Юный Хоумлендер. Испытание 14

В глубине подземного комплекса, за семью замками и толщей бетона, пахло антисептиком и чем-то сладковатым — так пахнет давно не проветриваемое помещение, где слишком часто проливали кровь. Четырнадцатилетний Джон сидел в углу стерильно-белой комнаты, обхватив колени. Его футболка, когда-то белая, теперь была серой от пота и въевшейся грязи. Он не мылся уже трое суток — учёные считали, что «внешние раздражители» могут исказить результаты.

За дверью слышались шаги. Тяжёлые, размеренные — как тиканье часов, отсчитывающих последние мгновения покоя. Джон зажмурился, но это не помогло. Он знал, кто идёт. Доктор Фогельбаум. Человек с голосом, похожим на скрип мела по доске, и глазами, холодными, как металл скальпеля.

«Джон, выходи», — раздался голос через динамик. Он звучал вежливо, почти ласково. Как будто они были друзьями, и Фогельбаум просто приглашал его на прогулку. Но Джон знал правду. За этой вежливостью скрывалась жадность. Жажда узнать, на что он способен. Жажда превратить его в оружие.

Мальчик не двинулся. В груди нарастало знакомое жжение — как будто кто-то поднёс спичку к фитилю внутри него. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была привычной. Боль была его другом. Она напоминала ему, что он ещё жив.

Когда дверь с шипением открылась, Джон вскинул голову. Глаза засветились алым — не ярко, а тускло, как угли в потухающем костре. Но этого хватило, чтобы охранник, стоявший ближе всех, отшатнулся.

— Он опять… — начал было он, но не договорил.

Джон не хотел. Правда, не хотел. Но страх, как кислота, разъедал его изнутри, и вместе со страхом приходило это — сила, тёмная и неуправляемая. Невидимая волна ударила в грудь охранника, швырнув его к стене. Раздался глухой удар, а затем — хруст. Шея сломалась под неестественным углом, и тело обмякло, сползая на пол.

В комнате повисла тишина. Даже Фогельбаум, казалось, на секунду потерял дар речи. Но только на секунду.

— Замечательно, — прошептал он, доставая планшет. Его глаза блестели не хуже глаз Джона. — Продолжай, Джон. Покажи нам всё, на что ты способен.

— Нет, — прошептал мальчик. — Я не хочу.

Но было поздно. Тепло в глазах стало невыносимым. Оно растекалось по венам, заменяя кровь чем-то горячим и ядовитым. Он попытался зажмуриться, но веки не слушались. Лучи вырвались наружу, прорезав комнату, как лезвия.

Первый луч попал в учёного, который стоял ближе всех к двери. Ткань халата вспыхнула, как сухая бумага. Мужчина закричал — звук был высоким, почти женским, — и побежал, размахивая руками, словно пытаясь потушить пламя собственным отчаянием. Но огонь был не обычным. Он пожирал не только одежду, но и кожу, оставляя за собой почерневшие, дымящиеся раны.

Второй луч разрезал пополам охранника с шокером. Тело разделилось с тошнотворным влажным звуком, и две половины упали в разные стороны, залив пол густой, тёмной кровью.

Третий луч… Джон не помнил, куда попал третий луч. Он только слышал крики — много криков, — и запах гари, который теперь смешивался с запахом горелого мяса. Стены, только что белые и стерильные, покрылись кровавыми разводами, как будто какой-то безумный художник решил написать здесь свою картину.

Он сделал шаг, споткнулся о что-то… и увидел. На полу лежала кукла — единственная игрушка, которую ему разрешили. Её подарили, когда ему было семь, и с тех пор она была его единственным другом. Теперь она была разрезана пополам, как и тот охранник. Пластмассовые глаза смотрели на него с укоризной.

— Я не хотел, — прошептал он, поднимая половинки. Они рассыпались в прах, оставив на ладонях только мелкую, блестящую пыль. — Я не монстр…

Где-то далеко зазвучала сирена. Красные огни мигали, окрашивая кровавую сцену в ещё более жуткие тона. Джон закрыл лицо руками, но сквозь пальцы всё равно видел это — тела, дым, кровь, стекающую по стенам, как слёзы самого здания.

— Монстр, — прошептал кто-то за его спиной.

Он обернулся. Фогельбаум стоял в дверях, его лицо было в крови, но глаза всё ещё блестели. В руках он держал пистолет — старый, ржавый, совсем не похожий на высокотехнологичное оружие, которым здесь обычно пользовались.

— Ты не монстр, Джон, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего Джон никогда раньше не слышал. Что-то похожее на страх. — Ты — наше величайшее творение.

Пуля вылетела из ствола с тихим хлопком. Джон даже не успел испугаться. Он просто почувствовал удар — резкий, обжигающий — и затем… пустоту.

Но пустота длилась недолго. Боль вспыхнула с новой силой, и вместе с ней пришло это — то самое, тёмное, неудержимое. Пуля, которая должна была убить его, зависла в воздухе, всего в сантиметре от его груди. Затем она начала двигаться назад, медленно, словно нехотя.

Фогельбаум открыл рот, чтобы закричать, но не успел. Джон посмотрел на него, и его глаза теперь светились не алым, а чем-то гораздо более тёмным. Чем-то, что не имело названия.

Лучи, вырвавшиеся из его глаз, были не просто лучами. Они были лезвиями, когтями, зубами самой тьмы. Они разорвали Фогельбаума на части, не оставив даже костей. Только кровавый туман, который медленно осел на пол, как пепел после пожара.

Тишина.

Джон стоял посреди разрушенной лаборатории, глядя на то, что осталось от людей, которые его создали. Его руки дрожали, но не от страха. От чего-то другого. От силы, которая теперь текла по его венам, требуя выхода.

Он поднял голову и посмотрел на камеру в углу комнаты. Объектив был цел. Кто-то всё ещё наблюдал за ним. Кто-то, кто хотел увидеть, что будет дальше.

— Вы хотели монстра, — прошептал Джон, и его голос прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Вы его получили.

Он протянул руку, и камера, повинуясь его воле, сорвалась со стены и упала к его ногам. Затем он сжал кулак, и она превратилась в груду искорёженного металла и стекла.

Сирена всё ещё выла, но теперь она звучала как музыка. Как гимн его новой жизни. Джон сделал шаг к двери, затем ещё один. Его тень, отбрасываемая мигающим красным светом, казалась не человеческой. Она была больше, чем он сам. Она была чем-то древним, чем-то, что ждало своего часа.

Он вышел в коридор, и его шаги эхом отдавались в тишине. Где-то впереди были другие комнаты. Другие люди. Другие… цели.

Он улыбнулся. Впервые за четырнадцать лет он почувствовал себя… свободным.