Личный выбор

        Тожественно и гулко разносились звуки шагов капитализма, шествовавшего по одной пятой поверхности суши планеты, в кровавых муках вернувшей себе прежнее название: Россия. По мановению чьих-то искусных рук, с прилавков, не страдающих изобилием, исчезло всё, что называется: «хоть шаром покати!», только вот и шар куда-то задевался. Пятилетний резерв всего, чего «душе угодно», затаренный по сусекам отчизны на 250 миллионов советских граждан, на случай термоядерного катаклизма, канул в лету без единого всплеска и воспоминаний о нём.
        Подобная же участь постигла и новые банкноты, в спешке выпущенные на смену советским ассигнациям.
        Катаклизма в ядерном исполнении не случилось, но клизмили народ продуманно и долго.

        Горько плакал Мальчиш-Кибальчиш, глядя с «высокого места у Синей реки», провожая в небытие колонны пионеров с повязанными на тонких шеях красными тряпицами; встречая нестройные ряды: голодных шахтёров, стучащих по рельсам оранжевыми касками; крестьян, лишившихся колхозов и совхозов; ветеранов, топчущихся в несметных очередях на китайских таможнях с надеждами - продать за бугром вдруг ставшими обузой воинские шинели, коих у каждого на плечах висело по нескольку штук;  и прочий люд: беспризорный, голодный, оборванный.

        Накопление первоначального капитала набирало обороты. «Это наша корова и мы её доим!» - фраза из кивиновской повести: «Улицы разбитых фонарей» стала девизом для многих тысяч соплеменников, ещё вчера продававших места в очередях за пивом, а сегодня ставшими «хозяевами жизни». Трупы «неудавшихся» бизнесменов закапывались в лесах, полях, огородах, закатывались в асфальт и бетон, топились в водоёмах, расчленялись и растворялись в бочках с кислотами и просто оставляли валяться там, где застигла их участь, вполне подходящая под определение: неминуемая.

        Остальные сто пятьдесят миллионов людей элементарно хотели есть, чтобы жить.
        Гарант бухал с горя, понимая, что вляпался по «самые помидоры» и в периоды похмелья молил сподвижников найти кандидата на замену. Те вняли, определились с критериями, чтобы по лишку: не отсвечивал, не досаждал, не утомлял и по большей части был в упор невидим.
        Отыскали. Под боком. Помоложе, непьющего и который не сдаёт своих. Думали, что и на них доблесть сия распространится. Зазря! У коровы-то вымя одно и соска всего четыре, на всех уж точно никак.
      
        Зарплату задерживали четвёртый месяц подряд. Вот так запросто главбухша за столь короткое, по историческим меркам, время, превратилась в самое ненавистное существо!
        — Вот обезьяна климактеричная! Крутит-вертит, поди, наши деньги в банке под проценты! А мы и дети наши с голоду подыхаем!— шептались по служебным кабинетам работники, отнесённые штатным расписанием к младшему и среднему медперсоналу. Врачи, обозревая с высоты полученного образования исторические реалии нашей страны и понимая всю пагубность поспешных поисков виновных, скорбели молча.

        По приходу на ночное дежурство, врач-травмотолог Никанорыч покрутил ручку «брехунка», безмолвно висевшего на стене кабинета. Плеснул воды в стакан, сунул туда же включённый в розетку кипятильник. Пошарил рукой в тумбочке и разочарованно буркнул:
        — Заварка - всё!

        Радио, до сей поры молчавшее, вдруг встрепенулось и заорало на всю мощь наделёнными ваттами:
        «Самое главное - это личный выбор. Меня часто об этом спрашивают. И по учителям, и по преподавателям - это призвание. А если хочется деньги зарабатывать — есть масса прекрасных мест, где можно сделать это быстрее и лучше. Тот же самый бизнес. Но вы же не пошли в бизнес, как я понимаю», — ответил премьер правительства преподавателю, задавшему вопрос.

        — Родина сказала, я ответил: есть! — отшутился Никанорыч, увернул ручку динамика до шёпота - ночь на дворе, отключил кипятильник и пристроился вздремнуть на кушетке.

        — Никанорыч! Утро доброе оказалось! Поднимайся!.. Дуй в профком, там… — прокричала на ходу рентгенолог Людка, хлопнув дверью.
        «Там» Никанорыча вежливо спросили: не сочтёт ли он возможным заменить часть заработанной платы какими-либо вещами, теми, что удалось вытрясти с администрации М-кого комбината за  проведённый в позапрошлом году медосмотр работников. Ассортимент оказался невелик и после недолгого осмысления происходящего Никанорыч выбрал из детских ползунков, утюга электрического и пластмассового светильника , ботинки мужские зимние.
        «Старомодные, на шнурках. Зато, по сезону» — обрадовался он и тут же огорчился, тщетно пытаясь их примерить. Оказались чуть маловаты...размера на два. Возвращать сапожки в руки председателя профкома было невыносимо, хотя тот уже протянул руку за ними и оценив ситуацию с душевными метаниями Никанорыча, спросил с негодованием и осуждением в голосе:
        — Не продавать же вы их надумали?!
        Перед внутренним взором Никанорыча затрепетали образы жены и детей с глазами полными надежд на мужа и отца.
        «Продам! — вдруг осенило Никанорыча, — Родина сказала: «в бизнес», я ответил: есть!».

        Завтра было воскресенье. Вроде и поспать подольше, а не спится, всё мерекается, как ботинки продаваться будут.

        Декабрь. Стылый асфальт позёмка вместо дворника метёт, подгоняет Никанорыча прямиком к городскому рынку.
        «Поди, за место там деньги берут. В кармане ни копья. Здесь постою», —пристроился он в шеренге похожих продавцов, метрах в ста от входа в здание рынка.
Ботинок зажал в руках, второй спрятал за пазуху, чтобы не спёрли.
        — Сколь просишь? — вдруг спросила стоящая рядом тётка, укутанная в доху то ли из сенбернара, то ли из московской сторожевой.
        — А сколько надо?— отозвался Никанорыч.
        — Во даёшь! — хохотнула та, на этом закончив диалог.
        — Двадцать пять! — наобум назначил цену доктор, огорчённо смекнув: «стоило бы вчера по цене у тёщи поинтересоваться».
        Тётка скривила губы, но промолчала, только соплю вдёрнула в краснеющий на морозе нос.
        «На развес продаёт, что ли?» — усмехнулся про себя Никанорыч, поняв, что пиетета между ними не случится.
        Мороз исполнял свою работу неспешно, но с достойным уважения усердием. Ледяной шампур, очень похожий на огромную сосулю, нанизывал внутренности Никанорыча без жалости и почти завершил своё дело, когда по шеренге продавцов эхом пронеслось:
        — Двинулись!..
       И правда, пошли: дедки, бабки, мужики, тётки, юноши, девушки. Шагали плотными рядами, как на ноябрьской демонстрации, только без клича: «Да здравствует!..».
        «Идут потратиться, не зря стою», —  утешил себя Никанорыч, провожая взглядом очередную шеренгу покупателей, топающих мимо. Мимо!..
        «Странно, зима, а им не до тёплых ботинок! — туго соображал Никанорыч, поскольку уже и мысли в голове покрылись ледком, — спецом подменился с зав. отделением сюда сбегать и на тебе...предложение есть, а спросу нет. Пожертвовал интересным больным: переломанным пополам скалолазом! Это же сколько часов удовольствия пропадом пропало?!»
        И в этот миг, от движущейся людской массы, отделяется тёмная фигура, на ходу выхватывает ботинок из руки Никанорыча, переворачивает подошвой вверх и безинтонационо:
        — За десятку беру!
        Ох, как по первости ёкнуло сердце: дождался?!
        Фигура суёт ботинок обратно и не дожидаясь ответа отруливает в струю.
        — Двадцать! — кричит вдогонку Никанорыч, пытаясь найти компромисс между долгом и стойкостью. Безрезультатно. Соседка по шеренге, косит заиндевевшим глазом на Никанорыча и криво ухмыляется.
        Минут через пять подкатывает очередной претендент. Долго ощупывает ботинок, примеряет к подошве своего, задрав ногу. Наконец выдаёт:
        — Почём?
        — Пятнадцать! — шевелит замёрзшими губами Никанорыч, с ужасом понимая: у рынка здесь свои законы.
        Покупатель уходит с задумчивым видом. Тётка с таким же выражением оглядывает Никанорыча.
        Ожидание следующего искусителя подзатянулось. Но вот и он, парень с глазами Иисуса. Предвкушая удачу, Никанорыч вынимает из-за пазухи второй ботинок и трясёт обоими перед носом покупателя:
        — Десять...за оба!
        Тот шутки не оценил и опасливо шмыгнул в сторону.

        Постояв пару минут, Никанорыч на негнущихся ногах порулил на дорогу к дому.
        — Ну ты, блин, бизнесмен!— раздался за спиной голос тётки в собачьей шубе.

        «Родина! Прости! Ну, не моё это!» — сокрушённо шептал он.

Июнь 2026 г.