои увлечения, считая их просто хобби. Позже, когда мысль обрела связанные очертания, Нина стала постепенно принимать участие в их обсуждении.

Очень важным и ценным оказалось то, что Нина по профессии была социологом, фокусировалась на качественных исследованиях общества — не просто «сколько и кто как думает», а почему думает и что на самом деле думает, говоря то или иное. Можно сказать, она была следователем по делу общества, исследователем. Более 10 тысяч интервью, почти 30 лет работы. Этот огромный багаж эмпирического опыта она вложила в наш общий труд, сделав его из голого умствования, схоластического построения — в живую ткань философии, философии живой, описания того, как есть на самом деле. Без её участия не было бы ни задумки написать книгу, ни адресата-сына, ни того критического запроса, который она мне дала.

От богословия к «нормальному человеку»

Со временем я понял, что догматическое богословие в контексте православия обычным обществом не воспринимается. Писать нужно, отталкиваясь просто от понятия «нормальный человек». В русском языке это понятие глубоко укоренено, часто используется, даже имеется чёткое понимание — но нигде не описано. Существуют идиомы: «Ты что, ненормальный?», «Веди себя как нормальный человек», «Это нормальный человек, оставьте его в покое». Понятие нормальности именно в русском языке наполнено особенным глубоким смыслом, но плохо раскрытым. Нигде не описано, что такое нормальный человек и чем он отличается от других.

Для меня нормальный человек — это базовый человек, на котором ещё не ощутились воздействия больших социумов: человек в семье, максимум в соседской общине, где все друг друга знают в лицо, где каждый с каждым может поговорить. В дальнейшем нормальный человек обрастает социальными связями, религией, экономикой, политикой.

Также необходимо было описать мир вне религии, вне политики, вне больших связей — мир, как его видит, скажем, человек, живущий на отдельном хуторе, где-то на зимовье, в малом сообществе. Важно объяснить, почему в этом мире присутствует зло, почему в нём присутствуют люди, которые целенаправленно и намеренно это зло совершают. Латентная цель этого описания — поиск ответа на то, как это зло убрать из мира, как убрать зло из человека, который его совершает.
Здесь важным стало описание различных систем мировоззрения, их сравнение и выделение той системы, в которой этому злу, действующему в людях и через них, имеется органичный ответ, органичный запрет или органичный и радостный призыв к неделанию зла.

Так как я русский человек, я стал искать это прежде всего для русского мира, для мира русских людей, для мира русскоговорящих людей, придерживающихся единой нравственной системы, единого мировоззрения.

Две книги и единая монография

Книга постепенно изменила формат, содержание и название. Я стал описывать мир, который меня окружает, людей, которые меня окружают — нас с Ниной окружают. Здесь велико участие именно Нины: дать различные варианты описаний того, как люди из разных городов, из разных страт описывают свой мир. Повторю: без её труда книга была бы просто схоластическим умствованием. Она наполнила её живой плотью общества, её кровью, слезами, переживаниями и радостями.

Впоследствии материал разделился на две книги. Первая — о человеке вообще, о понятии «нормальный человек». При этом я старался описывать прежде всего норму, не уделяя внимания отклонениям, не пытаясь вплести девиантное отклонение в общее описание. В том числе появилось интересное решение — описание человека как информационной системы: человек воспринимает информационные воздействия, перерабатывает их и реагирует информационными же воздействиями на окружающий мир. Рассмотрение человека как свободно действующей информационной системы дало инструмент, позволяющий описывать всё в единых единицах — как приведение разных дробей к общему знаменателю, где в знаменателе лежит информация как категория.
Вторая часть — о русском мире. Здесь важно, что русский мир обнаружен нашими врагами. Это они нам рассказали, что существует некий русский мир, что русские являются антагонистами для кого-то, что русский мир необходимо уничтожить. То есть они доказали, что русский мир существует. Осталось только описать его честно и правильно, тем чем он является на самом деле. Конечно, не я первый сделал такую попытку. Я могу сказать, почему потерпели неудачи мои предшественники, и почему наш вариант оказался успешным — но это я расскажу уже в теле самой книги.
Позже материалы двух книг были объединены в единую монографию, хотя бы потому, что человека невозможно описывать без его среды обитания, без общества, в котором он живёт, как и бессмысленно описывать общество, не описав его членов, его структурных единиц — если можно так назвать человека.

Восемь принципов написания

После долгих поисков я пришёл к ряду принципов, по которым надо писать эту книгу, и ряду приёмов.

Первый принцип — не врать, не натягивать описание на текущую ситуацию, не пытаться понравиться или привлечь внимание власть имущих и богатых.
Второй принцип — не вступать ни с кем в споры. Моя задача — описать то, что я вижу, что понимаю, что могу уверенно сказать об увиденном.
Третий принцип — не пытаться обосновать свои открытия тем, что кто-то уже говорил или открыл. Я опираюсь на видение мной истины и могу предложить своё видение под критику.

Четвёртый принцип — понимание, что каждый человек в какой-то момент говорит об истине правильно. На каждого человека светит солнце, на каждого льётся дождь, и на каждого проливается истина. То общее, что люди говорят об обществе и человеке, скорее всего, является истиной — по крайней мере, гораздо ближе к ней, чем различия в учениях.

Пятый принцип: то, что я говорю о человеке и обществе, не должно противоречить учению Православной Церкви о человеке и обществе — не потому, что я православный, а потому, что я увидел: православное учение о человеке наиболее конкретно и чётко описывает ситуацию, подчёркивая, что там, где оно не знает ответа, оно прямо говорит, что не знает.

Шестой принцип: всё, что мы можем наблюдать, мы можем описать. Любому явлению, событию, чувству и ощущению мы можем дать определение — если действуем по правилам.

Седьмой принцип: философские описания могут и должны проверяться практикой — то есть посредством экстраполяции философии в идеологию, политологию, педагогику и мировоззренческие установки. Таким образом, философ обязан дать практическое применение своей философии уже для текущего момента жизни общества.
Восьмой принцип: философское описание должно подходить под всё общество и под всех людей, под все времена. Мы описываем только то, что едино для всех и не противоречит отдельным политическим и религиозным мировоззрениям и описаниям.

Методы работы над книгой

Важно рассказать о том, какими методами я пользовался при написании книги. Так получилось, что закончить Богословский институт мне не удалось. Я закончил только три курса, и ряд дисциплин оказались за пределами моего обучения.
Я очень жалею, что мне не удалось завершить институт. Но надо понимать: я сознательно отказался от этого завершения ради более полного и деятельного участия в жизни моей новой семьи. Если раньше я был студентом, послушником, который готовился к принятию монашества, то теперь стал мужем, отцом — опорой семьи.

Каждый студент богословского института в той или иной мере мечтал или, по крайней мере, представлял себя в роли священника, служителя-строителя Церкви Великой. И мне запала в память фраза моего духовного наставника архимандрита Тихона — проректора Певческой семинарии при Богоявленском храме (бывшего Богоявленского монастыря) в Богоявленском переулке. Он говорил: невозможно строить церковь великую, не построив церковь малую, свою семью. Именно строительству этой малой церкви я постарался отдать все свои силы. Насколько это получилось — судить, наверное, ещё рано.

Что-то получилось, что-то нет. Я совершал огромное количество ошибок, корни которых уходили в мою прошлую жизнь, в моё прошлое мировоззрение, в мои прошлые устремления. Пришлось полностью перестраиваться под новые задачи, новые функции, новую роль. Но при этом я не оставил изучения богословских трудов, изучения человека, изучения собственного мировоззрения. Аскетическая практика в её строгом виде была оставлена, однако именно в семейной жизни я раскрыл для себя новый уровень — особое осмысление аскетики как практики воспитания души, мыслей и чувств.

А ещё сработал эффект недоучки. Недоучка, не получивший диплома, осознаёт, что не доучился, не завершил дело, — и пусть подсознательно, но продолжает его завершать. Может быть, это даже большое благо, что я не поставил точки. Наверное, точку удастся поставить лишь в самый последний день своей жизни, в самый последний миг.

Тот же эффект заставлял меня постоянно читать и доучиваться, доучиваться, доучиваться. Но в тот момент, когда я понял: для полного описания человека и общества, в котором он живёт, необходимо освоить нравственное богословие, гомилетику, глубже узнать литургику и многое другое, — я сознательно отказался от чтения книг по этим темам. Исходя из того, что у меня есть текст Евангелия, сам дух Евангелия, а также Предание отцов, которые жили по Евангелию, воплощали его в жизнь и писали о своих успехах и промашках.

На этом пути мне было важно опираться не на чужие теории и чужие попытки описать человека и мир, а вывести понимание из основ философии — задавая себе самые базовые вопросы и ставя под сомнение утверждения многих античных философов. Защита православного учения, православного мировоззрения — как богослова, катехизатора, миссионера — направила меня на поиск и реконструкцию целостного учения о человеке. Отказываясь от чьих бы то ни было мнений, я в первую очередь отмёл западные философские школы, когда узнал, что они опираются на схоластику, а та, в свою очередь, — на католическое учение о человеке, его спасении, о Церкви и мире. Именно догматическое богословие позволило мне увидеть ту ложь, которую люди внесли в ортодоксальное учение через католицизм и протестантизм. Мне пришлось самостоятельно реконструировать антропологию и онтологию человека и мира, отталкиваясь от практического знания, от наблюдения мира и себя, и лишь сверяясь с евангельским учением.

Наставление отца Тихона

И вот ещё один важный момент. Тот же отец Тихон учил меня: научить, как жить правильно, рассказать, как жить правильно, может каждый. А вот пожалеть человека, принять его таким, как он есть, укрепить в нём то хорошее, что в нём есть, и развить это хорошее — может не каждый. И в этом смысле можно по-новому взглянуть на все свои ошибки, на все свои пакости и гадости, которые потом приходилось исповедовать. Отец Тихон говорил: «Вадим, если ты сам не прошёл через это, как ты сможешь научить другого?» — имея в виду, что нужно исправить в себе те мерзости, о которых ты рассказываешь про себя.

Господь даёт нам эту жизнь. Кому-то — как игру, в которой он должен научиться правилам и выигрывать. Кому-то — как учебно-тренировочный полигон, на котором он должен научиться выигрывать и строить свой мирный мир. Помни эти слова. Я постарался посмотреть на свою жизнь взглядом исследователя, который изучает чей-то опыт — опыт меня вчерашнего, — чтобы извлечь из него практику осмысления ошибок и сформулировать методы их предупреждения, а также методы предупреждения тех состояний, в которых эти ошибки совершаются.

Мы с супругой смеялись: в любом случае мои тексты кому-нибудь да будут полезны. Может быть, это будет полезно всем как описание успешного труда. А может, это будет полезно молодым богословам как пример того, как не надо богословствовать и почему так не надо делать. Совершённые мною ошибки станут дидактическим материалом для тех, кто будет богословствовать после меня — возможно, на те же самые темы.

Возможно, это пригодится врачам-психиатрам, чтобы пронаблюдать, за счёт чего отклоняется сознание человека, уходит в дебри или, напротив, воспаряет к истине.
Мой опыт — это прежде всего опыт практического применения своего мировоззрения как богослова и философа к собственной жизни, к практике своей жизни, к построению своего мира. Мира, в который входят мои ближние и дальние, все, с кем я общаюсь, все, с кем я сотрудничаю, все, с кем я созидаю.