Сорока-ворона. 44. Еще раз о сестре из Лебедина

-Я тобі дам жонатого, - грозился дядя Павлуша Тане, моей сестре, очень красивой девушке и, вообще, всегда красивой, самой красивой из всех моих многочисленных сестер,  когда она то ли для того, чтоб позлить его, то ли по другой причине, и, видно, она для близких была на поверхности, напевала: « … парней так много», - и так далее.

Они имели в виду одного и того же -  Литовченко. Ей он был троюродным братом, и на тот момент собирался развестись с женой. Они, Таня и Литовченко, встречаясь, хихикали по этому поводу или по другому, что не так важно, и получали при этом ни с чем не сравнимое удовольствие. Им было интересно вдвоем.

Сестра Ночевкина окончила медицинский институт в Саратове, осталась там по распределению и вышла замуж за архитектора.

Литовченко все-таки развелся с женой, оставив ей двух мальчишек, и женился на Марине, с которой работал в отделе технолога на машиностроительном заводе. Их столы были напротив.  Марина симпатичная женщина с тонким шрамом на верхней губе. Она умерла вскоре после рождения ребенка от белокровия.

В тот день, о котором рассказал мне Ночевкин, его сестра рано встала. День еще не начался, и свет был неярок. Из сада в открытое окно веяло утренней прохладой. Все куда ни кинь взгляд было отмечено первозданной чистотой и невинностью. Каждый звук, негромкий, нечеткий, каждый вздох чисты, как первое чувство.

Она долго думала и решилась: сегодня станет ясно, кто он ей. Он – Ночевкин.

Босоножки остались на заднем сиденье машины, куда она забросила их, чтоб они не мешали ей, когда она за рулем. И так, босая, прошла по неровной тропинке, на которую вылезли оранжевые чернобривцы, позади них горделивые майоры и лучистые ноготки, ведущей к двери дома дядьки Грыцька.

Мне нравились мои сестры, но у меня и в мыслях не было, чтоб на ком-нибудь из них женится. У них тоже. Раз, когда я заметил Тане, что у нее расходится завязанный на один раз бант на груди (она и сама знала, все время поправляя платье): «А тебе-то что?» - одернула меня она, мол, ну и что, что расходится, как бы отсылая меня к тому времени, когда мы были еще детьми, тогда и не такое было, имея в виду, что мы брат и сестра и никем другим не можем быть.

У нее черные до плеч волосы с левым пробором, правильный овал лица, слегка заостренный подбородок придает ему утонченность, прямой нос, который когда она улыбается, морщит, при этом верхняя губа становится тоньше нижней, глаза искрятся. Она открытая и, когда говорит, то не юлит, а говорит прямо, что думает. Но что мое описание в сравнение с тем, что создано природой!

Этот профиль, как с эмали,
И сапфиры Ваших глаз –
Как де Лиль безвестный, Вас
Я воспеть смогу едва ли.

Хотела ли она замуж за Литовченко? Не хотела. Она играла. И ей шла игра.

Сестра Ночевкина еще не знала, чего она хочет. Ее тревожили сомнения. Их не было бы, если б не мама, которая сбила ее с толку неуместным замечанием, что жених рядом, при этом, прозрачно намекая на Ночевкина, а она не видит.
 
Она вошла в комнату, где спал Ночевкин. Тот, торопясь, застегивал молнию на джинсах. Вот он набросил на себя белую рубашку с карманами на пуговицах.

-Ты еще спишь? - пряча улыбку в уголках губ, спросила она.

-Уже встал.

-Молодец, - все так же насмехаясь, произнесла она. – Ну, что будем делать? Поехали в Сумы.

Ночевкин говорил, что все решилось под луной. Но сколько до тех Сум. Совсем немного. Скорее всего, их разговор произошел раньше: когда они фотографировались. Он обещал показать мне ее фотографию. Его – есть у меня.

Что там такого было, и это запечатлено на фотографии, что она сказала: «А я вижу – ты скептически, иронично улыбаешься», - что-то не так с одеждой, может, откровенная поза, выражение лица.

Я тоже, когда Ольга сидела на кровати в комнате общежития, обратив внимание на платье на кнопках спереди, решил, что она его надела для того, чтоб быстро снять, и ухмыльнулся. Она видела, как я это сделал. Может, это ее спугнуло. Может, поэтому она тут же засобиралась домой. Но это было не первый раз. Я всегда, если что не по мне, произносил свое «хм».

«Мне никто не нравился, - говорил он. – Тогда и потом». Потом – это до двадцати девяти лет, когда он женился только  потому,  что боялся, что вообще не женится. «Лариса мне не нравилась, но мы уже год жили с ней. Тогда я подумал, почему бы мне не жениться. Теперь жалею, что женился на ней. Не надо было. Но опять же», - опять же кто та, которая ему понравилась бы. И тут  надо, чтоб и он кому-то нравился. А то, все ему не так.

Одно дело разговоры, некоторым девицам больше нравятся сладкоречивые признания в любви, чем поцелуи, другое, когда дело доходит именно до них (до поцелуев). У них, я так понимаю, были одни разговоры.