Вера вынырнула, жадно хватая ртом воздух — будто вырвалась из лап самой реки, которая уже считала её своей добычей и не хотела отпускать. Вода, тяжёлая и холодная, словно пыталась удержать её, втянуть обратно в свою бездонную глубину.
«Жива! Я жива!» — эта мысль вспыхнула внутри, как искра, разгоняя ледяной туман паники. Она осмотрелась сквозь пелену воды и адреналина, моргая, чтобы стряхнуть капли с ресниц. Течение унесло их далеко от водопада — здесь река разливалась шире, успокаивалась, будто зверь, насытившийся кровью и теперь просто тяжело дышащий после охоты.
Данмира рядом не было.
Тишина на поверхности казалась неестественной, обманчивой — река затаила дыхание, чтобы Вера не услышала правду. Отдышавшись, она нырнула. В мутной глубине, где свет растворялся в сером мареве, всё напоминало дурной сон: размытые очертания камней, медленное кружение песчинок и среди этого — его силуэт. Он медленно погружался на дно, безжизненный, обмякший, а вокруг него вода расплывалась багровым облаком, будто сама река окрашивалась его кровью.
Вера рванула вниз. Глубоко. Слишком глубоко. Лёгкие взорвались огнём — воздух кончился раньше, чем она успела дотянуться. Вынырнула. Вдох. Ещё один, судорожный, рваный. И снова вниз.
Лёгкие кололо раскалёнными иглами, в голове гудело, перед глазами плыли тёмные пятна, грозя утянуть в обморок. Но она толкнула себя ещё глубже, сквозь эту вязкую, враждебную воду, и наконец ухватила его за запястье. Мёртвой хваткой, так крепко, что пальцы, казалось, впились в кожу. Потащила наверх.
Сил не было. Воздух кончался. Он тянул её на дно, как якорь — тяжёлый, беспощадный, равнодушный к её отчаянию. Данмир уже не дышал. Разум кричал: «Он труп, ты тонешь, отпусти!» Но пальцы сжались ещё крепче, будто сами по себе, вопреки всему.
Ну уж нет. Она его не бросит. И здесь она не умрёт. Ни сегодня. Ни за что.
Из последних сил — из самой глубины отчаяния, из того уголка души, где ещё теплилась упрямая искра надежды, — она вытолкнула себя на поверхность, выволакивая его за собой, как спасение собственной души.
С трудом, шаг за шагом, будто каждый сантиметр берега стоил ей года жизни, Вера доплыла до суши, вытащила Данмира на песок и рухнула рядом. Сознание висело на волоске, мир плыл, кружился, распадался на осколки, и темнота беспамятства накрывала её волнами, утягивая в поток чужих, далёких воспоминаний — тех, что казались теперь не её жизнью, а чьим-то чужим сном. Но она цеплялась за реальность. За него – Данмира! За то, что здесь, сейчас, было важнее всего, что осталось по ту сторону.
Нет! Она не хотела туда возвращаться!
Собрав остатки сил, Вера приподнялась, села и привалилась к нему, чувствуя его тяжёлое, неподвижное тело. Её ранение от стрелы оказалось не смертельным — лишь порезало плечо, но ушиблась она знатно: о камень, в полном смысле слова, всем телом, будто река специально подставила ей острые углы, чтобы проверить, сколько боли она способна вынести.
Она потормошила Данмира:
— Не смей умирать, демоны не тонут. Слышишь? Живи.
Нащупала пульс. Сердце почти не билось — еле-еле, как последний уголёк в остывающем костре, который вот-вот погаснет. Всё, что она помнила о спасении, — зажать нос, вдохнуть воздух в рот, надавить на грудь. Видела по телевизору. Там всегда срабатывало. Ну, значит, сработает и здесь. Или нет. Но она не собиралась проверять на практике, что будет, если нет.
Зажала нос, вдохнула. Раз. Два. Три нажатия.
— Давай, живи…
Ещё вдох. Нажатие. Ещё.
— Живи, слышишь, живи! Не смей бросать меня здесь одну!
Вдох. Три нажатия в область сердца. Вдох. Нажатие. Вдох. Нажатие.
— Давай! Дыши! Только живи!
Дан закашлялся. Вера быстро перевалила его на бок, помогая лёгким освободиться от воды. Он закашлялся, задышал — и этот хриплый, неровный, но такой живой звук был самым прекрасным в её жизни.
— Слава богам, — выдохнула она, и плечи её обессилено обмякли. — Живой...
И тут её прорвало. Слёзы хлынули сами собой, без спроса, без тормозов, смывая остатки напряжения, как ливень смывает пыль. Она завалилась на спину рядом с ним и разрыдалась в голос. Стыдно? Абсолютно. Но пережитый ужас требовал выхода, и не было ни сил, ни желания его сдерживать.
— Ты в порядке? — хрипло спросил Данмир, приходя в себя. Голос его звучал так, будто он проглотил горсть камней.
Вера закивала, пытаясь собрать разбегающиеся нервы в хоть какой то порядок, но слёзы всё лились и лились, будто прорвало плотину, которую она столько дней удерживала усилием воли. Она смахивала их ладонью, размазывая по лицу воду и соль, и от этого жеста становилось только горше — будто она стирала с себя не влагу, а собственную беспомощность.
— Чего ревёшь? Ударилась? — в его голосе проскользнула тревога за неё, резкая, непривычная, он сам удивился, что способен так волноваться. Он прекрасно понимал, благодаря кому ещё жив, и для воина с его репутацией второй шанс на жизнь из рук хрупкой чужеземки был не пустым звоном, а чем то почти священным — даром, который не дарят дважды.
Она посмотрела на него с возмущением, которое почти перекрыло истерику, — и в этом взгляде было столько обиды, столько страха, столько облегчения, что он вдруг понял: она за него испугалась. По настоящему. До дрожи, до пустоты в груди, когда кажется, что мир рушится, если тот, кто должен стоять твёрдо, вдруг падает.
— Не ударилась, — выдохнула Вера, и голос её сорвался, смешав в себе злость и слёзы. — Просто… просто ты не должен был так пугать! Ты же… ты же почти умер, а я… я не знала, что делать!
Данмир хотел было привычно отмахнуться, бросить что то грубое, чтобы сгладить неловкость, но слова застряли где то в горле. Вместо этого он протянул руку — неуклюже, будто не доверяя собственным пальцам, — и осторожно стёр с её щеки последнюю слезу.
— Прости, — сказал он тихо, и это короткое слово прозвучало тяжелее любого клятвенного обета. — Не думал, что ты испугаешься за меня.
Вера фыркнула, шмыгнула носом и попыталась улыбнуться — получилось криво, но искренне.
— Ты вообще не умеешь думать, только мечом махать, — пробормотала она, стараясь вернуть голосу прежнюю колкость, но в нём всё равно дрожала теплота. — Но я рада, что ты выжил.
Он чуть склонил голову, будто принимая эту простую, но самую важную благодарность, и в его глазах мелькнуло что то, чего Вера раньше не замечала, — не холодная сталь воина, а тихая, бережно хранимая человечность, которую он так старательно прятал за маской неприступности.
- Ты что плавать не умеешь? Зачем тогда с водопада сиганул? Ты здоровый, я едва тебя вытащила. Надо было бросить дурака, а я несколько раз за тобой ныряла, чуть сама не утопла. Не можешь плавать и нырять не подходи к воде идиот.
Данмир выслушал её с едва сдерживаемой улыбкой — уголки губ дрогнули, будто ему хотелось рассмеяться, но сил хватило только на тень улыбки. Она за него испугалась. Это было… приятно. Непривычно. Как глоток тёплого чая после ледяного шторма.
По его молчанию и выражению лица, Вера заподозрила обратное:
— Ты что уже прыгал в водопад?
— В детстве. На спор. Многие прыгали с него.
Псих, - теперь она точно уверенна в этом.
— Я-то дура, решила, ты меня спасать прыгнул, — Вера нервно хохотнула, и смех её прозвучал как всхлип.
Ну, конечно. Всё очевидно. Идиотка, решила, что он прыгнул её спасать. Ванильные фантазии! Да как я могла подумать, что это чудовище хоть на йоту мне не безразлично?! Позорище! Юлинка обхаживает его годами, а тут я, Вера, вдруг решила, что интересую этого двурукого демона. С чего бы?! Он даже в мою сторону не смотрел. Подумаешь, предложил выпить после победы… Так он же знал, что до этой победы — как до горизонта пешком.
— А ты зачем прибежала с порохом через огонь к водохранилищу? — спросил Дан.
— Крепость надо было спасать, — пробубнила Вера, глядя в сторону, будто там, в ряби реки, прятался правильный ответ.
Данмир печально вздохнул:
— А я-то дурак, думал — ты меня спасать прибежала.
Вера обдумала его слова и вдруг рассмеялась. Смех вышел дрожащим, неровным, но искренним. Ну надо же. Они оба — два одинаковых дурака.
— Всё равно спасибо, что прыгнул за мной, — тихо сказала она и посмотрела на него.
Данмир лежал с открытыми глазами, глядя на неё — и не дышал. Или дышал так тихо, что этот едва уловимый шёпот жизни терялся в шуме прибоя.
— Эй, ты чего?.. — насторожённо прошептала Вера, будто боялась спугнуть даже эту призрачную нить, что ещё связывала его с миром. Она легонько толкнула его — и в тот миг, когда рука ощутила непривычную тяжесть, всё внутри оборвалось. Раны оказались куда серьёзнее, чем она думала. Он снова был без сознания. Дышал — но так, будто каждое движение воздуха стоило ему невыносимой муки, словно невидимые тиски сжимали грудь, выдавливая из неё остатки сил.
В этом мире смерть принимали спокойно и достойно — как неизбежный итог долгого пути, как тихий закат после ясного дня. Но Вера не умела принимать её спокойно. Мысль о том, что эти глаза больше не откроются, вгоняла её в ледяной ужас, сковывала грудь, лишала голоса, превращая слова в беззвучный крик.
Мокрый песок под ним быстро темнел, пропитываясь кровью. Багровый след на сером берегу казался ей самым страшным знаком, какой только могла оставить жизнь, — будто сама земля впитывала чужую боль, становясь её молчаливым свидетелем.
Вера стиснула зубы, прогоняя дрожь, и, собрав последние крупицы сил, оттащила Данмира под сень деревьев — туда, где тень ложилась густыми полосами, пряча их от безжалостного солнца и чужих глаз. Там тень ложилась густыми полосами, пряча их от безжалостного солнца и чужих глаз. Воздух под кронами был чуть прохладнее, гуще, будто сам лес старался укрыть раненого своим дыханием.
Она сняла с него кожаные доспехи. Пластины на груди и спине были пробиты в нескольких местах — ровные, холодные отверстия, будто кто-то нарочно метил в самые уязвимые точки, выискивая брешь в защите. Скользящие удары он держал хорошо — броня справлялась, гасила силу удара, как щит гасит волну. А вот прямые колющие — с трудом: металл не спасал от острия, что ищет сердце.
Она раздела его до пояса, и перед ней открылась карта боли: старые шрамы, будто выцветшие воспоминания о прежних битвах, переплетались с новыми порезами — свежими, злыми, ещё сочившимися кровью. В голени всё ещё торчала обломанная стрела — её наконечник остался внутри, как заноза, что не даёт забыть о ране ни на миг. На спине — синяки от камней, разлетевшихся при взрыве: тёмные, лиловые, будто сама земля оставила на нём свои отпечатки. Если бы он тогда не закрыл её собой, Вере точно переломало бы рёбра и, возможно, голову — она знала это с холодной, горькой ясностью, от которой сжималось сердце.
«Чем его лечить? Хоть танцуй, хоть пой, хоть волком вой…» — мысль пронеслась в голове горькой насмешкой. Вокруг ни души. Ни лекарств, ни телефона. Ни скорой, ни спасателей. Даже непонятно, где она и на чьей территории. Река, как рассказывал Васса, уходила в долину, но вокруг были только неприступные скалы — острые, равнодушные, будто специально поставленные, чтобы никого не выпустить из этой ловушки.
Делать нечего. Парень истекал кровью, а раны были грязными: в них набились песчинки, осколки камня, следы железа — всё это могло загноиться, и тогда даже чудо не поможет.
Вера молча разорвала на бинты свою юбку. Ткань рвалась с тихим, жалобным треском, будто сама сопротивлялась, не желая становиться частью этого отчаянного спасения. На голых, содранных ногах остались только короткие панталоны.
Она постирала полоски ткани в реке, стараясь смыть кровь и грязь. Вода сначала окрасилась в розоватый цвет, потом стала прозрачной, будто пыталась забыть, что касалась чужой боли. Вера развесила мокрые лоскуты на ветках — они повисли, как флажки отчаяния, как немые просьбы о помощи, обращённые к равнодушному лесу.
Потом она промыла Данмиру раны, смывая кровь, которая уже начала сворачиваться, превращаясь в жёсткие корки. Каждый раз, когда вода касалась свежих порезов, он едва заметно вздрагивал — и это слабое движение давало Вере надежду.
Наконечник стрелы вышел с глухим сопротивлением, будто не хотел покидать тело, цеплялся за него, как за последнее убежище. Вера стиснула зубы, стараясь не смотреть, как по ноге потекла свежая кровь — тонкая, упрямая струйка, не желающая останавливаться. Она промыла рану, насколько могла, прижала чистую ткань и туго перевязала. Руки дрожали, но она заставляла их быть твёрдыми, приказывала пальцам не слушаться страха.
Когда последняя повязка легла на место, Вера прилегла рядом с ним, прислонилась лбом к его плечу и на мгновение позволила себе просто дышать. Не думать. Не планировать. Не искать выхода. Просто чувствовать, как под кожей всё ещё бежит тёплая кровь, как грудь едва заметно поднимается и опускается, как жизнь, вопреки всему, держится за него цепко и упрямо. И в этом тихом, хрупком ритме было больше надежды, чем во всех клятвах и обещаниях мира.
Их никто не искал. Прошёл уже день — а может, и больше: время здесь теряло смысл, рассыпалось на отдельные мгновения, которые Вера не умела складывать в часы. Солнце за горы садилось быстро, стремительно, будто спешило скрыться от этого места, не желая быть свидетелем чужой беды. Сумрак опускался на землю тяжёлым, плотным покрывалом, принося с собой прохладу, что пробиралась под кожу, заставляла плечи вздрагивать, а пальцы — непроизвольно сжиматься в кулаки.
Огонь разводить было нечем — вернее, нечем поджечь хворост и сухую траву. Вера не проходила курсы выживания. В её мире всё было просто: поворот крутилки на газовой панели — и огонь. Еда — поход в магазин. А тут… дичь. Полная дичь, где каждый шаг — испытание, а каждый вздох — вопрос: «А дальше что?» И ответа не было. Только тишина, густая, как смола, и чужой, равнодушный пейзаж, в котором не находилось ни одной знакомой детали.
Хотелось есть. Становилось холодно — не просто прохладно, а по-настоящему зябко, так, что дрожь начинала бить изнутри, подбираясь к костям.
Вера укрыла парня всем, что у неё было: своей одеждой, его доспехами — сложила их в неровный, неуклюжий кокон, стараясь сберечь хоть кроху тепла. Потом легла рядом и прижалась к нему, согреваясь близостью тел, потому что тепла больше взять было неоткуда. Его дыхание было неровным, прерывистым, то замирало на миг, будто он забывал, как дышать, то вырывалось коротким, судорожным вздохом. Но оно было — и этого хватало, чтобы она не сошла с ума от тишины, чтобы не поверить в самое страшное.
К ночи у Данмира начался жар. Он метался, бредил, бормотал что-то несвязное — то звал кого-то по имени, то проклинал невидимого врага, то шептал слова на незнакомом языке, от которых по спине Веры бежали мурашки. Его тело горело, будто внутри развели костёр, и жар этот, казалось, мог сжечь всё вокруг, если бы не тонкая преграда из её рук и мокрой ткани. Вера снова и снова смачивала лоскут в холодной воде и прижимала к его лбу, надеясь хоть немного сбить этот огонь, укротить бурю, бушующую внутри него. Капли стекали по вискам, впитывались в волосы, но жар не сдавался — он держался крепко, упрямо, как будто был частью этого места, его злой волей.
Затих он только к утру. Обмяк, будто из него вынули стержень, и теперь казался пугающе лёгким, почти невесомым, словно жизнь на время отступила, оставив вместо себя лишь оболочку. Вера, вымотанная, измождённая, с трудом удерживала глаза открытыми. Веки налились тяжестью, мысли путались, и она уже едва понимала, кто она и где находится. Время и пространство слились в одно серое пятно, в котором не было ни прошлого, ни будущего — только этот миг и его неровное дыхание.
Она была готова прыгнуть в водопад ещё раз, лишь бы эта горячка прекратилась, лишь бы он снова открыл глаза и посмотрел на неё своим обычным взглядом — спокойным, твёрдым, будто он знает, что делать. В этом взгляде было столько уверенности, что одной его искры хватило бы, чтобы разогнать весь этот холод и страх.
А пока она лежала рядом, слушала, как с каждым мгновением слабеет ночной ветер, как первые лучи рассвета осторожно касаются листвы, и шептала про себя одну и ту же фразу, как заклинание: «Только не умри. Пожалуйста, живи».
Очнулась она от голосов — чужих, грубых, будто высеченных из камня и пропитанных запахом пота, железа и чего-то ещё, горького и звериного. Их было четверо — тени, выросшие из сумрака, тяжёлые, неуклюжие, но оттого не менее страшные. Её схватили за ноги и потащили по берегу, прочь от Дана, по острым камням и узловатым корням, что царапали кожу, впивались в неё, словно хотели удержать, спасти. Каждый рывок отдавался в теле резкой, колючей болью, но боль эта была ничто по сравнению с тем ледяным ужасом, что сжимал грудь.
Один из них склонился над Данмиром, пнул его в бок тяжёлым сапогом — удар прозвучал глухо, бездушно, как стук по дереву.
— Сдох, поди, — бросил он равнодушно, как говорят о сломанной вещи, которую не жалко выбросить.
— Зато она жива, — гоготнул тот, что тащил Веру, и в этом смехе не было веселья — только предвкушение, грязное и липкое. — Развлечёмся?
Она брыкалась, ругалась, выла — но их было четверо, и их сила была грубой, безжалостной, подавляющей, словно сама земля под ними стала на их сторону. Схватили за руки и ноги, придавили к земле, зажали рот широкой ладонью, чтобы крики не мешали их веселью. Вера выла, вырывалась, хрипела, кусалась — но сил не хватало защитить себя, и это бессилие жгло сильнее любой раны, разъедало изнутри, как кислота.
— Давай я попробую первый, — здоровяк сел над ней, облизываясь, будто она была едой, а не человеком. Он провёл ладонью по её груди, и в этом жесте не было ни нежности, ни страсти — только обладание, жестокое и холодное, как лезвие, которое ещё не успело нагреться от крови. — Какая хорошенькая.
Вера извивалась под ним, чувствуя, как мир сжимается до этой узкой полосы земли, до его тяжёлого тела, до запаха чужого пота и страха, который забивал горло, не давая дышать. Он склонился, принялся облизывать её щёку и шею, и от этой близости, от этого вторжения её затошнило, а в груди поднялась волна такого ужаса, что казалось, сердце сейчас разорвётся, не выдержав этого напряжения.
— Она моя! — прозвучал голос Данмира.
Голос был спокойным, ровным — и оттого ещё более страшным.
Вера подняла глаза. Данмир стоял над ними. Решительно. Спокойно. Смертельно. В его взгляде не было ярости — только холодная, отточенная решимость человека, который знает, что делает, и готов принять последствия. Кровь запеклась на его коже, рубашка прилипла к телу, но в движениях не было ни слабости, ни дрожи — только собранная, смертоносная точность.
Он отсек здоровяку голову одним движением — меч прошёл сквозь воздух и плоть так легко, будто резал воду, и этот звук — короткий, влажный, окончательный — пронзил тишину, как удар молнии. Остальных он зарезал прямо на месте, не дав даже пикнуть, не дав шанса на слово, на крик, на мольбу. Движения его были быстрыми, точными, без лишних жестов — как у мастера, который делает привычную работу, но не теряет ни капли сосредоточенности.
Визжа от страха и отвращения, Вера столкнула с себя обезглавленное тело. Мир на мгновение замер, сжался в одну точку, а потом снова распахнулся — слишком широко, слишком ярко, слишком жестоко.
Данмир помог ей подняться, привлёк к себе и крепко обнял, закрывая от этого ужаса, как закрывал от взрыва, от стрел, от всего мира.
— Тихо, тихо. Всё закончилось, — он бережно гладил её по голове, по волосам, спутанным, мокрым от пота и слёз. — Тихо.
Скуля и дрожа, Вера вцепилась в него и никак не могла успокоиться. Её трясло так сильно, что зубы стучали, а пальцы впивались в его рубашку, будто если она отпустит, то сразу исчезнет, растворится в этом чужом, враждебном месте. Что за дикий мир? Извращенцы, головорезы… Кто здесь вообще нормальный?! Где те люди, которые просто хотят жить, не причиняя боли другим?
— Надо уходить вверх по течению, там крепость Ветров. Эльдар нас уже ищет. Ты готова идти?
Вера кивнула, но продолжала держаться за него, будто он был единственной опорой в этом рушащемся мире.
— Не бойся, я рядом, — тихо сказал он, и в этих простых словах было столько силы, что на мгновение ей действительно стало чуть легче дышать.
Ветер тронул листву, и где-то далеко, почти за гранью слышимости, прокричала птица — будто подтверждала, что мир ещё жив, что где-то есть место, где можно перевести дух. И пусть сейчас это место было далеко — главное, что у неё был тот, кто знал дорогу.
Он застегнул ей на руке наруч — прочный, тяжёлый, будто выкованный не для красоты, а чтобы выдержать удар, способный переломить кость. С тыльной стороны к нему были закреплены ножны с кинжалом — маленьким, но острым, как жало скорпиона: достаточно одного точного движения, чтобы спасти жизнь или оборвать чужую. Дан проверил, крепко ли держится наруч на её худенькой руке — чтобы не сползал, не мешал, но и не дал оружию потеряться в самый страшный миг. Потом показал, как вынуть кинжал — быстро, без заминок, одним отточенным движением, будто учил не девочку, а новобранца перед первой битвой.
— Когда меня нет рядом, при угрозе бей не раздумывая, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни снисхождения, ни жалости — только суровая необходимость. — Поняла? Не жди, не смотри, не сомневайся. Бей сразу.
— Не бросай меня, — прошептала Вера, и голос её дрогнул, как тонкая струна, натянутая до предела.
Дан убрал волосы с её заплаканного, испуганного лица — аккуратно, будто боялся сделать больно даже прикосновением. Привлёк к себе и обнял. Держал крепко, терпеливо, пока она не перестала скулить и дрожать, пока судорожные всхлипы не сменились тихим, прерывистым дыханием. Он знал, как тяжело бывает после того, когда страх въедается в кожу, становится частью тебя. Ему уже приходилось видеть, как девушки после насилия — или попыток насилия — сходили с ума или убивали себя. Помочь в таких ситуациях было почти невозможно: слова звучали пусто, обещания казались насмешкой, а время тянулось бесконечно, как пытка. Он мог дать ей только одно — ощущение защиты, пусть даже на эти несколько минут.
— Не бойся. Я не брошу тебя. Никогда, — повторил он твёрдо, и в этих словах была такая уверенность, что Вера невольно поверила, хотя бы на миг.
Он приподнял её лицо за подбородок и заглянул в глаза, полные слёз и страха. В них отражался весь ужас пережитого, но сквозь него пробивалось что-то ещё — упрямство, желание жить, слабая, но упрямая надежда, которая не хотела сдаваться.
— Нам надо идти в крепость. Сейчас. Пока у нас есть силы, — сказал Данмир, и голос его прозвучал ровно, будто он не чувствовал ни боли, ни усталости — только долг и ответственность.
Вера кивнула. В этом коротком движении было столько усталости, что казалось, даже голова стала тяжелее от одного лишь наклона. Данмир осторожно оттёр слёзы с её щёк — не грубо, а так бережно, будто боялся стереть с её кожи не только влагу, но и саму память о пережитом. Поправил растрепанные волосы, прикрыл порванное платье на плече, словно этим жестом мог хоть немного вернуть ей утраченное чувство защищённости.
Он вспомнил, как впервые увидел её среди дыма и огня, с бочонком взрывчатки в руках — маленькую, отчаянную, безрассудно храбрую, будто она заключила сделку со смертью и теперь не имела права проиграть. А сейчас перед ним стояла просто девочка: дрожащая, с потухшим взглядом, похожая на маленькую птичку, которую буря швырнула о камни. И от этого контраста у него сжималось сердце — так, что даже старые шрамы будто начинали ныть по-новому.
— Ты сильно ранен, может, лучше полежишь, отдохнёшь? Нас ведь всё равно найдут, — тихо спросила Вера, и в её голосе слышалась не просто забота, а страх потерять того, кто только что спас её.
— Ничего, я могу идти, — ответил он твёрдо, но в голосе уже проступала та самая тяжесть, которая приходит, когда силы уходят капля за каплей, оставляя после себя только упрямую решимость.
Сделав пару шагов, Данмир пошатнулся. Вера мгновенно юркнула ему под руку, давая опереться, будто её хрупкие плечи могли удержать целую гору.
— Давай лучше я помогу, — сказала она, вцепившись в него так, будто от этого зависела не только его жизнь, но и её собственная способность держаться на ногах.
— Если я упаду, ты всё равно не удержишь. Ты мелкая и слабая. А я больше тебя в два раза, — буркнул он, стараясь скрыть, как больно ему признавать собственную слабость.
— Даже великому Двурукому Демону Смерти иногда нужно опереться о кого-то, — тихо, но упрямо возразила она. В этих словах не было ни насмешки, ни жалости — только спокойное принятие его слабости как части его силы.
Чтобы не оставлять следов, они пошли по воде вверх по течению. Холодные струи лизали ноги, камни под подошвами скользили, грозя сбросить их в бурлящий поток, но этот путь казался безопаснее: река смывала их шаги, прятала их бегство от чужих глаз, будто сама природа хотела их защитить.
— Ты меня перевязала? — вдруг спросил он, будто только сейчас вспомнил о ранах, как вспоминают о старой привычке, которая вдруг стала чужой.
— Лекари застряли в пробке, — усмехнулась Вера, пытаясь превратить всё в шутку, чтобы не видеть, как он морщится от боли при каждом шаге.
— Что?
— Я тебя перевязала, — сочтя шутку несмешной, призналась она уже без улыбки.
— И раздела меня ты?
Вера поняла, к чему он ведёт. Вот тебе и храбрый Двурукий Демон — стесняется перед девчонкой. Она фыркнула, стараясь скрыть неловкость за нарочитой бравадой:
— Ой, да ладно стесняться, а то я голых мужиков не видела.
Данмир притормозил, будто её слова ударили его сильнее любой стрелы:
— У тебя есть муж?
Вера подтолкнула его идти дальше, не желая заострять внимание на том, что и так резало изнутри:
— Я сюда попала как раз перед свадьбой.
— Не слышал, чтоб кто-то искал тебя.
— Откуда знаешь?
— Я глава Тёмных стражей. Я всё знаю из разных мест, — коротко бросил он, и в этой фразе прозвучало не хвастовство, а привычная тяжесть ответственности, которую он носил на плечах так давно, что она стала частью его самого.
Ага, глава тайной разведки. Теперь многое становилось на свои места: его привычка держать дистанцию, холодный взгляд, который, казалось, видит насквозь, и эта странная уверенность, что он всегда знает чуть больше остальных.
— Почему он не ищет тебя?
— Ищет, наверное. Просто не знает, где найти. Я сама не помню, как попала сюда и что вообще происходит, — ответила Вера, и в её словах прозвучала горькая беспомощность человека, который потерял не только дорогу, но и самого себя.
— Я бы нашёл свою возлюбленную, куда бы она ни попала, — спокойно сказал Данмир, и в его голосе не было ни капли сомнения — только твёрдая уверенность, которая не нуждалась в доказательствах.
— Правда? — Вера взглянула на него, и в её глазах мелькнуло что-то такое, что заставило его на мгновение забыть о боли.
Он казался таким искренним, таким настоящим… Что-то защемило под сердцем, как будто старая струна вдруг отозвалась на новый звук. В её мире таких мужчин уже давно не существовало. Или ей такие никогда не попадались. Костя был с ней почти половину жизни. Вера на других-то особо и не заглядывалась. Может, зря? Дойдя с Костей до свадьбы, она вдруг почувствовала, как упускает нечто важное в своей жизни. Какие глупости! Что ещё может быть важнее свадьбы и крепких отношений, проверенных временем? Ну, разве что… свобода. Или страсть. Или просто чувство, что ты живая, а не идёшь по проторенной колее.
— Конечно. Она же моя возлюбленная. Я её везде найду, — твёрдо повторил Данмир, и в его голосе звучала такая непоколебимая уверенность, что на миг Вере даже захотелось поверить: да, есть на свете люди, которые ищут до конца, не сдаются, не забывают.
— «Возлюбленная»… — протянула Вера, пробуя слово на вкус, как пробуют редкий, драгоценный напиток, который могут позволить себе лишь однажды. — Как красиво звучит. Твоя возлюбленная, наверное, места себе не находит. Ждёт, мучается, думая, что ты погиб.
— Ты о ком?
— О той девушке, дочке лекаря, Юлин.
Дан поморщился, будто услышал неприятный звук. Припомнила всё же!
— Юлин мне как сестра. Я с детства её знаю.
— Ты ей нравишься. Это заметно.
— Прекрати.
— Ты покраснел? Ты засмущался и покраснел!
— Прекрати, сказал.
Вера, чтобы не рассмеяться и не разрушить эту хрупкую серьёзность, закусила губу и оставила эту тему. Они какое-то время шли молча. Было видно, что Дану тяжело: он старался не показывать этого, но его выдавали мелкие детали — то, как он стискивал зубы, когда нога попадала на острый камень, как дыхание становилось прерывистым, как бинты, ещё недавно чистые, теперь пропитались кровью, тёмной и густой, как смола. Но он не останавливался.
Надо было его отвлечь, не дать ему уйти в себя, туда, где боль становится громче всех мыслей.
— Я бы тебя не ждала, — чистосердечно призналась Вера, глядя прямо перед собой, на рябь воды, на скользкие камни, на тонкую линию горизонта, где небо сливалось с горами.
Он понимающе кивнул, будто слышал это не впервые и давно смирился:
— Никто бы не ждал Двурукого Демона смерти. Я привык, что люди боятся меня и сторонятся. Ты видела, как я сражаюсь. Странно, что ты ещё не сбежала.
— Ты совсем не страшный, — спокойно сказала она. — Но я бы никогда тебя не ждала. Мне было бы невыносимо ждать тебя и страдать от неизвестности. Я бы следовала за тобой всюду. Стала бы твоей тенью и твоим домом.
— Домом? — он чуть замедлил шаг, будто это слово требовало особого внимания, будто в нём скрывалось что-то большее, чем просто смысл.
— Да, я бы стала твоим домом, — искренне призналась Вера, и в этой фразе было столько тепла, столько желания быть нужной, что даже холодный ветер, гулявший по руслу реки, будто на мгновение затих, прислушиваясь.
Ей действительно хотелось стать кому-то домом. Убежищем и пристанищем, вместилищем любви и заботы. Она никогда не говорила об этом с Костей, словно боялась обнажить перед ним своё сердце и сокровенные чувства. Он бы всё равно не понял. С Данмиром говорить о подобном было намного легче — он не смеялся над чужими мечтами, не называл их глупостями, не смотрел на них как на детские фантазии.
Подумав над её словами, Дан решительно произнёс:
— Найду твоего мужа и убью, а тебя заберу себе.
— А если я его люблю?
— Если любила, то по чужим странам не бегала бы и не хваталась за незнакомых мужиков, — резко бросил он, но тут же, будто сам устыдившись своей грубости, добавил уже мягче, почти с усмешкой: — Погорюешь и меня полюбишь.
— Я вредная.
— Я и сам не подарок.
И в этой простой фразе, сказанной почти небрежно, вдруг прозвучало что-то очень важное: они оба были не идеальны, оба были сломаны и поцарапаны жизнью, но именно поэтому могли понять друг друга без лишних слов. Река тихо шептала что-то своё, камни поскрипывали под ногами.
Данмир остановился. Осмотрелся, будто пытался собрать рассыпавшиеся мысли в хоть какой то порядок, но воздух был слишком густым, а земля — слишком зыбкой. Он подошёл к поваленному дереву и присел — не потому что хотел отдохнуть, а потому что ноги уже не слушались, предательски подгибались, словно забыли, как держать на себе эту тяжесть.
— Вон за тем поворотом будет крепость, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не как хриплый шёпот человека, у которого кончается время. — Ступай, приведи помощь. Я тут подожду.
— Пойдём вместе. Если недалеко, то дойдём потихоньку, — Вера шагнула к нему, будто одним этим движением могла удержать его на ногах.
— Иди. Одной тебе быстрее, — он не спорил, не уговаривал — просто ставил точку, как ставят печать на приказе, который нельзя оспорить.
Крови на бинтах становилось больше — она проступала сквозь ткань, как правда, которую невозможно скрыть, как тёмные пятна на светлом, которые с каждой минутой разрастаются, пожирая всё вокруг. Вера потянулась перевязать его, но Дан резко оттолкнул её руки — не грубо, не зло, а так, будто боялся, что если позволит ей прикоснуться, то сломается, рассыплется на части прямо у неё на глазах.
— Иди, сказал! — грубо приказал он, и в этом приказе не было жестокости — только отчаянная попытка защитить её от того, что могло случиться, если она останется. — Быстрее дойдёшь, быстрее вернёшься. Я тут буду.
Глазомер у Веры был развит профессионально: до поворота реки было километра два, а там ещё неизвестно сколько. Солнце уже перевалило за полдень, скоро зайдёт за горы, и русло реки скроет сумрак. Раны Данмира открылись и кровоточили, он терял силы и вряд ли сможет дойти даже до поворота, а дотащить его туда Вера точно не сможет.
— Точно до крепости недалеко? — она сильно сомневалась, и в голосе её слышался страх, который она пыталась спрятать за вопросом, сделать его просто уточнением, а не криком о помощи.
— Точно, иди, — он махнул ей в сторону, и даже это короткое движение далось ему слишком больно: лицо на миг исказилось, но он тут же спрятал боль за привычной маской равнодушия.
— Посидишь тут?
— Я никуда не денусь. Уходи.
Вера послушно побежала по берегу. Вода брызгала из под ног, камни скользили, грозя сбросить её в реку, но она не замечала этого — всё её внимание было сосредоточено на том, чтобы не оглядываться, чтобы не видеть его уставшего, бледного лица, которое уже начинало сливаться с серым камнем и тёмной водой, будто он становился частью этого сурового, равнодушного пейзажа.
Данмир с тоской посмотрел ей вслед. Так будет правильно. Не стоило ей смотреть. Пусть бежит в крепость. С ней всё будет хорошо, она сильная. Он почти убедил себя в этом, когда мир вдруг качнулся, как палуба корабля в шторм, и земля рванулась навстречу.
Внезапно Вера остановилась. Тяжело и тревожно стало в душе — будто кто то дёрнул за невидимую нить, связывавшую их, и эта нить натянулась до предела, готовая вот вот лопнуть. Как то странно он смотрел на неё. Слишком спокойно. Слишком окончательно.
Она обернулась.
Данмир валялся в воде вниз лицом.
«Только не умри!» — эта мысль ударила по вискам, как молот, и Вера побежала обратно, и каждый шаг был как удар сердца — быстрый, отчаянный, рваный.
Хитрый подлец, чувствуя, что силы покидают его, решил отослать Веру подальше, чтобы она не видела его смерти. Чтобы она бежала по берегу, надеясь на скорое спасение, а он тихо, спокойно ушёл бы в воду, которая приняла бы его, как принимает всё, что ей отдают. Он так и не научился быть обузой. Не научился позволять другим спасать себя. Только спасать других — это он умел.
Подбежав, она перевалила его на спину. Тело было тяжёлым, безвольным, мокрым, и вода уже начала подбираться к его лицу, будто река, не получив свою добычу в водопаде, теперь решила забрать её здесь, тихо, без шума, как берут то, что и так уже почти твоё. Вера нащупала пульс — едва ощутимый, тонкий, как нить, которую вот вот перережут. Он бился упрямо, наперекор всему, но с каждым мгновением становился всё слабее.
— Только не умри, гадёныш, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько ярости и страха, что хватило бы на десяток криков. — Слышишь? Не смей!
Что ей теперь делать? Скоро солнце зайдёт за гору, и сумрак поглотит всё — реку, берег, тропу, надежду. Ночью она точно не найдёт дорогу до крепости, и она точно не за тем поворотом. По течению их несло довольно долго — достаточно, чтобы крепость осталась где то далеко, за изгибами реки и складками гор, недосягаемая, как луна. Ещё одну ночь в холоде, голоде и горячке не переживёт сама Вера, не говоря уже о нём.
Кажется, впереди, у поворота, она видела что то похожее на лодку — тёмный, вытянутый силуэт, полускрытый камышами. Мысль вспыхнула, как искра в темноте: если есть лодка, значит, кто то на ней плавал. Кто то жил неподалёку.
Подтащив парня под дерево, где тень уже легла плотным покрывалом и хоть немного защищала от ветра, Вера добежала до поворота и нашла в зарослях камыша старую лодку — длинную, осевшую, с бортами, покрытыми мхом и трещинами. Но от времени она уже прогнила: дерево расслаивалось под пальцами, как мокрый картон, и дно было мягким, чуть ли не дырявым. Непригодная. Бесполезная.
Вера пнула её от злости, и лодка глухо качнулась, будто обиделась. Но даже в этой обиде было что то живое, что то, что говорило: здесь был человек. Здесь кто то жил.
Она огляделась. Камыши шелестели, будто шептали что то неразборчивое, а за ними, в узкой полосе берега, виднелась едва заметная тропа — не протоптанная, а будто прочерченная чьей то осторожной ногой. Тропа уходила вверх, к скалам, туда, где камни смыкались над землёй, как зубы ловушки.
Вера замерла, прислушиваясь не к звукам, а к тому странному чувству, которое вело её сейчас — к той самой невидимой нити, что не давала ей сдаться. Если кто то здесь жил, значит, у него могло быть укрытие. Огонь. Лекарства. Помощь.
Она посмотрела на Данмира, на его неподвижное лицо, на то, как вода лениво лизала край его плаща, и поняла: сидеть и ждать темноты нельзя. Нужно действовать. Даже если это действие — шаг в неизвестность, даже если оно кажется безумным.
Схватив обломок ветки, Вера начертила на мокром песке у берега короткую стрелку — туда, куда ушла тропа. Пусть, если кто то придёт искать их, увидит этот знак. Пусть поймёт, что они не сдались.
Потом она осторожно подняла голову Данмира, подложила под неё свёрнутый плащ и укрыла его всем, что смогла найти — ветками, сухой травой, своим жалким остатком сил.
— Я вернусь, — прошептала она, хотя он не мог её слышать. — Я найду помощь. Держись.
И, не давая себе времени на сомнения, пошла по тропе — вверх, к скалам, к неизвестности, к слабой, но упрямой надежде, что где то там, за поворотом, есть кто то, кто сможет помочь. Ветер тронул её волосы, река тихо шепнула что то вслед, а солнце, опускаясь всё ниже, окрасило воду в цвет старой крови — как напоминание о том, сколько времени у неё осталось.
Вера осмотрела весь берег до самых скал, вглядываясь в каждый куст, в каждую тень, в каждый неровный контур, который мог оказаться крышей. Дождь уже начинал накрапывать — сначала мелкими, холодными каплями, похожими на иголки, а потом всё гуще, всё тяжелей, будто небо решило смыть с земли все следы.
И она нашла — старенький домик у самой скалы, под высокими, словно мачты, соснами, чьи кроны темнели на фоне серого неба, как опущенные паруса. Вокруг не было ни души: ни дыма из трубы, ни свежих следов, ни голосов. Казалось, тут давно никто не жил.
Приоткрыв дверь, Вера услышала её долгий, жалобный скрип — будто дерево стонало от одиночества, от того, что столько времени стояло запертым, ненужным, забытым. Она заглянула внутрь. Никого. Только пыль — толстая, плотная, как войлок, лежала на всём: на лавке, на столе, на полу. А ещё был разгром: будто здесь не раз устраивали стычки незваные гости. Обрывки тряпья, кости, черепки, въевшаяся в стены грязь — всё это говорило об одном: хозяева ушли давно, а после них тут ночевали случайные путники, не заботясь ни о чистоте, ни о памяти.
Обойдя хижину вокруг, она обнаружила покосившийся сарай — он стоял, как пьяный, готовый упасть от первого сильного порыва ветра. В углу, в полутьме, она заметила два высохших трупа, скорчившихся, будто спящих. Вера стиснула зубы и отвела взгляд. Сейчас не время для брезгливости, не время для страха. Время действовать.
Тучи наливались тяжестью, собирались в плотную, грозную массу, готовую обрушить на землю настоящий горный ливень — тот самый, от которого река вздуется, берега размоет, а тропы превратятся в бурные потоки. Нужно было укрыться как можно скорее.
Вера вернулась на берег. Обхватив Данмира со спины под руки, она потянула его к хижине. Он был больше неё в два раза, и тащить его оказалось так же легко, как тащить поваленное дерево в гору — то есть невозможно. Но невозможного не существует, когда от этого зависит чья-то жизнь.
Вскоре под раскаты грома начался ливень. Земля под ногами расползалась, превращалась в скользкую, жадную грязь, которая цеплялась за ноги, не пускала, тянула вниз. Вера скользила, увязала в илистом берегу, падала — и вновь поднималась, и вновь тащила, и вновь падала. Хрипела, рычала, ругалась на чём свет стоит, выла сквозь зубы, но не сдавалась. Сдаться означало отпустить его, а отпустить его она не могла, не имела права, не хотела.
В какой-то момент силы просто кончились — вся энергия, вся воля, вся упрямая надежда иссякли, как высыхает колодец в засуху. Она упала вместе с ним в грязь, и холодная, вязкая жижа обняла их обоих, как вторая, злая мать, не ласковая, а давящая, тяжёлая, равнодушная. До хижины оставалось ещё полкилометра по пересечённой местности — полкилометра, которые сейчас казались длиннее всего пройденного пути.
Вера промокла насквозь, замёрзла, не ела вторые сутки и ненавидела весь этот проклятый мир — каждый камень, каждую каплю, каждый раскат грома, каждое мгновение, которое привело её сюда. Но сильнее этой ненависти было другое чувство — то, что не давало ей закрыть глаза и сдаться.
Раскаты грома выбили молнию, разорвавшую небо в клочья. На мгновение мир стал ослепительно белым, будто вспыхнула гигантская лампа, высветив её жалкую, грязную, мокрую фигуру, скорчившуюся над телом человека, которого она едва знала — и за которого готова была умереть.
Заорав от бессилия и злости — так, что голос потонул в грохоте грома, и всё равно она орала, потому что крик был единственным, что у неё осталось, — Вера с трудом поднялась на колени. Потом на ноги. Взвалила парня себе на спину, и его вес вдавил её в землю, будто кто-то положил ей на плечи целую скалу. Но она пошла.
Шаг. Ещё. Ещё.
Каждый шаг был как последний, каждый — победа над собой, над усталостью, над этим проклятым дождём, над этим миром, который хотел её сломать. И она не ломалась.
Едва переступив порог хижины, Вера рухнула на грязный пол вместе с Данмиром и лишилась чувств — тихо, мгновенно, как гаснет свеча, которую задуло ветром. Но даже в этом падении было что-то правильное: они были внутри, под крышей, вне досягаемости ливня и ветра. Здесь, в этом забытом всеми месте, у них появился хотя бы крошечный шанс.
Дождь хлестал по крыше, гремел по железу, если оно тут когда-то было, и стучал по стенам, будто пытался ворваться внутрь, но теперь он был снаружи. А они — внутри. И пока этого было достаточно.
Вера открыла глаза. Не сразу — сначала мир был просто тёмным пятном, потом проступили очертания: потолочные балки, серые, отсыревшие, трещины в стенах, похожие на морщины. Она лежала на грязном полу, замёрзнув до дрожи, и дрожь эта была такой сильной, что зубы стучали, выдавая мелкую, дробную дробь. Рядом, без сознания, лежал Данмир, и единственное, что отличало его от мёртвого, — еле заметный пар от дыхания, тонкой струйкой поднимавшийся в холодный воздух.
Не было ни сил двигаться, ни желания плакать, впадать в истерику или в отчаяние. Всё это осталось там, снаружи, в грязи и дожде. Здесь, внутри, было только тихое, упрямое решение: выжить. Обоим. У них уже есть маломальское укрытие от дождя и холода, и это больше, чем было минуту назад. Теперь надо попытаться развести огонь, нагреть воды, обработать раны парня, привести себя в порядок и, если повезёт, найти еды.
Печь в доме осталась целой — старая, каменная, с потемневшей от копоти топкой, но крепкая, как старый солдат, который пережил больше, чем можно себе представить. Рядом нашлось несколько сухих поленьев, спрятанных кем-то, кто, видимо, тоже хотел выжить здесь, но не смог. Надергав сухой соломы из матраса, Вера взялась за огниво. Руки дрожали, мокрые, скользкие пальцы соскальзывали, искра прыгала и гасла, прыгала и гасла, и каждый промах был как маленькое поражение, каждый — укол сомнения: «А вдруг не получится?» Но она била и била, и наконец солома занялась — сначала дымом, еле заметным, потом крошечным огоньком, робким, дрожащим, как она сама. Вера поднесла его к поленьям, и те занялись нехотя, медленно, будто не верили, что кто-то ещё нуждается в их тепле.
Дым сначала повалил вовнутрь, густой, едкий, забивая лёгкие, выжимая слёзы. Вера закашлялась, отгоняя его рукой, потом нащупала на трубе задвижки и, подвигав несколько раз, добилась тяги. Дым послушно ушёл вверх, в трубу, и в хижине стало легче дышать, будто кто-то открыл окно в душную комнату.
Никогда ранее Веру так не радовал огонь. Этот крошечный, дрожащий язычок пламени, который она выхлопотала у холода и сырости, казался ей прекраснее любого костра, любого фейерверка, любого заката. Она зажгла лампу на столе, и стало сразу теплее и уютнее, будто тьма отступила на шаг, и хижина превратилась из заброшенной клети в почти дом. За водой пришлось идти под дождём до реки, промокнуть и замёрзнуть до мозга костей ещё раз, но теперь это не имело значения, потому что дома её ждал огонь, а рядом с огнём — он. Поставила воду греться на печь и, пока ждала, села на пол рядом с Данмиром, прислонилась спиной к тёплым камням печи и закрыла глаза.
Вернувшись на улицу, Вера нарвала листьев подорожника и крапивы — сорвала их жадно, торопливо, будто они могли ускользнуть, как всё остальное в этом мире. Дождь хлестал по лицу, по рукам, по голым содранным ногам, и от холода её уже трясло — мелко, неудержимо, как трясёт собаку, вытащенную из ледяной воды. Зубы стучали, выдавая дробь, которую невозможно было заглушить.
Стянув с себя мокрую одежду — та липла к коже, как вторая, чужая, нежеланная кожа, — Вера переоделась в старые штаны и рубаху, которые нашла в доме от прежних хозяев. Ткань пахла пылью и заброшенностью, но была сухой, и этого хватало, чтобы почувствовать себя почти человеком. Подпоясавшись обрывком верёвки, завязав мокрые волосы лоскутом, она прижалась к печи, обхватив себя руками, и стояла, впитывая тепло каждой клеточкой, каждым нервом, каждым участком замёрзшей кожи.
Хорошо, что в детстве её отправляли на лето в деревню, к дедушке и бабушке. Первичные навыки сельского жителя намертво впечатались в память и теперь служили ей верой и правдой. Блага цивилизации, конечно, облегчали жизнь, но заодно превращали горожан в хрупких, изнеженных созданий, беспомощных без электричества, отопления, водопровода и сотовой связи. Стоит отключить свет — и вот уже человек теряется, как муравей в перевёрнутой банке: суетится, мечется, не понимает, куда бежать и что делать, потому что все его навыки сводятся к нажатию кнопок и свайпу по экрану. А она — она знала, как развести огонь без зажигалки, как сделать бинт из рваной ткани, как отличить подорожник от лопуха и зачем нужна крапива, кроме как для супа. Бабушка учила: «Ты, внучка, не зазнавайся. Город — это хорошо, но земля — она ближе. Она и накормит, и вылечит, и укроет, если умеешь с ней разговаривать».
Постепенно она согрелась, дрожь утихла, превратившись в тупую, ноющую тяжесть в костях. Желудок сводило от голода до тошноты — пустой, злой, сосущий, как голодный пёс, который грызёт кость, не оставляя на ней ни кусочка мяса. Но взгляд зацепился за Данмира, всё ещё неподвижно лежащего на полу, и голод отступил на задний план, вытесненный страхом, который был острее любого голода.
Если он умрёт — ей отсюда не выбраться. Мало того, что она понятия не имеет, где находится, зачем и почему, так ещё и защитить себя от разбойников не сможет, и дорогу в крепость не найдёт. Как ни крути, а Данмир нужен ей живым, здоровым и вменяемым. Без него она — только что растерянная девчонка в чужом мире, с которой может случиться всё, что угодно, и некому будет помочь.
Парень был почти при смерти, но ножны с двумя мечами сжимал так крепко, будто оружие было продолжением его тела, неотделимой частью его самого, и даже беспамятство не могло заставить его разжать пальцы. Вере пришлось попотеть, чтобы вырвать её, — она осторожно отгибала каждый палец, боясь сломать, будто имела дело не с воином, а с ребенком, который во сне обнимает игрушку и не хочет её отдавать. Потом раздела его наполовину и коротко обрезала штанины. Если выживет — будет крайне неловко объяснять, почему он голый, а если умрёт — то бесславно лежать без штанов перед товарищами или врагами. Поэтому часть одежды она всё же оставила на нём, из уважения к воинской чести, потому что даже мёртвый воин имеет право выглядеть как воин.
Принесла горячей воды, нарезала лоскутов и прямо на полу смыла с Данмира грязь и кровь. Вода в плошке розовела, темнела, становилась густой, будто он отдавал ей свою жизнь капля за каплей. Вера вытерла его насухо, стараясь не задерживать взгляд на ранах, потому что каждый порез, каждый синяк, каждый след от удара напоминал ей о том, как близко он был к смерти и как мало времени оставалось, чтобы её отогнать.
Тяжело выдохнув, Вера взвалила его на спину — тяжёлого, непослушного, мокрого — и оттащила на кровать, собранную из соломы и старого матраса, который рассыпался под ним, как перья из подушки.
Осмотрела раны. Глубокие порезы на спине и боку воспалились — края покраснели, припухли, и от них шёл тот неприятный, сладковатый запах, который означает, что в ране уже поселилась гниль. А на ноге, там, где была стрела, рана загноилась ещё сильнее: ткань вокруг неё стала горячей, твёрдой, и гной сочился из неё медленно, густо, будто рана не хотела отпускать то, что в ней скопилось. Дело дрянь.
Хорошо бы антибиотиков, промыть, зашить, наложить повязку со стерильным бинтом. Хорошо бы то, да не было у Веры ни лекарств, ни медицинских навыков. Всё, что она помнила из деревенского детства, — это чудодейственный подорожник, спасавший содранные коленки, и кашица из крапивы, которую бабушка вечером накладывала на сбитые локти и колени, приговаривая: «Заживёт, внучка, заживёт. Природа умнее нас всех».
Промыв травы, Вера растолкла их в плошке — каменным пестом, который нашла в углу, разминая листья до тех пор, пока они не превратились в зелёную, пахучую кашицу, похожую на то лекарство, которое бабушка называла «зелёной мазью». Приложила к ранам, затем забинтовала — туго, но не слишком, чтобы не пережать кровоток, стараясь повторить то, что видела когда-то, может быть, в детстве, может быть, во сне.
Больше всего беспокоила рана от стрелы в ноге — она загноилась и грозила заражением. Надо было что то предпринять, но что? Вера в отчаянии оглядела хижину: серые стены, тёмные углы, пыль и заброшенность. Никаких лекарств, да и в здешней медицине она разбиралась слабо. Взгляд упал на огонь в печи — тёплый, живой, пляшущий, будто приглашая к действию.
В голове вспыхнула страшная, отчаянная мысль, от которой у неё похолодели пальцы: раскалить нож, чтобы прижечь рану и выжечь заразу. Но едва она потянулась к лезвию, рука замерла. А если он умрёт от боли? Если жар только ускорит смерть? Страх сковывал, не давая сделать шаг.
Вера сжала дрожащие кулаки, заставляя себя не поддаваться панике. Угасающее дыхание Данмира становилось всё тише, будто ночь потихоньку забирала его себе.
Она снова склонилась над ним, прислушиваясь к каждому слабому вдоху, и тихо прошептала, будто пытаясь удержать его в этом мире одними словами:
— Только живи. Слышишь? Живи, я что нибудь придумаю. Обязательно придумаю.
Огонь в печи потрескивал, отбрасывая неровные тени на стены, и в этих пляшущих отсветах казалось, что сама хижина затаила дыхание, наблюдая за тем, как хрупкая девушка борется за жизнь воина.
Она видела в кино, как прижигают раны. Почему бы не попробовать? Мысль эта вспыхнула в голове отчаянной искрой — будто в ней таился единственный шанс спасти Данмира.
Вера вынула кинжал из наруча и сунула его в пламя. Лезвие медленно темнело, потом начало светиться — сначала по краям, потом в центре, пока не засветилось ровным, оранжевым светом, как уголёк в костре. В хижине стало будто жарче, будто сам воздух потяжелел от этого накалённого металла.
Она очистила рану — промыла горячей водой, обсушила краем чистой ткани, стараясь не причинить лишней боли, хотя он всё равно не чувствовал. Взяла накалённый кинжал, решительно подошла, схватила ногу. Надо быстро прижать. Одно движение — и всё.
Но решимость испарилась в одно мгновение, как роса на солнце. При мысли о палёном мясе, о том, как лезвие коснётся кожи и она зашипит, а тот запах — густой, сладковатый, тошнотворный, который невозможно забыть, — наполнит хижину, у Веры похолодели пальцы.
«Надо прижечь! Я обязана!» — повторяла она про себя, как заклинание. Сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. А вдруг лезвие уже остыло?
Вера вернулась к печи и снова положила кинжал греться. Подождала, кусая костяшки пальцев, пока не почувствовала, что зубы вот-вот прошьют кожу. Надо просто приложить к ране и остановить заражение. В кино ведь всегда срабатывало. А Дан без сознания — ничего не почувствует. Проснётся здоровеньким, ещё спасибо скажет за спасённую ногу.
Лезвие накалилось докрасна, и от него пошёл жар, ощутимый даже на расстоянии вытянутой руки. Воздух рядом с металлом дрожал, искажая очертания предметов, будто сама реальность плавилась от этой температуры.
«Всё, пора!» — прошептала Вера, словно пыталась убедить саму себя. Она быстро подошла, стараясь не смотреть на парня, чтобы снова не струсить. Закусила губу так, что почувствовала вкус крови. И опять не смогла.
При памяти или без неё, приложить раскалённое железо к воспалённой ране — это чертовски больно. Она знала это не из опыта, а из какого-то глубокого, инстинктивного понимания того, что такое огонь и что он делает с живой плотью. Ком подкатил к горлу, тяжёлый, кислый, и её чуть не вырвало от одних только мыслей о том, что сейчас произойдёт.
Неожиданно её руку обхватила ладонь Данмира — крепко, как тиски, жарко, будто его ладонь была почти такой же раскалённой, как лезвие. И он сам, одним решительным движением, прижал раскалённое лезвие к ране.
Зашипела и задымилась плоть, выпуская струйку белого, едкого дыма, которая поднялась к потолку, как душа, покидающая тело. Запах ударил в ноздри — густой, сладковатый, тошнотворный, — и на мгновение весь мир сжался до этого запаха, до треска горящей плоти, до жара, который будто въедался в кожу даже на расстоянии.
Дан зарычал — глухо, низко, как зверь, который сдерживает рёв, чтобы не напугать детёныша. Стиснул зубы, зажмурился, но не выпустил её руку, не отнял лезвие от раны. Держал, пока шипение не стихло и дым не рассеялся, будто боролся не только с болью, но и с желанием закричать, чтобы не пугать её ещё сильнее.
Едва он отпустил её руку, Вера выронила кинжал — тот звякнул о пол, как приговор, и звук этот отозвался в груди острой, звенящей болью. Она метнулась к двери, выскочила на улицу, и её вырвало — жёстко, отчаянно, будто тело само хотело избавиться от ужаса, от запаха палёной плоти, от тяжести того, что она едва не сделала сама.
Дождь уже стих, но воздух был густым, мокрым, тяжёлым, и каждый вдох царапал горло, как стекло. Над лесом висела серая пелена, будто небо тоже скорбело, пряча звёзды. Вера стояла, согнувшись, дрожа всем телом, и не понимала, плачет ли она от боли, от страха или от того, что всё закончилось — и одновременно только начиналось.
Когда она наконец выпрямилась, вытерла слёзы и вернулась в хижину, Данмир лежал с закрытыми глазами, лицо его было бледным, но спокойным. На губах застыла едва заметная, горькая усмешка — будто он знал, что сделал нечто важное, и теперь мог позволить себе упасть в темноту.
Вера осторожно подошла к нему. Вдруг поняла: он не просто спас себя. Он спас её от этого шага, от этой тяжести, которую она не смогла бы нести. И теперь долг был у обоих — выжить. Любой ценой.
- Эй…- голосок ее дрогнул.
Данмир тяжело дышал, и грудь его вздымалась неровно, будто каждый вздох давался ему через силу, пробиваясь сквозь невидимую стену боли. Ресницы дрогнули, и он открыл мутные от страдания глаза — в них не было прежней стальной резкости, только усталость, тяжёлая, как мокрый плащ.
— Где мы? — прохрипел он. Голос был сухим, треснувшим, как старая кора, которую переломили пополам.
— Хижина у скалы, — ответила Вера, остановившись поодаль. Она не решалась подойти ближе, будто боялась спугнуть этот хрупкий момент, когда он снова обрёл сознание. Её взгляд то и дело скользил к прижжённой ноге. Казалось, если смотреть достаточно долго, можно понять, заживает ли она или, наоборот, пожирает его изнутри, капля за каплей отбирая силы.
— Уже не больно, — попытался он успокоить её. В этих словах было столько старания звучать спокойно, ровно, будто он натягивал на себя привычную броню, что у неё сжалось сердце.
— Трепло, — прошептала она, не сводя с него глаз. Вера не была целительницей, но прекрасно понимала, насколько это больно. Она видела, как он держится в сознании из последних сил, цепляясь за этот мир одними ногтями, не позволяя тьме утянуть себя вниз. От попытки приподняться его раны снова открылись и сочились кровью — тёмной, густой, как смола, застывшая в трещинах камня.
- Не отходи, тут земли Нагорья, нас далеко снесло, - выговорил он, предостерегая.
Вера кивнула, но все это пустяки, ее мучил только один вопрос:
— Ты не умрёшь ведь? — спросила она, и в этом вопросе не было ни упрёка, ни пафоса — только голая, обнажённая правда, без прикрас.
— Плакать, что ли, будешь по мне? — в его голосе мелькнула тень прежней насмешливости, той самой, что когда-то заставляла её злиться до скрежета зубов. А теперь эта насмешка казалась драгоценной, как последний огонёк в тёмной комнате, который нельзя дать погаснуть.
— Нет, но лучше не помри, — ответила она серьёзно, без шуток. Сейчас не было места ни для бравады, ни для красивых слов. Только простая, честная просьба, выточенная из страха и надежды.
— Хорошо, — прошептал он, и это «хорошо» прозвучало как обещание, которое он дал не ей, а самому себе. Потом веки его опустились, и он вновь провалился в беспамятство — будто кто-то выключил свет в комнате, где только-только разгорелся слабый огонь.
— Дан? — Вера подошла ближе, осторожно, как подходят к раненому зверю: медленно, чтобы не спугнуть, стараясь не делать резких движений. Она нащупала пульс на шее — тонкий, неровный, но живой. Может, и к лучшему, что он пока без сознания: пусть хоть немного отдохнёт от этой боли, от бесконечного напряжения, от необходимости быть сильным, когда сил уже не осталось.
- Только живи, ладно?
Она заново заложила его раны кашицей из трав — зелёной, пахучей, с горьким запахом крапивы и свежести подорожника. Движения были точными, почти механическими, будто если делать всё правильно, то сама правильность сможет победить заражение. Перевязала, стараясь не думать о том, что этого может быть недостаточно, что травы и бинты — это лишь тонкая преграда между жизнью и смертью.
Ливень закончился, и тишина, наступившая после него, была такой плотной, будто сама природа затаила дыхание, прислушиваясь к слабому ритму его сердца. Который час — непонятно. За окном стояла кромешная тьма, густая, непроглядная, как чернила, вылитые на холст. Подбросив поленьев в печь, Вера прилегла рядом с Данмиром, прижалась к нему, обняла, стараясь уловить тепло его тела, как улавливают слабый свет далёкой звезды — еле заметный, но такой нужный.
— Только не умри, слышишь? Живи, — шептала она, и слова эти были не просьбой, а заклинанием, попыткой удержать его в этом мире одной только силой голоса.
Она смотрела на него, боясь закрыть глаза. А что, если она уснёт, а он умрёт, и она не успеет помочь? Нельзя спать! А если начнётся жар? Если он начнёт метаться, бредить, звать кого-то, кого она не знает? Она должна быть рядом, должна видеть каждый его вздох, каждую гримасу боли, каждое движение ресниц.
— Только живи, — бормотала она, едва сдерживая опускающиеся веки. — Только живи, слышишь?
Без стеснения Вера рассматривала его лицо. Раньше она как-то побаивалась на него смотреть — из-за его дурного характера, из-за этой вечной колючести, из-за того, как он мог одним словом поставить человека на место, словно надевал шипы, чтобы никто не подошёл слишком близко. Но сейчас, когда он лежал неподвижно, когда вся его сила ушла на то, чтобы просто дышать, она могла спокойно разглядывать каждую чёрточку.
— А ты ничего так, красивый, — прошептала она и улыбнулась. Улыбка была слабой, дрожащей, но настоящей, пробившейся сквозь страх и усталость. Осторожно потрогала его густые чёрные ресницы — такие длинные, что казались почти неправдоподобными. Вот бы ей такие — не пришлось бы краситься каждое утро. Провела пальцем по горбинке сломанного носа — по той самой, которая говорила о том, что он не раз принимал удары и не отступал. По губам, по подбородку. Гладко выбритые щёки — интересно, чем они тут бреются? И ямочки на щеках: в те редкие мгновения, когда он улыбался, на них появлялись ямочки, и эта улыбка делала его почти мальчишкой, будто весь его грозный вид был только доспехом, а под ним прятался кто-то совсем другой.
— Хорошенький, вредный, но хорошенький, — с досадой и ревностью пробубнила она, будто обижаясь на саму судьбу за то, что такие парни достаются кому-то другому, а ей остаются только осколки чужих жизней и чужие беды. — Достаются же такие кому-то.
Веки тяжелели. Веру смаривали усталость и сон, тяжёлые, как мокрые одеяла, которые давят на плечи, не давая пошевелиться.
— Слышишь? Живи… — прошептала она снова, и голос её уже звучал сонно, растягиваясь, как тёплая смола.
Глаза закрывались.
— Не умирай, — она открыла глаза, присмотрелась, дышит ли он. Грудь медленно поднималась и опускалась, и этот ритм был для неё сейчас самым важным звуком в мире. Веки снова тяжелели. Вера на мгновение провалилась в сон, вздрогнула, очнулась, прислушалась к его дыханию. — Живи, не умирай.
Она боялась упустить момент, когда ему станет хуже, и она не сможет помочь. В чужом, непонятном мире, среди безумия войны и жестокости, этот парнишка стал для неё словно маячком в бушующем океане — единственной точкой, на которую можно было опереться, единственным доказательством того, что здесь ещё есть что-то настоящее. Пока Вера чувствовала его слабое дыхание, в ней ещё теплилась надежда выжить здесь и вернуться домой.
Как бы она ни старалась, как бы ни цеплялась за сознание, усталость всё-таки победила. И Вера, наконец, незаметно уснула, прижавшись к нему, будто хотела передать ему своё тепло, свою жизнь, свою надежду — всё, что у неё было, чтобы он не уходил в ту тьму, которая ждала его за гранью дыхания.
______________________________________________
Яркое солнце светило в глаза, грело кожу лица — так ласково, так буднично, будто ничего не случилось, будто не было ни водопада, ни крови, ни палёного мяса, ни чужого мира с его войной и жестокостью. Вера приоткрыла глаза и не сразу поняла, где находится. Подушка, одеяло, тумбочка с часами и большое окно, сквозь которое в комнату лился солнечный свет, золотой, тёплый, домашний.
Это её комната! Её кровать! Она дома?
Вера повернулась. Рядом с ней спал мужчина. Осторожно заглянула через него — Костя? Вот он, родной, знакомый, с растрёпанными со сна волосами и той самой родинкой за ухом, которую она столько раз целовала. Костя. Здесь. В её кровати. В её мире.
Почувствовав её движение, Костя приоткрыл глаза и не сразу понял, почему она смотрит на него так — перекошенное удивлением лицо, огромные, немигающие глаза, в которых плещется что-то среднее между ужасом и недоверием.
— Ты чего?
— Ты тут? — выговорила она, и голос прозвучал так, будто она спрашивала не о нём, а о самом факте существования этого мира.
— А что, нельзя? — Его забавлял её испуганный вид. — Ты что, кошмар увидела?
Он повернулся, обнял её и, закрыв глаза, попытался снова уснуть, уютно устроившись, как кот, нашедший тёплое место. Но что-то было не так. Он посмотрел на Веру: она лежала не шелохнувшись, почти не дышала и смотрела на него своими огромными глазищами, в которых читалось нечто большее, чем обычное утреннее недоумение. Там был страх. И вопрос. И отчаянная, жадная попытка понять: это правда или ещё один виток кошмара?
— Что? — спросил Костя. — Сегодня суббота, можно поспать подольше.
— Я спала тут? — переспросила она, и в этом вопросе было столько растерянности, будто она спрашивала: «Я вообще существует? Это мир существует?»
Костя нежно поцеловал её в лоб, уютнее обнял и закрыл глаза.
— Как сурок, и даже храпела.
Она дома? Ей приснился сон? Какой странный, реалистичный сон. Вера на всякий случай ущипнула себя — больно! Потом ущипнула Костю. Тот недовольно забубнил сквозь дремоту, не открывая глаз.
Всё такое настоящее! Слава Богу, она дома! Это был просто кошмарный сон — видимо, из-за волнений с новым проектом. Стресс, усталость, свадебная суета — вот и приснилась чушь: какие-то крепости, варвары, парень с мечами, водопад… Ерунда. Просто ерунда.
Спать уже не хотелось. Желудок сводило от голода — такого, какого она не помнила за всю свою взрослую жизнь. Будто не ела не вечер, а несколько суток.
— Ты куда? — Костя попытался удержать её в кровати, лениво обхватив за талию.
— Есть очень хочу.
— Я тоже буду, что и ты будешь, — улыбнулся он, поцеловал её в лоб и отпустил на кухню.
Есть хотелось просто до жути! Неужели они вечером не ужинали? Вера осмотрела кухню. Нет, накануне они ужинали курицей, пили вино. Всё так и осталось на столе — видно, увлеклись другим делом. Тарелки с костями, бокалы с мутным осадком, салфетка, скомканная и брошенная рядом со свечой, которая догорела до огарка. Всё знакомое, обыденное, родное.
Она больше не могла терпеть. Села за стол, пододвинула блюдо с недоеденной запечённой курицей и принялась за еду. Поспешно запихивала в рот всё, что попадалось под руку, запивала вином, тёплым, выдохшимся, но таким привычным. Почти не жуя, глотала и снова набивала рот курицей, и руки её дрожали, и она не замечала этого, потому что голод был сильнее стыда, сильнее всего.
Невероятно вкусно! Она закрыла глаза от наслаждения, и в этом простом, земном, обыкновенном вкусе запечённой курицы было столько счастья, сколько не было ни в одном из тех блюд, что ей довелось попробовать в своей жизни.
Какой-то странный звук не давал ей покоя. Будильник, что ли, у Кости новый? Словно петух какой-то кукарекает. Самый дурацкий будильник! Она поморщилась, жуя, и отмахнулась от звука, как от назойливой мухи.
Но звук не прекращался.
________________________________________
Вера открыла глаза. Рядом с ней лежал Данмир. Едва намечался рассвет — тонкая, бледно розовая полоса легла на край неба, будто кто то провёл кистью по тёмному холсту. Во дворе горланил петух, и этот резкий, настойчивый крик вплетался в тишину, разрывая её на куски.
Она осмотрелась — по прежнему в хижине. Стены, потемневшие от копоти, печь, на которой ещё тлел пепел, соломенный матрас, пропитанный запахом сырости и трав… Всё то же. Ни мягких подушек, ни большого окна, ни уютного света.
Где был сон, а где реальность? Почему всё такое настоящее — и там, дома, и здесь? Как она может быть в двух мирах одновременно? В одном — уют, Костя, запечённая курица, вино и субботнее утро, в другом — грязь, кровь, огонь, прижжённая рана и этот парень, который даже во сне сжимал кулаки, будто готовился к новой битве.
Так много бестолковых вопросов без ответов. И ни один из них не утолит голод, который сейчас скребся внутри, как дикий зверь.
Данмир спал. Дыхание было ровным, не хриплым, и жара не было — уже хороший знак. Раны затянулись, воспаление отступило, кожа вокруг порезов стала светлее, не такой пунцовой, не такой злой. Ожог выглядел лучше, если ожоги вообще могут выглядеть лучше чего то: края стянулись, потемнели, но не сочились, не пылали лихорадкой. Надо было дать Дану немного времени, чтобы прийти в себя и окрепнуть.
Вера вышла на улицу. Воздух был свежим, прохладным, пах мокрой травой, землёй и чем то живым, настоящим. И снова — крик петуха, резкий, властный, будто он объявлял миру, что новый день настал и с ним нельзя спорить.
На заднем дворе она нашла петуха и двух куриц, сосредоточенно копающихся в земле, выискивающих зёрна, букашек, всё, что могло стать едой. Вот к чему ей снился сон! К этой самой курице, к запаху запечённого мяса, к тому, как она жадно глотала куски, не чувствуя вкуса, а только облегчение от того, что голод отступает.
Следующие несколько часов она потратила на то, чтобы поймать курицу. Птицы были увертливыми, глупыми и в то же время удивительно ловкими: стоило Вере сделать шаг, как они разлетались в стороны, хлопая крыльями, поднимая пыль и перья. Она гоняла их по двору, загоняла в углы, хватала и снова упускала. Наконец, загнав одну в угол между сараем и покосившимся забором, Вера схватила её. Тёплая, живая, дрожащая в руках, с круглыми, тёмными глазами, в которых читался чистый, неприкрытый ужас.
Надо поесть! Надо обязательно поесть и покормить Данмира! Он проснётся, будет слабым, ему нужны силы. Но для этого нужно было сделать самое простое и самое невозможное.
Несколько раз она прикладывала курицу к пню и размахивалась мечом. Холодное лезвие рассекало воздух, свистело, обещая быстрое, чистое движение. Но в последний миг рука замирала. Вера слишком долго смотрела ей в глаза, видела, как дрожат перья, как птица вжимает голову в плечи, будто надеется стать меньше, невидимее. А петух так отчаянно кричал от ужаса за свою барышню, что на душе становилось погано, будто она предавала саму себя, ту девочку, которая когда то плакала над раздавленным жуком и прятала его в коробочку, чтобы никто не наступил.
Размахнувшись ещё раз, Вера поняла, что не сможет. Не сможет отрубить голову этому живому существу на глазах у его собратьев, не сможет слушать этот последний, короткий крик, не сможет смотреть, как жизнь уйдёт из этих круглых глаз.
— Да чтоб вас всех!!! — с досады заорала Вера, бросив курицу и замахав мечом по сторонам, будто хотела прогнать саму эту необходимость, саму эту жестокость, саму эту правду о том, что выживание требует крови.
К несчастью, под меч случайно попала другая курица — она бежала через двор, пытаясь спрятаться в сарае, метнулась в сторону, но не успела. Меч Двурукого Демона был смертоносным оружием в любых, даже самых неумелых руках. Голова птицы слетела вмиг, и несчастная курица побежала по двору без головы, разбрызгивая кровь, будто пыталась убежать от того, что уже случилось.
Петух и выжившая курица завопили от ужаса и поспешно сбежали со двора, прячась кто куда — в кусты, в щели, в темноту, туда, где не будет ни мечей, ни криков, ни крови.
Веру вырвало от этого зрелища. Не от голода, не от усталости, а от этой нелепой, бессмысленной жестокости, которая ворвалась в её мир и сказала: «Теперь ты такая. Теперь ты выживаешь».
Она опустилась на землю, прислонилась спиной к стене сарая, закрыла лицо руками и сидела так, пока дрожь не начала утихать. А потом встала, вытерла слёзы и пошла к хижине, потому что там лежал Данмир, и он должен был выжить. И она должна была найти другой способ.
________________________________________
Склоняясь над столом с картой крепости, Эльдар выслушивал и читал доклады о состоянии дел. Жестяные фигурки на карте — солдаты, катапульты, баррикады — расставлены были с точностью, но карта уже отставала от реальности: мир менялся быстрее, чем хотелось. Стена устояла, но местами была сильно повреждена — камень треснул, крошился, и в двух местах зияли провалы, которые заделывали мешками с песком и обломками. Следовало быстро переложить её, пока не подошло новое наступление. Край водохранилища надо было восстановить, чтобы избежать потери воды — прорва, пробитая взрывом, пока держалась, но с каждым часом расширялась, и вода уходила понемногу, просачиваясь сквозь щели, как кровь сквозь плохо наложенный бинт. Для начала ремонтных работ требовалось поднять задвижку и спустить уровень воды ниже прорыва. Всё бы ничего, но это наполнит реки внизу и затопит прибрежные территории — деревни, поля, дороги. Одной бедой порождать другую — таков был закон войны, и Эльдар давно перестал тешить себя иллюзией, что можно решить что-то без потерь.
В зал вошёл Елизар — грязный, прямиком с дороги, с потемневшим от пыли и пота лицом, с травой и щепками в волосах. Сапоги были мокрые, подол плаща забрызган грязью до колен: видно, шёл без отдыха, не разбирая пути. Следом за ним бежала Юлинка, пытаясь выспросить у него о поисках, хватая за рукав, заглядывая в лицо, но тот отмахивался от неё, как от мухи, — не от злости, а от усталости, которая не оставляла сил даже на сочувствие.
Упав перед князем на одно колено, Елизар прижал правую руку к груди. Дышал тяжело, рвано, и голос его, когда он заговорил, был хриплым от дорожной пыли и бессонницы.
— Говори, — коротко приказал Эльдар, и в этом единственном слове было всё: и приказ, и разрешение, и готовность услышать плохое.
— Мы прошли все берега от водопада вниз по течению и близлежащие деревни. Нигде нет следов Данмира. Никто не видел ни его, ни Мастера орудий.
Юлинка побледнела — мгновенно, как белеет стена, когда с неё сбивают факел. Она зажала рот рукой, будто хотела удержать крик внутри, но глаза уже наполнились слезами, и те покатились по щекам, не спрашивая разрешения. Эльдар озадаченно нахмурился, подошёл к карте местности, растянутой за его столом. Здесь были изображены реки, горы, равнины и все города с мелкими деревнями трёх королевств — каждый изгиб береговой линии, каждый перевал, каждый брод, каждая тропинка, известная разведке. Карта была старой, потёртой на сгибах, с отметинами от пальцев и пролитого вина, но всё ещё точной — единственной нитью, связывающей замысел с реальностью.
— Возможно, их тела поглотила река, — закончил Елизар, и эти слова упали в тишину, как камни в колодец.
— Нет! — вскрикнула Юлинка, толкнув его в плечо. — Ты плохо его искал! Дан не мог просто утонуть. Он был не смертельно ранен, и с водопада он не раз прыгал. Он не мог сгинуть без следа!
Голос её звенел, срывался, дрожал, и в этом срыве было столько боли, что даже Елизар, видавший всякое, опустил глаза.
— Разве в лечебнице закончились раненые? — князь кивнул парням у двери, чтобы вывели Юлинку из залы. — Займись делом. Как будут известия, сообщат тебе.
— Но я хочу помочь! — она упёрлась ногами, когда стражники взяли её под руки, и смотрела на Эльдара с той отчаянной, обличительной прямотой, на которую способны только люди, забывшие о субординации от горя.
— В твоей помощи нуждаются в лечебнице. Ступай туда, — повторил Эльдар, и голос его не дрогнул, но что-то в нём изменилось — появилась та тяжесть, которая приходит, когда приходится выбирать между чужой болью и общим благом.
Эльдар подождал, пока её выведут и закроется дверь. За Данмира все переживали — он это знал, чувствовал, видел в глазах каждого, кто входил в зал с докладом. Но эмоции ситуации не помогут. Слёзы не найдут пропавшего, крики не восстановят стену, горе не накормит гарнизон. Он провёл пальцем по извилистой реке — медленно, будто не по пергаменту, а по самой воде, ощущая её холод, её течение, её упрямую, безжалостную силу, — и остановился на развилке. Здесь, у Чёрной скалы, в реку впадал приток.
— Их могло унести за Чёрную скалу в Холодный ручей, — предположил Эльдар, и в этом предположении была не догадка, а расчёт: он думал не как друг, а как полководец, просчитывая варианты, отбрасывая невозможные и оставляя вероятные. — Ты смотрел там?
— За Чёрной скалой — территория Нагорья, и ручей принадлежит им. Мы не смели ступить на их земли. Дошли до скалы и по воде зашли за неё. Следов их не было. Другой берег прошли ниже по течению.
Эльдар указал на участок берега: с одной стороны река, с другой — неприступные скалы, отвесные, гладкие, будто кто-то провёл ножом по земле и разрезал её надвое. Между водой и камнем — узкая полоса, едва ли достаточная для того, чтобы пройти человеку, и то не везде.
— Если их снесло к ручью, Данмир пойдёт против течения к скале. Лодки у него нет, вплавь не обойти Чёрную, через скалы дороги он не знает — значит, будет ждать нас там. Вернись туда, возьми лодки и пройди берег до скал. Если их там не будет — поднимем заслон и спустим водохранилище для ремонта. Больше ждать нельзя.
Последние слова прозвучали тихо, но Елизар понял их вес. «Больше ждать нельзя» — это не о ремонте. Это о том, что поиски имеют предел, и за этим пределом начинается другое: жизнь тех, кто ещё здесь, кто ещё дышит, кто ещё нуждается в защите. Данмир понял бы это. Данмир не стал бы ждать.
________________________________________
Уже прошли третьи сутки, как Вера и Данмир находились в хижине. Время здесь текло странно — медленно, вязко, будто застряло в смоле. Он по прежнему спал, а она лежала рядом, глядя в потолок, где тонкие трещины складывались в причудливые узоры, похожие на пересохшие русла рек. За сегодня ей пришлось колоть дрова — тяжело, до ломоты в плечах, до того, что топор казался продолжением уставшей руки; носить воду в ведре, которое звенело на каждом шагу, словно упрекая её за медлительность; топить печь, пока не затрещали поленья и комната не наполнилась густым, тёплым духом; приготовить остатки курицы — мясо было жёстким, бульон мутным, но он пах жизнью, и этого хватало.
Она покормила Данмира бульоном — капля за каплей, терпеливо, будто каждое глотание было маленьким чудом. Поела сама, потом немного прибралась: собрала щепки, вытерла пыль, сложила тряпки в стопку, чтобы казалось, будто в этом заброшенном месте кто то живёт, а не просто выживает. Но самое главное — сегодня Вера похоронила два тела, которые были в сарае.
Нашла лопату — ржавую, тяжёлую, с деревянной ручкой, рассохшейся от времени. Выкопала одну могилу за сараем, в рыхлой, податливой земле, которая легко поддавалась ударам лопаты. Потом замотала в ветошь тела, от которых остались только высушенные скелеты, обтянутые истлевшей тканью. Судя по одежде — это были мужчина и женщина. Она положила их в могилу рядом, как будто даже после смерти им хотелось быть вместе. Немного цветов оставила на женщине — простых, полевых, с тонкими лепестками, которые уже начинали увядать. Закопала.
Кем они были? Кто друг для друга? Влюблённые, муж и жена, брат и сестра? Что, если, когда её и Дана найдут, они тоже станут такими же скелетами, лежащими в чужой земле, под чужими цветами? Эта мысль царапнула изнутри, острая и холодная, как лезвие, которое забыли вытереть.
Вера повернулась к Данмиру и потрогала пальцем его щетину на щеке — жёсткую, колючую, настоящую. Он всё так же тихо, едва заметно дышал и не реагировал на прикосновения и звуки. Жара не было, раны немного затянулись и не гноились, края их потемнели, стянулись, будто сама природа пыталась зашить эти разрывы. Пусть её некому искать в этом мире, но Дана должны искать. Князь и Юлинка не успокоились бы, пока не нашли его живым или мёртвым. В этом была какая то странная, горькая надежда.
________________________________________
Когда Вера проснулась, то поняла, что спит в объятиях Данмира. Он обеими руками прижимал её к себе, словно драгоценную женушку, которую нельзя выпустить ни на мгновение. Высвободиться ей не удалось — он держал крепко, уверенно, будто знал, что она попытается сбежать.
— Ты не спишь? — поняла Вера.
— Сплю, — буркнул он, но голос был бодрым, без хрипоты, без той глухой тяжести, которая висела в нём все эти дни.
— Давно очнулся? Отпусти меня.
— Не уходи.
Вера настороженно прислушалась. Может, кто то подкрадывается снаружи? Может, это не нежность, а осторожность?
Пламя в печи тихо потрескивало, отбрасывая на стены танцующие тени, а в маленькой хижине, среди запаха трав, дыма и крови, вдруг стало чуть светлее — будто сама тьма отступила на шаг, не в силах противостоять этому тихому, упрямому «не уходи».
— Что? — прошептала она.
— Тихо, — он крепче её прижал к себе.
— Почему? — выдохнула она, и в этом вопросе было всё: и страх, и надежда, и обида, и радость, которая ещё не решалась прорваться наружу.
— Мне так нравится, — улыбнулся он, и в этой улыбке было столько жизни, что у неё на мгновение перехватило дыхание.
Только теперь Вера догадалась, что к ним никто не подкрадывается. И он уже давно не при смерти. Наглец просто воспользовался ситуацией, чтобы полежать в обнимку с барышней. Данмир открыл хитрющие глаза, в которых плясали искорки, будто он годами копил эту улыбку, чтобы выдать её именно сейчас.
— Как ты тут? — спросил он, и в его вопросе было столько тепла, что оно пробралось сквозь все её щиты, сквозь усталость, сквозь страх, сквозь ту ледяную корку, которой она покрылась за эти дни.
Внезапно Веру прорвало. Всё, что копилось и терпелось с момента, как они упали в водопад, — всё вдруг нахлынуло на неё, как вода, прорвавшая плотину. Она ведь не плакала. Не ругалась и не злилась. Вера всё стерпела и всё сделала, что смогла, только бы выжить и спасти его. Уткнувшись в грудь Данмира, она внезапно разревелась, колотя его кулаком по груди, не сильно, скорее по инерции, потому что сил на настоящую злость уже не осталось. Слова разом хлынули и растворились в потоке эмоций, захлестнувших её без остатка.
— Ты чего? — он растерялся, но тут же начал гладить её по голове, осторожно, бережно, будто боялся, что она рассыплется, как сухая ветка.
— Я убила курицу, — рыдая, выговорила Вера. — Я убила курицу твоим мечом! Я не хотела и всё равно убила. А потом сварила её и съела.
— Ничего, она попала на небеса за спасение жизней. - Данмир замер, боясь спугнуть этот миг, и вместо того, чтобы отдёрнуть руку, осторожно провёл ладонью по её волосам ещё раз — медленно, бережно, словно боялся причинить боль даже этим лёгким прикосновением.
Вера подняла на него глаза — в них плескались усталость и облегчение, смешанные с тихим, почти детским доверием. Она не отстранилась, наоборот, чуть придвинулась, будто искала в этом неуклюжем жесте опору, которой ей так не хватало в этом чужом, жестоком мире.
— Очень напугалась? — тихо спросил он. Он хотел было усмехнуться, бросить что нибудь колкое, вернуть их разговор в привычное русло, где за насмешками пряталась забота. Но сил на иронию уже не осталось. Вместо этого он просто накрыл её руку своей — тяжёлой, горячей, надёжной, как старый, проверенный щит.
Вера кивнула, уткнувшись ему в плечо, вдыхая запах дыма, трав и чего то неуловимо живого, что принадлежало только ему — запах человека, который, несмотря на всю свою колючесть, сейчас был рядом и не собирался отпускать.
— Я думала, ты умрёшь, — прошептала она, и голос её дрогнул, не от слабости — от той самой силы, что копилась в груди, пока она боролась за него. — А потом ты себе ногу прижёг… и меня тошнило. Это же больно… так больно, что даже думать об этом страшно.
— Прости, что напугал тебя, — прошептал он, и в этих словах было столько искренности, что она поверила сразу, без оглядки. — Надо было просто уйти за Чёрную скалу, тебя бы давно нашли. Зачем вернулась?
— Ты думал, я такая? Думал, я смогу уйти и бросить тебя умирать? — Голос её снова дрогнул, но теперь в этом дрожании не было ни капли слабости — только обида, острая и честная, прорвавшаяся наружу. — Я не такая. И не буду такой.
Данмир улыбнулся, гладя её по голове, и эта улыбка вышла тихой, благодарной. Когда Веру наконец отпустило, и она перестала плакать, утёрла слёзы рукавом, стирая сам страх, и всё, что его принесло.
— Почему я голый и в какой то траве? — всё же спросил он, чуть поморщившись, но без раздражения, скорее с усталым любопытством.
— Я лечила тебя, — Вера немного отстранилась, но Дан всё же не выпустил её из рук, будто боялся, что, стоит разжать пальцы — и она исчезнет, растворится, как утренний туман. — Мои знания в медицине, конечно, не такие, как у Юлинки… Чем могла, тем и лечила.
Юлинка. Видимо, она будет ему при каждом случае её припоминать.
— Не начинай, не люблю бабьи склоки, — он снова привлёк её к себе и прижался колючей небритой щекой к её лбу. — Давай просто полежим. Ни про Юлинку, ни про травы, ни про то, что там снаружи творится. Просто полежим.
По сути, Вера провела с ним четыре дня и три ночи. Четыре дня, когда она училась не закрывать глаза, когда считала его вдохи, когда шептала заклинания из слов: «только живи», «только держись». И, несмотря на трудности и пережитый страх, рядом с ним ей было спокойно и безопасно.
И вот сейчас, неважно, что происходило в мире и что произойдёт с ними в будущем, настоящее это или просто дурной сон, — в этот крошечный момент рядом друг с другом было по настоящему тихо и безопасно. Его руки, тело, дыхание, колючая щека — всё было настоящим. И этого хватало, чтобы дышать.
Он чуть приподнял голову, посмотрел на неё так, будто видел впервые — не уставшую, заплаканную, измученную девушку, а ту самую Веру, которая не ушла, не бросила, не струсила.
— Спасибо, — сказал он тихо, почти неслышно, слово это было слишком тяжёлым, чтобы произносить его громко. — Что не ушла.
Вера улыбнулась — слабо, но искренне, без торжества и упрёка.
— Ну, кто-то же должен былспасти Двурукого Демона Смерти, чтобы он продолжал спасать всех остальных, — шепнула она, стараясь вернуть в голос привычную лёгкость, и чуть поддела его плечом, будто хотела напомнить, что между ними всё по прежнему: он бессердечный Двурукий Демон смерти, она странная чужеземка из непонятных земель, а мир пусть подождёт за дверью.
Данмир устало хмыкнул, пряча благодарность глубоко внутри. Он снова притянул её к себе, и Вера закрыла глаза, слушая, как ровно, уверенно стучит его сердце — не так, как в те страшные минуты, когда каждый удар казался последним, а как у живого, настоящего человека, которому ещё есть ради чего жить.
Пламя в печи тихо потрескивало, отбрасывая на стены мягкие, тёплые тени, и казалось, что эта хижина, эта комната, этот миг — единственное место во всём мире, где им сейчас позволено просто быть. Не героями, не воинами, не спасителями, а просто двумя людьми, которым хватило смелости не отпустить друг друга.
________________________________________
Момент тишины и счастья длился недолго — он был хрупким, как тонкий лёд на утренней луже, и рассыпался от первого же резкого звука. Дверь распахнулась с грохотом, будто её вышибли тараном, и Елизар ворвался внутрь, готовый сразиться с разбойниками, отбивая пленённых друзей. В глазах его пылала решимость, руки сжимали рукоять боевых топоров, а поза кричала о готовности броситься в бой, не разбирая дороги.
К его великому удивлению, вместо ожидаемой засады, Елизар обнаружил странную картину: Данмир и Мастер Орудий лежали в обнимку под грудой старой ветоши. В маленькой хижине царил удивительный порядок — всё вокруг было тщательно убрано, и лишь потрескивание дров в печи нарушало тишину.
На лежанке томился чайник с ароматным отваром из трав, распространяя по комнате успокаивающий запах. На окне кувшин с полевыми цветами. На столе стояли накрытые плошки, словно здесь жила скромная, но счастливая семья, где каждый знал своё место и заботился о ближнем.
И тут Елизар заметил, что Демон — а это был именно он — сверху был совершенно обнажён, лишь кое где перемотан грубыми бинтами, потемневшими от крови и травяных припарок. Из под вороха ветоши, укрывавшего их, нелепо и беззащитно торчали четыре голые ступни. Те, что поменьше, явно принадлежали Мастеру Орудий — она едва проглядывала из под объятий Данмира, словно пыталась спрятаться в его тени, стать ещё незаметнее.
Растерянность захлестнула Елизара горячей волной, окрасив лицо в алый цвет. Он на мгновение застыл, будто окаменев, не в силах оторвать взгляд от этой неожиданной сцены — такой интимной, такой чужой, будто он заглянул туда, куда вход был строго запрещён.
В груди всё сжалось от неловкости, от ощущения, что он увидел что то слишком личное — не стыдное, а именно сокровенное, то, что люди прячут даже от самих себя. В этом сплетении тел, в том, как тяжело и спокойно вздымалась грудь Демона, в том, как маленькая рука Мастера Орудий лежала у него на плече, будто удерживая его в этом мире, — во всём этом было столько тишины и доверия, что у Елизара защемило в груди.
Он хотел было кашлянуть, дать знать о своём присутствии, чтобы не выглядеть подглядывающим, но язык будто прилип к нёбу, а горло перехватило. Любое слово сейчас прозвучало бы грубо, как удар по стеклу.
Вместо этого он медленно, почти бесшумно попятился назад, стараясь не скрипнуть половицей, не нарушить этот хрупкий покой. Выскользнув за дверь, он прислонился спиной к шершавой стене, чувствуя, как колотится сердце где;то в горле, а перед глазами всё ещё стоит эта картина: тепло, укрытое ветошью, запах трав, тихое дыхание двух людей, которые нашли друг в друге опору там, где, казалось, не могло быть ничего, кроме боли.
Елизар глубоко вдохнул сырой, прохладный воздух, и тот, вместо того чтобы остудить жар смущения, только обострил ощущения. Он вдруг понял, что никогда не сможет рассказать об этом никому — не из страха, не из стыда, а потому, что это было не его. Это принадлежало им двоим, как тихий, спрятанный от чужих глаз огонёк.
И где;то внутри, под тяжестью собственных обязанностей и тревог, он почувствовал странное, почти забытое тепло — от того, что в этом суровом, безжалостном мире ещё бывает такое: когда кто;то не даёт другому упасть, когда даже в самой глухой хижине можно найти место, где тебя просто держат, чтобы ты не исчез.
— Мог бы подождать за дверью изначально, — громко и жёстко упрекнул его Данмир, и в его голосе уже не было той мягкой, тёплой интонации, к которой Вера успела привыкнуть. Теперь это был голос Двурукого Демона — холодный, отточенный, как лезвие клинка.
— Прости, я не знал, — с улицы отозвался Елизар, стукнув себя по лбу кулаком. Некрасиво вышло.
Вера взглянула на Данмира — и поняла: вот и всё закончилось. Даже по выражению его глаз она увидела, что тот Дан, которого она узнала здесь — уязвимый, тихий, нуждающийся в заботе, — исчез без следа. На его место вернулся Двурукий Демон: холодный, собранный, будто выкованный из льда и стали. Для него чувства теперь были лишь помехой на пути к цели, ненужным грузом, который он сбрасывал, не оглядываясь.
Ей стоило отойти в сторону и не вмешиваться в этот новый порядок вещей. Вера бесшумно вышла из хижины, стараясь не скрипнуть половицей, не нарушить ту невидимую границу, что вдруг пролегла между ней и всем, что там происходило. И только тогда Елизар и двое солдат вошли внутрь, чтобы помочь Данмиру подняться, вернуть ему достоинство и силу — то самое, без чего воин перестаёт быть собой.
Их свели на берег, словно пленников судьбы, и доставили в крепость Ветров — серую, мрачную твердыню, угрюмо возвышавшуюся над скалами, будто сама природа отступила перед её тяжестью. Каждый её камень, казалось, помнил о былых сражениях, о криках, о крови, о тех, кто когда то стоял на этих стенах и смотрел в глаза опасности. Здесь даже воздух был другим — густым, пропитанным историей и чужими бедами.
Всю дорогу они молчали, не обменявшись ни словом, ни взглядом. Тишина между ними была гуще тумана, что стелился по воде, тяжелее дождя, тяжелее самого страха. Она ложилась на плечи, давила, не давая сделать глубокий вдох. Вера смотрела вперёд, но ничего не видела — только серые камни, размытые дождём, да собственные пальцы, крепко сжатые в кулаки, будто так можно было удержать то, что уже ускользало.
Юлинка, не теряя ни секунды, подхватила Данмира под локоть и увела его в лечебницу — стремительно, решительно, как будто боялась, что он растворится в воздухе, исчезнет, как сон на рассвете. В каждом её жесте читалась отчаянная потребность убедиться: он жив, раны заживут, этот мир не посмеет забрать его у них. Она знала, что делать, знала, где найти нужные травы, нужные руки, нужные слова. Она была частью этого мира, частью этой крепости, частью его судьбы — и это было видно в каждом движении.
Вера проводила их долгим, тоскливым взглядом, и сердце её сжалось, как кулак, стискивая изнутри горькой, колючей болью. Ей казалось, что она стоит на краю обрыва, а всё важное уходит вниз, туда, где ей не достать.
«Кто то дождался своего счастья», — горько подумала она. — «Вот так всегда: красавчиков героев расхватывают другие барышни. А мне, видимо, остаётся лишь наблюдать, как чужое счастье сияет вдали, как далёкий огонь, к которому нельзя подойти, чтобы не обжечься».
Она опустила глаза, пряча слёзы, которые подступали к горлу, царапая его изнутри. Но тут же заставила себя выпрямиться. Не время раскисать. Не место. Здесь слабость не прощают, а жалость бывает опаснее клинка.
Где то в глубине души всё ещё тлела слабая искра надежды: может, он вспомнит. Может, среди всех этих приказов, битв и чужих забот он вдруг вспомнит её взгляд, её руки, её шёпот: «Только живи». Вспомнит, как она не ушла. Как осталась. Как боролась за него, когда никто не верил, что есть за что бороться.
Но пока что он шёл рядом с Юлинкой, и между ним и Верой лежала не просто тишина — а целая пропасть из ролей, обязанностей и чужих ожиданий. И Вера знала: чтобы пересечь её, понадобится не смелость, а чудо. А чудес в крепости Ветров не водилось.
Но тут навстречу ей, сияя, как утреннее солнце, выбежала Саяна. Её глаза были полны слёз, но в них не было ни капли отчаяния — только чистая, искренняя радость, такая яркая, что на мгновение даже серая крепость будто посветлела.
— Госпожа! Вы живы! — с ходу она обняла Веру, чуть не сбив её с ног, и прижала к себе так крепко, будто хотела убедиться, что это не иллюзия, не игра теней. — Не ранены? Вас не задело?
— Я в порядке, — улыбнулась Вера, хотя улыбка вышла бледной, словно нарисованной на холсте, который забыли прокрасить.
Хоть кто то радовался её возвращению. Слёзы на глазах Саяны были настоящими — неподдельными, тёплыми, как искренняя радость и тревога, перемешанные в одно живое чувство. Они катились по её щекам, не стыдясь, не прячась, и в этом было столько тепла, что Вера на мгновение почувствовала, как внутри что то оттаивает.
Потом Саяна затараторила без умолку, засыпая Веру вопросами о каждой мелочи: как она упала в водопад, что чувствовала, что видела, какие тени мелькали перед глазами, какой холод сковывал тело. Рассказывала о событиях в крепости, о том, что происходило в её отсутствие, будто хотела разом выплеснуть всё, что накопилось за эти дни, и одновременно впитать каждую крупицу истории Веры, чтобы ни одна деталь не пропала.
Вера отвечала односложно, неохотно, будто каждое слово приходилось выдавливать из себя, отрывая от сердца. Мысли её тонули в мутной воде печали, тяжёлой и вязкой, как болотная тина. Под сердцем щемило, как будто тоска взяла её в тиски и сжимала медленно, методично, не торопясь, чтобы боль успела проникнуть глубже.
Ей люто хотелось домой — не к Косте, нет. К маме и папе, которые, наверное, сходят с ума от беспокойства, сидят у окна и смотрят на дорогу, надеясь увидеть её силуэт. А что, если она вовсе умерла и попала в эти круги ада? Кто сказал, что ад должен быть огненной геенной с криками и смрадом? Вполне достаточно места, где нет ничего родного, где разлука с любимыми разъедает душу изнутри, как кислота, капля за каплей, день за днём.
И всё же среди этого холода было одно тёплое пятно — Саяна. Она стояла рядом, тараторила, смеялась сквозь слёзы, тянула Веру за рукав, будто хотела вытащить её из этой ледяной тишины обратно в мир живых. И в этом простом, шумном, немного нелепом счастье было спасение — хотя бы на несколько мгновений.
Тем временем в лечебнице стоял настоящий шторм — не из ветра и дождя, а из криков, напряжения и эмоций, которые метались по комнате, как молнии в грозу. Эльдар метался по помещению, словно разъярённый барс, загнанный в тесную клетку: шаг вперёд, резкий разворот, шаг назад, снова поворот — и каждый шаг отдавался в тишине тяжёлым эхом. Он орал на Данмира, пока Юлинка, не поднимая глаз, спокойно и методично обрабатывала его раны, будто вокруг не бушевал ураган, а она была тихой гаванью посреди шторма.
— Ты командующий армией! Глава Тёмных стражей! Ты мой брат! Брат князя крепости Ветров! Как ты мог прыгнуть за юбкой со скалы?! Ты о чём думал?! — гремел Эльдар, и голос его раскатывался по комнате, ударяясь о каменные стены и возвращаясь обратно, ещё более грозным и тяжёлым.
— Думал, что она разобьётся, — виновато признался Данмир, глядя в пол. Его плечи были чуть опущены, но не от страха — скорее от усталости, от тяжести чужих ожиданий, которые давили сильнее любой кольчуги.
— А ты не разобьёшься?! — рявкнул Эльдар, останавливаясь прямо перед ним, так близко, что между ними оставалось лишь пространство для одного резкого вдоха.
— Мы с детства оттуда прыгали, — тихо ответил Дан, будто это было самым логичным оправданием на свете.
— Это было в детстве, и мы прыгали с другой стороны водопада! — Эльдар почти выплюнул эти слова, как что-то горькое, что невозможно проглотить.
— Да какая разница, с какой стороны? Прыгали же. А она нет, — упрямо повторил Дан, и в этом упрямстве было столько мальчишеской простоты, что Эльдару захотелось одновременно обнять брата и хорошенько встряхнуть.
— Ты идиот! — выдохнул князь, и это прозвучало не как оскорбление, а как признание беспомощности перед этой непробиваемой логикой. — Она чужестранка, ты её даже не знаешь! Все спустились по тропе вниз, и только ты один, чёрт возьми, сиганул за девчонкой! Тебе что, своих не хватает? Ты был готов умереть за неё?
— Я не думал столько много в тот момент, — честно ответил Данмир. — Я увидел, что она упала за край, и прыгнул следом, чтобы она не разбилась. Просто не мог стоять и смотреть.
С досады Эльдар хлопнул себя ладонью по лбу, будто хотел вытрясти из головы эту нелепую, невозможную, но такую знакомую картину: младший брат, который всегда бросался вперёд, не оглядываясь, не прикидывая риски, не взвешивая последствия. Этот кретин был просто непробиваемым упрямцем — и в этом была вся его суть.
— Нормально же всё обошлось, все живы. Чего кричать-то? — искренне удивился Дан, подняв глаза, в которых не было ни капли раскаяния, только лёгкая растерянность перед бурей, которую он сам же и вызвал.
— Ты правда не понимаешь? — Эльдар почти прошипел это сквозь зубы, и в его голосе прозвучала не злость, а усталость человека, который слишком долго нёс на плечах ответственность за тех, кто не хотел её замечать.
Дан задумался, нахмурился, будто пытался сложить в голове разрозненные кусочки, но так и не нашёл причины для этой истерики.
— Мы отбили армию Нагорья, все выжили с минимальными потерями, стену и водохранилище можно починить. Чего орать-то?
Юлинка, не прерывая работы, тихо вздохнула. Она накладывала повязку с привычной точностью, но её взгляд на мгновение скользнул к князю — быстрый, почти незаметный, но в нём читалось: «Тут тяжёлый случай, брат. Дан сам себе не признается, а значит, эту тему лучше оставить».
— Ты мог погибнуть и всё равно прыгнул за ней, — тихо пояснила Юлинка, и её голос, мягкий и спокойный, прозвучал в комнате как тихий дождь после грозы. — Она тебе так дорога?
— Я иду в бой, понимая, что меня могут убить в любой момент, но всё равно иду и сражаюсь, — спокойно ответил Дан, словно это было самое естественное объяснение в мире. — В чём разница? Она Мастер Орудий, её знания нужны для обороны крепости. Нельзя её потерять.
В комнате повисла тишина — не пустая, а густая, наполненная невысказанными словами. Эльдар замер, опустил плечи, и ярость в нём начала утихать, сменяясь чем-то похожим на смирение. Он посмотрел на брата, на его упрямое, спокойное лицо, на шрамы, на свежие раны, на эту невероятную способность не видеть разницы между долгом и порывом, между стратегией и сердцем.
А Юлинка лишь чуть заметно покачала головой, завершая повязку, и подумала про себя: «Он и правда не понимает. Или делает вид, что не понимает. А может, просто боится признаться даже себе, что дело не в обороне крепости и не в знаниях Мастера Орудий…»
Но вслух она ничего не сказала. Вместо этого она аккуратно убрала инструменты, сложила тряпицы и тихо произнесла:
— Теперь ему нужен покой. И еда. И чтобы никто не дёргал его хотя бы пару дней.
Эльдар медленно кивнул, принимая не только её слова, но и ту правду, которую все старательно обходили стороной. Шторм утих, оставив после себя лишь влажную, звенящую тишину и тяжёлый осадок, который придётся разгребать позже — когда все немного отдышатся.
______________________________
На следующее утро, когда Эльдар зашел в зал приёмов, там уже стояла Вера. Он остановился на пороге, на мгновение забыв, зачем пришёл. Платье сидело на ней как влитое — простое, тёмно синее, с неглубоким вырезом и узкими рукавами, но такое ладное, будто сшито нарочно для неё. Причёска, собранная Саяной, открывала тонкую шею и линию скул, делая её почти волшебно красивой — не той красотой, что бьёт в глаза, а той, что проступает постепенно, как рисунок на воде, когда рябь утихает. Саяна даже одолжила ей свои серьги — серебряные, с мелкими синими камнями — и украшения для волос, тонкие, как паутинки, превращая Мастера Орудий в настоящую барышню, в которой от прежней замарашки, тащившей раненого воина по грязи, не осталось и следа.
— Приветствую вас, — Вера слегка склонила голову, и в этом жесте была та сдержанная грация, которая приходит не от воспитания, а от внутренней уверенности.
В отсутствие князя она успела изучить карту местности и модель крепости на столе. Взгляд её скользил по линиям рек, по изгибам горных хребтов, по отметкам деревень и застав — цепкий, внимательный, будто она не рассматривала карту, а допрашивала её, выжимая из каждого значка максимум информации.
— Рад видеть, что ты в порядке, — князь замешкался, не ожидая такой привлекательности, но быстро собрался и отвёл взгляд, будто она обжигала. — Ты выглядишь… хорошо.
— Вы звали меня, — напомнила Вера, не давая ему уйти от темы, и в её голосе не было ни кокетства, ни вызова — только деловая прямота человека, которому не до реверансов.
— Елизар доложил, что нашёл вас в хижине за Чёрной скалой. Это далеко от берега. Как вы туда попали? Вас искали за скалой, но не настолько далеко.
— Надо было найти укрытие от дождя и залечить раны. Я нашла хижину, когда осматривала местность, и перетащила туда Данмира.
— Перетащила? — князь недоверчиво окинул взглядом её хрупкое, невысокое тело, словно пытался сопоставить эту тонкую фигуру с тем весом, который ей пришлось нести.
— Перетащила, — спокойно повторила Вера, даже бровью не поведя, и в этом спокойствии было столько непреклонности, что у Эльдара отпали все сомнения. Он уже слышал от Елизара, в каком состоянии нашли хижину: чистая, прибранная, раны перевязаны, огонь в печи, вода нагрета. И Данмир — живой.
— За его спасение я награжу тебя. Можешь просить что хочешь, — великодушно предложил Эльдар, и в этих словах была не щедрость князя, а благодарность брата.
— Я хочу вернуться домой, но пока не знаю как. Поэтому хотела бы остаться здесь.
— Тогда проси что то другое. Дом, золото, украшения, должность при дворе… или мужа.
— Можно просить мужа? — Вера усмехнулась, и в этой усмешке было больше иронии, чем веселья. — Разве муж будет наградой? Это скорее наказание какое то получится.
Эльдар озадаченно почесал лоб. Эта девчонка сбивала его с толку каждым словом — то дерзостью, то прямотой, то этой странной, горькой усмешкой, в которой читался опыт, не вязавшийся с её возрастом.
— Я должен тебя наградить. Барышни твоего возраста и положения обычно хотят богатства и шелков.
— Как считаете нужным, так и наградите, — уступила Вера, пожав плечами, и в этом пожатии было полное безразличие к наградам, которое говорило больше, чем любые слова: она не за наградой сюда пришла, не за золотом и не за почестями.
Князь кивнул, соглашаясь, и с явным облегчением сменил тему — общаться с Верой как с приятной девушкой ему было куда сложнее, чем с боевым товарищем.
— Починить водохранилище получится?
— Да, мы подняли заслон, вода сошла, и приступили к укреплению берега. Теперь надо будет поставить там пост охраны. — Эльдар вздохнул. — Армия Нагорья отступила, но это временно.
— Почему они хотят взять крепость? — Вера подошла ближе к карте, и голос её изменился: стал собраннее, суше, будто из барышни она вновь превратилась в Мастера Орудий, для которого карта — не рисунок, а инструмент.
Князь указал на крепость, обведя её пальцем.
— Это ворота в долину Сумрака. Оттуда путь в Старые города и по реке — в Срединные земли. Пятнадцать лет назад мой дядя отвоевал у Нагорья эти земли. С тех пор они пытаются их вернуть.
— Почему отвоевал? — Вера чуть наклонила голову.
— Старые города всегда были территорией торговли. Они стоят на стыке долины и Нагорья. Великий торговый путь идёт от Алых степей, с кочевыми народами за Нагорьем, через Старые города в долину Сумрака, а дальше через Срединные земли в пустыню. Здесь проходили караваны с товарами. Старые города были вместилищем всех земель и народов. Там можно было найти всё и всех.
— По горам? Нет водного пути или в обход горной гряды? — уточнила Вера, и палец её уже скользил по карте, прочерчивая маршрут.
— Здесь самый безопасный путь. Внутри города, за крепостью, есть тоннель через всю гряду вниз, к реке. Там торговый порт и водный доступ ко всем землям. Когда вождь Нагорья захватил города, совершив переворот и убийство правящей династии в Старых городах, перевал стал платным, и торговля постепенно прекратилась. Некогда единое королевство распалось на крупные города, у каждого свой правитель и своя армия. Дядя хотел возобновить торговлю и принести мир от Алых степей до пустыни.
— Но торговля не возобновилась, — констатировала Вера, и в этом «но» была не догадка, а уверенность.
— Нет. Народы боятся. Нагорье нападает на караваны.
— Чего они хотят?
— Власти и богатства.
— Договориться с ними никто не пробовал?
— Всё бесполезно.
Вера помолчала, глядя на карту, и в тишине этой было видно, как работает её мысль — быстро, цепко, выстраивая связи, которые другим были не видны.
— А смену власти у племён нельзя провернуть? — она подняла глаза, и в них горел тот же огонь, что заставил её тащить бочонок с порохом через огонь к водохранилищу. — Не думаю, что простой народ Нагорья хочет войны вместо процветания и торговли.
— У Старых городов нет армии, а Срединные земли слишком разрозненны, чтобы объединиться и договориться с Нагорьем. — Эльдар развёл руками, и в этом жесте была усталость человека, который пятнадцать лет бился головой об одну и ту же стену.
— И ты пятнадцать лет отражаешь здесь нападки Нагорья? — Вера подняла на него глаза, и в них читалось нечто большее, чем простое удивление: в них было уважение, смешанное с горьким недоумением.
Эльдар кивнул — коротко, сухо, будто это «да» весило больше, чем все его доспехи.
— В этот раз они были настроены решительно. Раньше мы надеялись лишь на неприступность стены, но теперь поставим оборонительные орудия и укрепимся.
— Но ты должен занять трон и сможешь говорить от лица народа, — сказала Вера, и в этих словах не было ни вопроса, ни просьбы — только утверждение, произнесённое тоном, каким объявляют факт, который все видят, но никто не решается назвать.
Эльдар присмотрелся к ней. В Вере не было ни капли растерянности — она держалась ровно, не терялась в ситуации, а её взгляд скользил по карте так, будто он был для неё привычнее, чем лицо собственного отражения. Её знания сильно отличались от тех, что привычны придворным дамам: она не сыпала именами древних родов и не цитировала законы, зато мгновенно схватывала суть происходящего и находила в нём слабые места. Но при этом она совершенно не владела политической обстановкой в королевствах — не знала ни хитросплетений власти, ни старых обид, ни того, как одно слово может стоить короны. Она не вспоминала историю — она быстро ориентировалась в том, что узнавала сейчас. И это было подозрительно.
«Её навыки приобретались, а не вспоминались», — подумал Эльдар, и эта мысль царапнула его изнутри, как осколок стекла, спрятанный в мягкой ткани. Это настораживало.
— Я — незаконный пятый сын князя Всеволода, захватившего трон своего отца после восстания Нагорья, — произнёс он, будто выкладывал перед ней не слова, а камни, из которых складывалась стена его судьбы. — У моего деда, короля Борислава, девятнадцать внуков, и я — самый последний. Всеволоду не должен был достаться трон, но, объединившись с Иваром, он предал свой народ и захватил власть, убив половину своей родни. Они вдвоём разделяли и властвовали на этих землях двадцать лет, превратив процветающие края в разрозненные и разворованные земли. Мой дядя по матери, князь Святослав, генерал войск Срединных земель, поднял восстание и убил короля, положив начало освободительной войне с Нагорьем.
Вера попыталась сообразить родословную Эльдара, распутать этот клубок имён, предательств и смертей, но он оказался непостижимым. В её голове всё путалось: дяди, внуки, незаконные сыновья, восстания — как будто кто то нарочно сплёл эту историю так, чтобы в ней невозможно было разобраться.
— Хорошо, что я — единственная дочь в семье, — улыбнулась Вера, и улыбка её была не насмешливой, а скорее спасательным кругом в этом бурном море чужих трагедий. — Кем бы ты ни был по родословной, народ крепости Ветров боготворит тебя. Когда я была в плену у варваров, я слышала, как они отзываются о тебе. Насколько они верят в тебя — это чувствуется даже в шёпоте.
— Я сражаюсь за свой народ пятнадцать лет и готов умереть за него, — тихо, но твёрдо ответил Эльдар. — Все это знают.
Он повернулся к Вере и долго, пристально смотрел на неё. В этом взгляде не было гнева — скорее усталость человека, который слишком долго держал щит и теперь искал, кому его передать, хотя бы на мгновение.
— Историю восстаний знают все — от Алых степей до Великой пустыни. Даже не умеющий читать бродяжка помнит историю народов трёх королевств, — он выдержал паузу, и тишина между ними стала густой, почти осязаемой. — А теперь ты мне скажи, откуда ты пришла.
Вера поняла, что попалась на своём любопытстве. Она слишком много спрашивала, слишком быстро всё схватывала, и теперь эта её цепкость обернулась против неё.
— Я издалека, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскользнула лёгкая дрожь.
Эльдар угрожающе склонился ниже, не грубо, но так, что воздух между ними стал тяжелее.
— Покажи на карте.
Вера осторожно отступила, будто боялась, что одно неверное движение — и вся её хрупкая легенда рассыплется.
— Я ударилась головой при нападении варваров в пограничной деревне, — она указала на карту, на маленькую точку у края листа. — Тут лагерь Медведя, где мы впервые встретились. Что было до этого, я почти не помню. Лекарь же говорил, что у меня голова пробита, я немного не помню места и события.
В зал вошли генералы — Елизар, Данмир и Мирослав. Их шаги гулко отдавались по каменному полу, доспехи позвякивали, голоса звучали уверенно, привычно, как будто здесь, среди карт и планов, они чувствовали себя дома.
— Можешь идти, — коротко бросил Эльдар, не сводя с неё взгляда, в котором всё ещё читался вопрос, оставшийся без ответа.
Чуть склонившись в почтительном поклоне, Вера пошла к выходу. Движения её были ровными, выверенными — ни спешки, ни дрожи, будто она годами тренировалась скрывать, как рвётся внутри сердце. Проходя мимо генералов, она украдкой взглянула на Данмира.
На нём уже не было и следа от ранений и болезненной слабости. Он стоял прямо, плечи расправлены, спина — как натянутая струна, лицо спокойное, собранное, будто и не было тех четырёх дней в хижине, когда она кормила его бульоном, вытирала холодный пот и боялась, что он не проснётся. Будто не было ни её страха, ни её слёз, ни её шёпота «только живи», который должен был держать его в этом мире.
Но он даже не взглянул на неё! Ни намёка на узнавание. Держался так, словно никогда её не знал, словно она была для него не той, кто спасала его жизнь, а просто ещё одной тенью в зале — безликой, незаметной, легко заменяемой.
Вера сжала кулаки от обиды и злости — негромко, но крепко, так, что ногти впились в ладони. Это было больно, но эта боль была понятнее, чем его равнодушие. По крайней мере, она была настоящей.
«Так надо, — твердила она себе, пока ноги несли её прочь. — Так правильно. Он — Демон, генерал, герой. А я… я просто та, кто оказалась рядом».
Но слова эти не помогали. Они рассыпались, как сухой песок, стоило только вспомнить, как он обнимал ее, как шептал «не уходи», как в его глазах на миг исчезала сталь и оставалась только человеческая усталость и благодарность.
В зале было шумно: звенели приказы, шуршали карты, кто-то спорил о тактике, кто-то смеялся над чьей-то грубой шуткой. Всё это накатывало на Веру волной, чужой и равнодушной, и она чувствовала себя здесь лишней — как цветок, случайно занесённый в кузницу: яркий, но совершенно не к месту.
У двери её ждала Саяна. В её позе не было ни суеты, ни показной покорности — только напряжённая собранность человека, который знает: беда может подкрасться не с клинка, а с чашки травяного отвара.
— Госпожа, держитесь ближе к князю и не приближайтесь к Данмиру, — прошептала она, будто передавала не совет, а секрет, который нельзя было произносить вслух даже шёпотом — слишком опасен был сам звук этих слов.
— Тебе что, заняться нечем, всё время ходишь за мной? — выпалила Вера и тут же поняла, что погорячилась, нагрубив девушке, которая только и делала, что старалась ей помочь. Обида и усталость сплетались внутри, как две змеи, и кусались без разбора. — Прости. Я перенервничала немного. Что с этим дураком не так?
Саяна приблизилась, почти прильнула к ней, чтобы никто не услышал, и прошептала Вере на ухо:
— Вас обоих нашли в хижине спустя четыре дня. Вам лучше не проявлять симпатию к Данмиру и держаться как можно дальше. Рядом с князем вам ничто не будет угрожать.
— Да я не собираюсь кидаться на Данмира, просто после всего мог бы хоть «здравствуй» или «спасибо» сказать, — в голосе Веры звучала не столько обида, сколько растерянность: как можно вот так, одним взглядом стереть то, что было между ними в хижине?
Саяна снова наклонилась к ней, и в её глазах была не просто тревога — в них читалось знание, которое приходит не из книг, а из горького опыта, из чужих слёз и чужих похорон.
— Сделайте вид, что ненавидите его и это убережет вам жизнь.
— Убережет жизнь? Я же его спасла, — прошептала Вера, чувствуя, как по спине пробежал холодок, будто кто-то провёл ледяной иглой вдоль позвоночника.
Саяна поспешно прижала пальцы к ее губам и оглянулась вокруг, не услышал ли кто ее случайных слов.
— Она никому его не отдаст, — тихо, почти беззвучно ответила Саяна, и это «она» прозвучало как приговор. – Вы были четыре дня вдвоем наедине.
И тут Веру озарило. Юлинка! Эта чертовка, владеющая травами и ядами, была не только выдающимся лекарем, но и жутко ревнивой особой. Всех, на кого посмел посмотреть Данмир, или кто проявлял к нему душевную доброту и заботу, она заносила в свой чёрный список и расправлялась с соперницами самыми коварными способами — тихо, незаметно, так, что ни один лекарь не мог назвать причину хвори.
— Наедине, не значит переспали, — в голосе Веры звучала злость, смешанная с беспомощностью. Ей хотелось, чтобы всё было просто: кто неправ — тому в лоб, и порядок восстановлен. Но здесь правила были другими.
— Она может наслать любую хворь на кого угодно, — тихо ответила Саяна, и в этой тишине было больше ужаса, чем в любом крике. — Никто не знает всех её рецептов, никто не уследит, откуда придёт беда. Едва она почует что-то большее между вами, нашлет хворь.
— Поняла.
Как тут не понять. Дочь главного лекаря образована, хитра и коварна. Ревность — штука серьёзная, и Вера решила даже не смотреть в сторону Данмира и не произносить его имени. Пусть лучше думают, что ей всё равно. Пусть лучше она будет казаться холодной, чем однажды проснуться с непонятной лихорадкой, которая не лечится никакими отварами. Так значит смотрел Данмир на нее как на чужую, это попытка обезопасить Веру от ревности Юлин и сплетен в крепости.
Она глубоко вздохнула, расправила плечи, словно надевала невидимые доспехи, и пошла вперёд. Ветер, ворвавшийся в распахнутую галерею, холодил щёки, и этот холод был ей сейчас нужен — он смывал остатки слабости, выветривал запах хижины, дыма и крови, возвращая её в реальность, где чувства нужно прятать, а доверие — заслуживать заново.
«Я справлюсь», — повторяла она про себя, как заклинание, и каждый шаг отдавался внутри тихим эхом этой фразы. Пусть Данмир будет для неё теперь не тем, кого она выхаживала ночами, а просто Двуруким Демоном — легендой, которую лучше не трогать. А она станет той, кто держится рядом с князем, кто знает своё место и не ищет чужого счастья.
И всё же, где-то в глубине души, под слоями страха и здравого смысла, тлела крошечная, упрямая искра: «Он не забыл. Он просто не мог». Но Вера старательно не смотрела в ту сторону, где тлела эта искра. Сейчас ей было важнее не сгореть.
_____________________________________________________
Следующие две недели прошли в заботах и хлопотах — будто сама земля требовала, чтобы её залатали, подперли, вернули ей утраченную силу. Восстанавливали разрушенные сооружения, чинили стену, латали водохранилище, и каждый день приносил новую задачу: где-то камень не ложился ровно, где-то вода искала лазейку, где-то тень от скалы мешала расчётам. Но Вера словно рождалась заново в этой суете. Её знания в архитектуре, ландшафте и градостроительстве оказались не просто полезными — они были словно ключом, который подходил к замку этой крепости. Она указывала, где поставить подпорку, как перераспределить нагрузку, как направить воду, чтобы она не размывала берег, а служила делу.
И на время она забылась. Не вспоминала ни о туманных обрывках прошлого, ни о колючей обиде на Данмира, ни о тени Юлинки, которая, казалось, скользила по коридорам крепости. Просто жила обычной жизнью — насколько обычной может быть жизнь среди молотов, камня и пыли. Помогала в силу своих знаний, чертила схемы на влажной земле, объясняла простыми словами сложные вещи, и получала в награду не золото и не титулы, а искреннюю благодарность — тёплую, живую, без прикрас. В глазах рабочих читалось уважение, в словах мастеров — признание её ума, и от этого в груди становилось светлее, будто кто-то зажигал внутри маленький, но упрямый огонёк.
Данмир держался поодаль, словно они и правда не были знакомы. Изредка они говорили по делу — коротко, сухо, без лишних взглядов. Он кивал, принимал её предложения, если они были разумны, и уходил дальше по своим обязанностям, не задерживаясь ни на мгновение. Ни у кого это не вызывало подозрения: для всех он был командиром, она — Мастером Орудий, временно взявшим на себя заботы о стройке. Но для Веры в этом было что-то болезненное — не крик, а тихий, упрямый укол, который она прятала за очередной схемой или расчётом, будто если она сделает ещё один чертёж, он исчезнет.
По совету Саяны Вера держалась ближе к Эльдару. Не из кокетства, не из расчёта, а потому, что рядом с князем она чувствовала себя в безопасности — не только от Юлинки, но и от самой себя, от порывов, которые могли стоить ей слишком дорого. И компания князя тоже влекла за собой последствия — не те, которых она боялась, а совсем другие.
Незаметно их обоих увлекали беседы о строительстве, ремонте и благоустройстве города. Они спорили о том, как лучше укрепить склон, чтобы дожди не размывали его, обсуждали, где поставить новые дозорные башни, чтобы они не мешали обзору, но и не бросались в глаза врагу. Их разговоры начинались с дела, а заканчивались историями — он рассказывал о старых укреплениях, она вспоминала забытые приёмы, которые где то видела или читала, и эти обрывки знаний вдруг складывались в стройную картину.
Всё чаще они вдвоём обедали или ужинали — не в парадном зале, а где нибудь на краю стройки, сидя на груде досок или на каменной плите, с мисками простой еды, которую приносили рабочие. Всё чаще вдвоём ездили на объекты проверять, как шёл ремонт: она следила за точностью кладки, он — за тем, чтобы люди не переутомились и чтобы работа шла без спешки, но и без промедления. В этих поездках было что то почти домашнее — не в смысле уюта, а в смысле доверия, которое рождается не от слов, а от совместных усилий, от того, как два человека смотрят на одну и ту же трещину в стене и видят в ней не просто изъян, а задачу, которую можно решить.
Их развивающиеся отношения не могли остаться незамеченными ни окружением князя, ни горожанами. Кто то шептал, кто то кивал с одобрением, кто то хмурился, не понимая, как простая мастерица может стоять рядом с князем и говорить с ним на равных. Но в этих взглядах не было злобы — скорее любопытство, смешанное с уважением. Люди видели, как она работает, как не боится испачкать руки, как думает наперёд, и это заставляло их относиться к ней иначе.
А Вера, глядя на то, как стена становится крепче, как водохранилище перестаёт терять воду, как город понемногу оживает, чувствовала, что впервые за долгое время у неё есть место, где она нужна. Не как украшение, не как тень, не как случайный попутчик, а как человек, без которого эта крепость будет чуть слабее. И пусть впереди ждали новые бури — сейчас, среди пыли, камня и простых радостей, она могла дышать свободно.
Как-то утром Вера шла через двор в кухню — хотелось просто спокойно позавтракать, вдохнуть запах свежего хлеба и на мгновение забыть про чертежи, расчёты и бесконечные списки материалов. Но шаг её сам собой замедлился, а потом и вовсе замер у колодца.
Данмир тренировался с мечами. Босой, только в штанах, он оттачивал движения — и это походило не на тренировку, а на танец ангела смерти: быстрые, точные, выверенные до миллиметра взмахи, слаженная работа двух рук, будто мечи были продолжением его воли. Тело его само было орудием — выточенным в боях, закалённым болью и победами, покрытым шрамами, каждый из которых рассказывал свою историю. Вера непроизвольно задержала дыхание, засмотревшись, и время будто растворилось в звоне стали.
К нему подошёл Эльдар, и Дан подал ему свой меч.
— Ты уже окреп? — спросил Дан, чуть склонив голову.
— Проверим заодно и твои раны, — усмехнулся князь, принимая оружие.
Они встали друг напротив друга, приняв стойку для боя. Дан завёл левую руку за спину и взялся за ремень — и тут же начался бой. Это было невероятно красиво: не грубая сила, а отточенная хореография смерти. Вера забыла и про завтрак, и про осторожность. Стояла посреди двора, не в силах оторвать взгляд от их слаженных движений — нападений, защиты, отходов, уклонений, атак. Звон мечей гипнотизировал, сливался с ритмом её сердца, которое билось, как барабан, отбивая такт схватки.
К ней подошёл Мирослав. Тоже постоял, посмотрел на парней, но для него это было привычным зрелищем — скорее каждодневной рутиной, чем чудом.
— Нравится? — тихо спросил он.
— Это невероятно, — прошептала Вера, не сводя глаз с бойцов.
— Приходи в гарнизон на тренировки, посмотришь, научишься защите.
— А почему Данмир руку за спиной держит? Это же не даёт ему возможности защищаться, как Эльдару. Так нечестно.
Мирослав ухмыльнулся, в глазах его мелькнули весёлые искорки.
— Инстинкты быстрее разума. Чтобы Дану биться двумя руками, нужны два соперника.
— Он настолько хорош?
— Он хорош, — подтвердил Мирослав, и в этом «хорош» слышалось не просто признание мастерства, а уважение, выкованное годами совместных боёв. — Князь очень техничный, посмотри на его скорость и технику — у меня глаза отстают от движений.
Но спустя пару минут Дан молниеносным движением свалил Эльдара с ног и приставил меч к его горлу. Князь признал поражение и, усмехнувшись, принял руку помощи, чтобы подняться.
— Ух ты… — выдохнула Вера, будто только сейчас вспомнила, что нужно дышать. — Это было впечатляюще.
Мирослав лукаво взглянул на неё, ухмыльнулся и вышел перед Данмиром, доставая свой меч.
— Серьёзно? — Дан не собирался соревноваться с самым младшим из них. Он сам тренировал и учил бою Мирослава, и биться с ним не хотел.
Но Мирослав твёрдо встал в стойку.
— Ребята! Вали Демона! — заорал он, и отовсюду во двор побежали солдаты с мечами наголо.
Они окружили Данмира плотным кольцом, и поддаваться никто не хотел. Видно, у них был давний спор или пари: кто сможет победить Демона, тот получит весь выигрыш.
— Ладно, — согласился Данмир. Поддев носком меч, которым сражался князь, он подбросил его вверх и ловко схватил левой рукой.
Эльдар не стал вмешиваться и отошёл к Вере.
— На кого поставишь? — с лёгкой насмешливой улыбкой спросил он.
— Ну, я ж не глупая, — уклончиво ответила Вера, чуть приподняв уголки губ, и в этой улыбке было столько девичьего лукавства, что даже хмурое утро вдруг показалось светлее.
То, что происходило дальше, было ещё более впечатляющей схваткой. Скорость движений, точность выверенных ударов — так, чтобы не навредить, но и не дать пощады, — были бесподобны. Солдаты отлетали один за другим — побитые, обезоруженные, но не обиженные, а скорее восхищённые. Очередная попытка победить Данмира закончилась всеобщим поражением уже через десять минут. Разочарованные и побитые, они разошлись, ворча на «колдовские способности» Демона, но в их ворчании слышалась не злоба, а гордость за своего командира.
Данмир подошёл к князю и Вере. Схватил ведро с водой, стоявшее на краю колодца, и вылил на себя сверху. Вода стекала по его плечам, по груди, по лицу, смывая пот и пыль, и он резким движением смахнул капли с волос и щёк.
Эльдар украдкой, с любопытством наблюдал за Данмиром и Верой — за их словами, взглядами, едва уловимыми жестами. Было занятно со стороны наблюдать, как два человека, которые нравятся друг другу, старательно прячут свои чувства — от себя, от других, от всего мира, будто стыдятся этой слабости, которая на самом деле была силой.
— Сегодня вечером будет пир, — напомнил Эльдар, голос его звучал спокойно, но в нём чувствовалось предвкушение. — Ремонтные работы идут хорошо, людям нужно немного отдохнуть и отпраздновать победу. От Старых городов пришла провизия в знак победы. На центральной площади крепости я распорядился устроить пир для всех желающих. Приглашаю вас обоих.
— Пир? — глаза Веры загорелись, в них вспыхнули искорки радости, чистые и яркие, как пламя свечи на ветру. Она аж, сжала кулачки в предвкушении. — Мясо, выпивка и танцы?
— Мясо, выпивка и танцы, — кивнул Эльдар. Особенно, — он чуть наклонился и поправил у неё сбившийся на лицо локон, аккуратно заправив его за ушко. — Я буду ждать тебя. Ты же умеешь танцевать?
Сделано это было намеренно — лёгкий, почти невинный жест, но в нём читался вызов. Эльдар хотел разжечь ревность в холодном сердце Данмира, и тот расценил этот жест как измену. Его лицо на мгновение окаменело, в глазах мелькнула тень, которую он тут же спрятал, но Вера успела её заметить — и на секунду ей стало не по себе, будто она нечаянно задела что-то очень хрупкое и важное.
Не думала Вера, что одеться на пир будет настолько хлопотно. Казалось бы — просто выбрать наряд, накинуть украшения, улыбнуться и войти в зал, будто она делает это каждый день. Но пальцы путались в застёжках, взгляд скользил по ткани, не задерживаясь ни на одном оттенке, а сердце билось где то у самого горла, мешая даже спокойно вдохнуть.
Саяна предложила ей несколько платьев — одно пышнее, другое изящнее, третье с тонкой вышивкой, будто сотканной из лунного света. К каждому шли украшения: серьги, броши, ленты для волос. Но всё как то было не так. То казалось слишком нарядным, будто она хотела кого то поразить, то слишком простым, будто пыталась спрятаться. А ещё эти ленты… Они цеплялись за всё подряд, путались в пальцах, и Вера в сердцах отбрасывала их, чувствуя себя неуклюжей, словно впервые держала в руках не чертёж и не меч, а невесомую ткань.
Было слишком волнительно. И это сбивало с толку больше всего. Ведь чего волноваться? Она постоянно бывала на официальных приёмах престижных фирм, запросто ходила на частные вечеринки, где за одним столом собирались люди, привыкшие к роскоши и умевшие держаться так, будто весь мир им обязан. Там она не терялась, не краснела от случайного взгляда, не подбирала слова, будто выученные наизусть. Она знала правила этой игры и уверенно по ним шла.
Но здесь всё было иначе. Здесь не нужно было никому ничего доказывать, не нужно было казаться кем то другим, и именно от этой свободы Вера терялась. Здесь её ценили не за умение держаться, не за безупречные манеры, а за то, кем она была: за её знания, за твёрдость, за руки, которые не боялись испачкаться в глине и пыли. И вдруг оказалось, что быть собой — гораздо страшнее, чем играть роль.
— Может, вот это? — Саяна осторожно развернула перед ней платье глубокого винного цвета. Ткань переливалась при каждом движении, будто в ней прятались отблески. — Оно будто создано для тебя.
Вера провела ладонью по гладкой материи, ощущая, как холод ткани сменяется теплом её пальцев. В этом платье не было кричащей роскоши, но в нём чувствовалась сила — спокойная, уверенная, как у старого дуба, который не гнётся под ветром.
— Знаешь, — тихо сказала Вера, чуть улыбнувшись, — я ведь раньше думала, что волнение — это когда боишься ошибиться. А сейчас понимаю: оно приходит, когда боишься, что всё получится. Что этот вечер будет настоящим. Что я смогу просто быть здесь, среди этих людей, и радоваться.
Саяна мягко улыбнулась в ответ и принялась помогать застёгивать крючки, тихо рассказывая про узоры на ткани, про то, как их вышивали в дальних деревнях, про каждую деталь, которая делала платье не просто одеждой, а чем то большим — почти талисманом.
И постепенно смятение стало отступать. Не исчезало совсем, но укладывалось куда то глубже, уступая место предвкушению. Вера посмотрела на своё отражение в тусклом зеркале: в нём была не та девушка, что привыкла прятаться за безупречными масками, а другая — та, что строила стены, спасала людей и не боялась смотреть правде в глаза. И эта девушка, казалось, наконец то была на своём месте.
Саяна ловко заплела и уложила волосы Веры, будто творила не причёску, а узор из шёлка и света. Шпильки с бусинками и крошечными цветочками мягко вплетались в локоны, удерживая их в изящной форме, а несколько прядей волнами спускались вниз, обрамляя лицо и придавая ему особую нежность. Потом она чуть подкрасила Вере глаза, едва припудрила щёки, тронула губы тёплым оттенком — так, чтобы не скрыть её естественность, а лишь подчеркнуть её.
В итоге остановились на тёмно винном платье — простом, но удивительно уместном. Тёплая шерсть мягко облегала фигуру, кружево по краю рукавов и подола добавляло платью лёгкости, а привычный утеплённый жилет делал наряд не только нарядным, но и по домашнему уютным.
— Вы очень красивая! — прощебетала Саяна, довольно оглядывая свою работу, и в её голосе звучала искренняя радость, будто она сама сотворила маленькое чудо.
Вера чуть наклонила голову, рассматривая своё отражение, и вдруг спохватилась:
— Так, а ты почему не накрасилась и без причёски?
— Госпожа, я… — Саяна слегка поёжилась, будто ей было неловко даже думать о себе в такой момент.
— Не упрямься, — Вера мягко, но настойчиво усадила девушку на своё место перед зеркалом. И тут она вдруг поняла, что ничего толком не знает про Саяну. Та всюду следовала за ней тенью, выполняла просьбы, помогала во всём, будто сама растворилась в чужих заботах, оставив собственные где то позади. — Сколько тебе лет?
— Почти двадцать, — тихо ответила Саяна, опустив глаза.
Вера взяла серьги висюльки с камушками и приложила их к ушам девушки, будто примеряла не украшения, а новую судьбу.
— Вот эти тебе подойдут, — улыбнулась она. — Ты в крепости всегда жила? Где твоя семья?
Саяна вздохнула, и этот вздох был не грустным, а скорее привычным — как будто боль, однажды пронзившая сердце, со временем стала частью её самой.
— Моя семья жила в деревне за стеной. Пятнадцать лет назад, когда была война, моя семья погибла. Выживших солдаты привели сюда. Здесь много сирот. Эльдар всем даёт кров и работу. Раньше моими обязанностями была уборка покоев князя и генералов. Когда пришли вы, меня попросили помогать вам. Если вас я чем то не устраиваю, скажите, но не гоните… Мне очень нравится быть с вами.
Саяна была готова броситься к Вере в ноги, моля о прощении за любую оплошность, за каждое неловкое слово, за то, что вообще посмела оказаться рядом.
— Прекрати, — Вера шагнула вперёд и мягко положила ладонь на её плечо, удерживая на месте, не давая склониться в унижении. — Ты мне тут очень помогаешь. И я очень рада твоему обществу.
Слова прозвучали просто, без пафоса, но именно в этой простоте и была их сила. Саяна подняла глаза, и в них мелькнуло что то похожее на облегчение, смешанное с благодарностью. Она будто впервые позволила себе поверить, что её присутствие — не обязанность, а ценность.
— Давай теперь и тебя причешем, — решительно сказала Вера, беря гребень. — Сегодня праздник. Пусть хоть один вечер будет не про обязанности, а про то, что мы просто живые девушки, которым хочется немного красоты и радости.
И пока пальцы Веры осторожно укладывали локоны Саяны, пока они подбирали ленты и шпильки, между ними будто протянулась тонкая, но прочная нить — не госпожи и служанки, а двух людей, которым вдруг стало важно видеть друг в друге не роли, а живых, настоящих, со своими страхами и мечтами.
________________
На площади уже вовсю бушевал пир, залитый светом высоких гирлянд фонарей. Их тёплый свет сплетался с отблесками костров, превращая ночь в живое золото. Всё сверкало и переливалось: яркие флажки трепетали на ветру, ленты струились, будто разноцветные ручьи, а в воздухе витал сам дух праздника — лёгкий, пьянящий, неукротимый.
На импровизированной сцене музыканты отбивали ритм, от которого хотелось двигаться даже тем, кто никогда не считал себя танцором. Танцующие сливались в едином вихре — кружились, смеялись, подбрасывали вверх ленты, и казалось, что сама площадь дышит в такт этой музыке. Аромат жареных на кострах поросят и баранов смешивался с пряным запахом сладостей, а столы, накрытые прямо на брусчатке, ломились от угощений: румяные пироги, золотистые лепёшки, миски с тушёными овощами и мясом, горы фруктов. Вино лилось рекой, и в каждом бокале отражались огни фонарей, словно крошечные звёзды.
Горожане, от мала до велика, заполонили площадь. Дети носились между лотками, взрослые вели оживлённые разговоры, ремесленники гордо выставляли свои лучшие творения — от резных шкатулок до узорчатых платков. Повсюду были разложены лотки с диковинными сладостями, игрушками и украшениями. И что самое удивительное — всё раздавалось даром! От витиеватых леденцов, отлитых в форме цветов и птиц, до изысканных украшений с тонкой чеканкой — всё было частью грандиозного угощения, щедрого подарка крепости самой себе в честь победы и восстановления.
— Какая красота! — восторженно пролепетала Вера, с головой окунаясь в гущу народного веселья. Ей хотелось всё увидеть, всё потрогать, всё попробовать, впитать в себя каждую деталь этого удивительного мира, который вдруг открылся ей с новой стороны — не как поле битвы и не как череда задач, а как место, где люди умеют радоваться.
— Мастер Орудий! — вдруг услышала она, проходя мимо лотка с затейливыми леденцами. Вера остановилась и обернулась. Торговец, румяный и весёлый, явно знал, кто она. Он протянул ей большой леденец на палочке, выполненный в виде пышной хризантемы, каждая грань которой переливалась в свете огней.
— Это для вас, попробуйте, госпожа. Понравится — приходите в мою лавку.
— Спасибо, — приняла она сладость, и в этом «спасибо» было столько искренней благодарности, что лицо торговца расплылось в широкой улыбке. — Я обязательно зайду.
Второй леденец он протянул Саяне.
— Надо найти Эльдара, — тихо пояснила Саяна, чуть наклонившись к Вере. — Обязательно выразить ему почтение.
— А где он? — Вера огляделась, но море людей, огней и движения размывало очертания, превращая знакомых в тени, а тени — в незнакомцев.
Поворачиваясь, Вера случайно столкнулась с Данмиром. Случайность? Как бы не так. В этом столкновении чувствовался расчёт — точный, выверенный, как удар меча: ни на миг раньше, ни на миг позже. Он, словно преследователь, выслеживал её в толпе и выбрал идеальный момент: всеобщее внимание было приковано к соседнему лотку, откуда с грохотом запускали хлопушки, рассыпая в воздухе искры, похожие на звёздную пыль. Яркие вспышки на секунду заливали площадь светом, а потом снова уступали место сумраку, и в этих резких переходах от света к тьме всё казалось нереальным, будто они двигались не по настоящей площади, а по сцене, где каждый жест был заранее продуман.
Он сжал её руку — не грубо, но крепко, будто боялся, что она исчезнет, стоит ему ослабить хватку, — и прошептал только ей, так тихо, что слова не долетели ни до чьих ушей:
— Хотел увидеть тебя.
От неожиданности Вера чуть не потеряла равновесие, но Данмир тут же подхватил её за талию, удержал, прижал к себе на мгновение — ровно настолько, чтобы она успела почувствовать тепло его руки сквозь плотную ткань жилета, тяжесть его плеча, знакомый, едва уловимый запах, который теперь казался ей родным.
Она замерла, прижавшись к нему, и на секунду весь мир сузился до этого прикосновения — до ровного, сильного биения его сердца под ладонью, до шероховатости грубой ткани, до тихого выдоха, коснувшегося её волос. А потом он чуть отстранился, но не выпустил её совсем — лишь перехватил крепче, чтобы убедиться, что она твёрдо стоит на ногах. В его глазах мелькнуло что-то острое, тревожное — будто он боялся, что, отпусти он её хоть на миг, она снова ускользнёт, растворится в сумерках, как сон.
— Я скучаю по тебе, — прошептал он без пафоса и красивых оборотов — только голая, обжигающая правда, от которой у Веры перехватило дыхание. В них не было ни оправданий, ни объяснений, почему он держался так холодно в зале, ни обещаний, что теперь всё будет иначе. Только это: «я скучаю». И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло и снова ожило.
Саяна, мгновенно сориентировавшись, встала так, чтобы никто не заметил, насколько близко он подошёл к госпоже. Её движения были быстрыми, но незаметными — как у человека, который привык прикрывать чужие слабости, не привлекая к ним внимания. Она ловко заслонила Веру краем своего плаща, сделала вид, что поправляет складки, а сама тем временем оценивала, не следит ли кто-то за ними, не скользнул ли чей-то взгляд в их сторону.
— Я тоже скучаю, — внезапно призналась Вера, утопая в его тёмных глазах. В этот момент её сердце замерло, а вместе с ним будто остановился и весь мир вокруг. Исчезли музыка, крики, смех, хлопушки — остались только они вдвоём, как тогда, в той хижине у скалы, где время текло иначе, а тишина была громче любых слов. Там не было титулов, не было врагов и союзников, не было Юлинки с её баночками и зельями. Там был просто человек, которому она шептала: «Только живи».
Как только последние искры фейерверка погасли, а хлопушки замолчали, Данмир отступил, растворился в толпе, оставив после себя лишь лёгкое прикосновение на талии и эхо шёпота, которое ещё долго звучало в ушах Веры. Он ушёл так же бесшумно, как и появился, будто и не существовал вовсе, а всё случившееся было лишь игрой света и теней.
— Госпожа, — Саяна осторожно, но настойчиво ухватила онемевшую Веру за руку. — Госпожа, нам лучше уйти к Эльдару.
Она потянула её в самую гущу праздника, к центру площади, туда, где свет был ярче, а голоса — громче, оставляя позади момент, который, казалось, мог продлиться вечность, но растворился так же быстро, как искры в ночном воздухе.
Вера позволила себя увести, но не могла стереть с лица лёгкую, почти незаметную улыбку — ту самую, которая появляется, когда сердце знает, что что-то важное всё-таки произошло, даже если никто этого не видел. Она не смотрела назад, не пыталась отыскать его в толпе: сейчас важнее было не потерять себя в этом шуме, не дать чужой зависти или чужой власти стереть то хрупкое тепло, которое он успел ей вернуть.
«Я тоже скучаю», — снова прошептала она про себя, и эти слова, сказанные вслух, уже не казались ей ошибкой. Пусть это будет её маленьким секретом, её тихой правдой, которую она сохранит, как прячут под одеждой тёплый камень, согревающий в холодную ночь.
Площадь продолжала гудеть, смеяться, праздновать, будто ничего особенного не случилось. Но для Веры этот вечер уже изменился. И даже если завтра всё снова станет строгим, расчерченным на «своих» и «чужих», на «можно» и «нельзя», сейчас она знала: между ней и Данмиром протянулась ниточка, которую не так-то просто оборвать.
Эльдар восседал за столами бок о бок с генералами, без всякого намёка на княжескую дистанцию или самолюбование. Он был своим среди своих — просто человеком, который празднует победу вместе с теми, кто её добыл. С улыбкой принимал поздравления, хлопал по плечам мастеров, обнимал ветеранов, делил радость победы и всякий раз напоминал: это не его триумф, а их общий, народный, выстраданный, выкованный в огне и бетоне. И в глазах горожан, что подходили к нему один за другим, светилась искренняя, безграничная преданность — та неподдельная привязанность, которую нельзя ни купить, ни приказать, ни сыграть. Она витала в воздухе, густая и тёплая, как запах жареного мяса, и делала атмосферу поистине живой.
Когда Вера и Саяна вошли, Данмир уже был за столом. А рядом с ним, словно нежный цветок, искусно пущенный корнями в чужую почву, сидела Юлинка — тихая, улыбчивая, с мягким взглядом, который не обманывал Веру ни на мгновение. Эта женщина была красива той сдержанной, целительной красотой, что располагает к себе с первого взгляда, и оттого — тем более опасной. Вера отвела глаза и сделала глубокий вдох, будто перед прыжком в холодную воду.
— Мастер! — Эльдар, ослеплённый её появлением, ринулся ей навстречу, чуть ли не скинув по пути кубок. — Сегодня ты подобна звездам на небе! Сияешь и манишь!
Он схватил Веру за руки, сжимая её пальцы, и в его прикосновении не было ни княжеской сдержанности, ни холодного расчёта — только тёплая, почти мальчишеская радость. Глаза его уже искрились озорством после зажигательных танцев с юными прелестницами, а добрых полдюжины тостов сделали настроение поистине задорным и слегка хмельным. Он был сейчас не князем, а просто счастливым человеком, которому есть чему радоваться и кого — радовать.
За столами разнёсся дружный рев: тост за Мастера Орудий! Голоса слились в один гулкий, могучий клич, от которого по спине пробежала волна мурашек. Князь с улыбкой усадил Веру рядом с собой, а Саяну, словно драгоценный алмаз, отправил к Мирославу. Ровесники, они тут же нашли общий язык: Мирка, ничуть не смущаясь, проявил чудеса гостеприимства — подвинул ей тарелку, наложил отборного мяса, налил терпкого вина и затараторил так, что Саяна раскраснелась и начала смеяться, впервые за весь вечер забыв о своей роли тени.
— Как тебе пир? — поинтересовался Эльдар, с щедростью наливая Вере вина в кубок, будто не вино лил, а делился собственной радостью.
— Я и представить не могла, что всё будет настолько красиво и весело, — призналась Вера, её голос звучал тепло, искренне, без тени притворства. Она огляделась: фонари, флажки, смеющиеся лица, музыка — всё это напоминало ей те далёкие корпоративные вечеринки, но здесь не было ни фальши, ни натянутых улыбок. Здесь радость была настоящей, выстраданной, заслуженной.
— Погоди, дорогая, это лишь разогрев! — рассмеялся Эльдар, и смех его был таким заразительным, что Вера невольно улыбнулась.
Такого Эльдара она ещё не видела. Народ буквально боготворил его, и это было неудивительно. В правлении он был строг и справедлив, в битвах — отважен и умён, а в застольях — душа компании, тёплый, щедрый, готовый выслушать каждого. Любой горожанин, от мала до велика, будь он хоть трижды бедняк или богач, мог подойти к нему, чтобы поговорить по душам, разделить радость или горе, и это было бесценно. Он был для них и грозным богом войны, и милостивым посланником мира, их братом и отцом — и каждое из этих лиц было настоящим.
Эльдар вложил ей в руку кубок, взял свой и вдруг стал серьёзным. Смех, озорство, хмель — всё отступило, словно отлив, отхлынувший от берега, оставив после себя только тишину и обнажённое, влажное дно. Он собрался с духом, будто готовился сказать не тост, а клятву.
— Я благодарен небесам, что они услышали наши молитвы и послали тебя, чтобы помочь нам защитить нашу крепость, — произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как камень в прозрачную воду, расходясь кругами.
Произнеся эти слова, он замер, боялся спугнуть нежную бабочку, и с замиранием сердца ожидал её реакции. В его глазах, только что искрившихся озорством, теперь горел совсем другой огонь — тревожный, ранимый, почти беззащитный.
— Мой князь, — выдохнула Вера, и голос её дрогнул, но не от страха, а оттого, что слова были слишком маленькими для того чувства, которое она пыталась в них уложить. — Мой вклад ничтожен. Вы — мудрый правитель, и вся оборона крепости — это ваша заслуга и заслуга вашего народа.
Он предостерегающе поднял палец, не желая слушать её скромных речей.
— Но я бы никогда не осмелился взорвать водохранилище, — напомнил он, и в его голосе прозвучало то особое восхищение, которое испытывают смелые люди перед тем, кто оказался смелее их.
— Я тогда, признаюсь, сама не очень здраво понимала, что делаю, — созналась Вера, и усмешка её была виноватой, но без ложной скромности — только честность человека, который знает, что ему повезло.
— Когда я услышал взрыв и увидел, как вода ринулась вниз, я подумал: «Всё, нам конец!» — Эльдар чуть откинулся назад, и в его глазах мелькнула тень того давнего ужаса, мгновенного, ослепительного, как вспышка молнии. — Но вода пошла ровно так, как ты и предсказывала, и смыла почти всё войско Нагорья.
Он затаил дыхание, а затем с трепетом добавил:
— И мы победили!
Эти два слова — «мы победили» — прозвучали не как констатация факта, а как молитва, которую наконец то услышали. Эльдар стукнулся кубком с Верой, и звон стекла растворился в шуме праздника, став частью общего торжества.
— За тебя!
Внезапно всеобщее хмельное настроение накрыло Веру без остатка, словно тёплая волна, что поднимается от земли и обволакивает всё вокруг. Она словно тонула в серых глазах Эльдара, переполненных искренними чувствами — в них сейчас не было ни тяжести власти, ни холодной расчётливости, только живой, горячий свет, который манил и пугал одновременно.
Понятное дело, что завтра она ничего подобного не увидит. Завтра Эльдар примет свой привычный вид князя: голос станет твёрже, осанка — прямее, а горожане будут склоняться в почтительном поклоне, а не брататься с ним у костров. Но пусть это будет потом. Сейчас он был невероятен — открытый, шумный, настоящий. И Вера была околдована этим обаянием, будто кто то снял с него невидимую броню, и под ней оказалось не холодное железо, а живое, горячее сердце.
Они выпили. Эльдар тут же наполнил кубки снова. Горожане заорали тост за славу князя, и он, не раздумывая, выпил вместе с ними, потом снова наполнил себе. Вера поймала его взгляд — и в нём мелькнуло озорство, смешанное с пониманием её беспокойства. Она и правда была встревожена: слишком быстро он поглощал вино, слишком легко смеялся, будто хотел раствориться в этом веселье до последней капли.
Он хохотнул, заметив её тревогу, и, не говоря ни слова, отставил от неё кувшин с вином. Потом налил ей из своего и предложил:
— Попробуй. Сравни.
Вера осторожно понюхала напиток, потом пригубила. Это было совсем не то, что пили остальные на пиру. Вино тоже было виноградным, отменного качества, но удивительно лёгким — будто в нём оставили только аромат и вкус, а всю тяжесть убрали. Такое можно пить хоть бочками — опьянение вряд ли наступит.
Теперь она поняла, почему Эльдару и некоторым другим подавали кувшины с красной каймой по горлышку, а остальным — с синей. Возле Елизара, Данмира, Мирослава и ещё нескольких военачальников крепости тоже стояли такие кувшины.
Умно! Кто то всегда оставался на страже даже в разгар всеобщего веселья, не вызывая ни подозрений, ни недовольства. Это был не обман, а забота — о крепости, о людях, о самом празднике, который мог обернуться бедой, если бы все разом потеряли бдительность.
Эльдар склонился к ней и прошептал так тихо, что его слова не унесло бы даже самое лёгкое дуновение ветра:
— Нехорошо правителю выглядеть пьяным и дурным на глазах своего народа.
— Вы очень мудры, мой господин, — тихо ответила Вера, выпив ещё немного этого лёгкого вина. И вдруг она почувствовала себя не просто гостьей на чужом празднике, а частью великого замысла — того самого, что держал крепость на своих плечах, даже когда казалось, что все просто веселятся.
— А теперь давай без похвалы и заискиваний, — Эльдар чуть нахмурился, но тут же снова улыбнулся, и эта улыбка была тёплой, как свет фонаря в тёмном переулке. — Сегодня пир. Сегодня можно просто быть. Можно смеяться, можно говорить глупости, можно не думать о том, кто ты и что должен.
И Вера кивнула, чувствуя, как тревога потихоньку отпускает её, уступая место чему то новому — лёгкости, которая приходит, когда рядом есть тот, кто знает, как держать равновесие, и готов на мгновение поделиться этим умением с тобой.
Застолье вновь вернулось к князю — горожане поднялись с кубками, кто то выкрикивал его имя, кто то бил в стол кулаком, и этот гул сливался в единый, мощный грохот, от которого дрожали чарки на столах. Эльдар встал, поднял свой кубок, и на мгновение воцарилась та особая тишина, которая бывает только перед тостом человека, которого по настоящему любят. Вера смотрела на него с восторгом — как он держался, как говорил, не возвышаясь, не давя, а словно стоял рядом, плечом к плечу, с каждым, кто собрался на этой площади. И горожане отвечали ему тем же — их обожание было искренним, грубоватым, без подобострастия, как любовь не подданных, а большой, повздорившей, но верной семьи.
Он вернулся на стул и взглянул на Веру.
— Я тоже выпью за тебя, — сказала она и осушила кубок до последней капли, будто хотела вместе с вином проглотить всё, что чувствовала в этот момент. — Я восхищаюсь тобой. Ты такой невероятный.
Он усмехнулся, взял с блюда виноградину и, не спрашивая, положил ей в рот. Потом ещё одну. И ещё.
— Ты точно пьёшь моё вино? — спросил он, продолжая кормить её, и в его голосе было столько лукавства, что Вера невольно улыбнулась.
Она кивнула, и тут её прорвало. Всё, что копилось внутри — не дни, не недели, а годы, — хлынуло наружу, как вода из прорванной плотины, которую она сама не замечала, пока та не рухнула.
— Я просто счастлива, — начала она, и голос её дрогнул. — Давно меня не переполняли такие настоящие чувства. Я всё время работала, работала, работала. Делала то, что от меня ждали другие, угождала всем, бежала, бежала всё быстрее, не думая о себе. Я словно растворилась и перестала быть собой. Костя… он такой хороший, но я перестала быть собой. Я стала такой, как ему удобней. А здесь я снова могу чувствовать. Понимаешь?
Последнее слово она произнесла почти шёпотом, и в нём было столько мольбы, столько отчаянной, жадной потребности быть услышанной, что Эльдар замер с кубком в руке.
— Костя? — он ловил каждое слово, но это имя зацепило его, как крючок. — Это кто?
— Мой жених, — печально вздохнула Вера, глядя, как он медленно наполняет её кубок. И в этом вздохе было всё: и горечь, и вина, и странное, пугающее облегчение от того, что она впервые произнесла это вслух.
— Не переживай, я его убью, — буднично, без тени улыбки, сказал Эльдар, и Вера не сразу поняла, шутит он или нет.
— Зачем? Он и драться то не умеет, — она невольно усмехнулась, но усмешка вышла кривой, болезненной. — Мы вместе так долго, что думала — не смогу жить без него. Но здесь мне впервые за долгие годы хорошо. Я свободна и счастлива.
Она подняла на него глаза, полные тоски и боли, и Эльдар, слушая её, не отвёл взгляда, не улыбнулся, не пошутил. Он просто слушал, и в этом молчании было больше участия, чем в любых словах.
— Я очень хотела бы остаться здесь, — закончила Вера, и в этих словах была не просьба, а признание, вырвавшееся из самого сердца.
— Понимаю, что не могу тебя удержать, — медленно произнёс Эльдар, и голос его стал тише, серьёзнее, будто он взвешивал каждое слово. — Но я готов сделать всё, что пожелаешь, чтобы ты осталась подле меня и поделилась своими знаниями.
— Для меня честь служить вам, — ответила Вера, и это прозвучало привычно, ровно, как отрепетированная фраза, за которую она тут же мысленно себя упрекнула.
— Служить? — его глаза заблестели, и в этом блеске мелькнуло что то хищное, тёплое, опасное — словно в глубине зрачков вспыхнул отсвет далёкого, дикого костра. Он облизнул губы, быстро скосился по сторонам — не видит ли кто, — и, приблизившись, прошептал ей на ухо так, что его дыхание коснулось кожи, оставив на ней едва уловимый след, будто лёгкий ожог:
— Служи мне сегодня. Я сделаю всё, что пожелаешь, моя госпожа.
Вера залилась стыдливым румянцем — жарким, нестерпимым, он прокатился волной от кончиков ушей до ключиц, обжигая кожу. Его слова были так откровенны и внезапны, что застали её врасплох, выбили из рук всё то хрупкое самообладание, которое она старательно строила весь вечер, словно возводила тонкую, непрочную стену из стекла. Она взглянула ему в глаза, пытаясь собраться, найти хоть одно верное слово, но мысли путались, тонули в сладком дурмане вина и в его пристальном взгляде, затягивавшем, как тёмная, глубокая вода.
— Эльдар, я…
— Ты назвала меня по имени, — прошептал он, и в этом шёпоте звучало столько тихого, жадного торжества, будто она только что отдала ему нечто гораздо большее, чем просто слово, — будто вручила ему ключ от самой сокровенной тайны.
Но тут всеобщая волна голосов вновь загорланила тосты за князя, звон кубков и радостные выкрики обрушились на зал, как внезапный ливень. Эльдар отвлёкся, привычно надевая маску гостеприимного хозяина: принимал поздравления, поднимал кубок, улыбался, сверкая глазами, и на мгновение Вера осталась одна — наедине с бешено колотящимся сердцем, с дрожью, ещё не успевшей улечься, и с ощущением, будто только что переступила невидимую черту, за которой всё уже не будет как прежде.
Она повернула голову — и встретила взгляд Данмира. Вот что зудело у неё на затылке всё это время, вот что царапало изнутри, как заноза, которую не видно, но чувствуешь каждым движением. Он сверлил её злобным взглядом, полным ядовитой, ревнивой ярости, и в этом взгляде не осталось и следа того Дана, который шептал ей «я скучаю по тебе» в толпе. Рядом с ним сидела Юлинка, и она тоже пылала — не ревностью даже, а ненавистью, густой и ядовитой, как отвар из горьких трав, который она умела варить лучше кого бы то ни было. Оба смотрели на Веру так, будто она была не человеком, а угрозой, которую нужно уничтожить.
Вера выпила вина. Пусть подавятся. Сегодня она намерена отлично провести время в прекрасной компании, и никто не украдет у неё этот вечер.
Закончив со всеми поздравлениями, Эльдар вновь сел рядом с Верой. Был он уже чуть румянее, чуть громче, но глаза оставались ясными, и Вера снова подумала: как ловко он умеет казаться другим, оставаясь собой.
— Ты так прекрасна сегодня, моя госпожа, — выдохнул он, вновь наливая ей кубок, и в этих словах не было хмельной развязности, только тихое, трезвое восхищение. – Я пекарен твоим умом и силой воли, - он задержал на ней взгляд, - я хочу, чтобы ты осталась со мной.
— Эльдар, я…
— Тсс… — он приложил палец к её губам, прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по телу прошла волна мурашек, будто кто-то рассыпал по коже ледяные искры. Он задержал палец на мгновение, будто отвлёкся от собственных мыслей, почувствовал тепло её губ, провёл по ним медленно, едва ощутимо — так, словно пытался запомнить этот миг, отчеканить его в памяти, чтобы потом, в самые тёмные часы, возвращаться к нему.
В его глазах бесстыдно читалось желание почувствовать вкус её губ. Желание туманило его захмелевший разум, Эльдар чуть поддался ближе, едва сдерживаясь, — и в этом движении сквозила не просто страсть, а какая-то отчаянная, почти детская надежда, что одно касание сможет остановить время.
— Сегодня пир, — прошептал он. — Ты вольна выбрать, кого пожелаешь…
Эльдар положил большую ладонь ей на затылок — прикосновение не собственническое, а защищающее, словно он хотел прикрыть её от всего мира, от злых взглядов и ядовитых шёпотов, накинуть невидимый плащ, непроницаемый для чужих слов. Он привлёк её к себе, не стыдясь того, что за ними наблюдают. Горожане и так перешёптывались о том, что князь неравнодушен к чужеземке, — они проводили почти всё свободное время вместе, и каждый в крепости уже заметил. А после сегодняшнего пира заговорит даже ленивый и немой — о недвусмысленном поведении князя и чужеземки, о том, как он не сводил с неё глаз, будто она — единственный свет в этом переполненном людьми зале.
— Останься подле меня сегодня, — прошептал он ей на ухо, и в шёпоте, несмотря на всю откровенность предыдущих слов, звучала не дерзость, а просьба — тихая, почти уязвимая, будто он на мгновение сбросил тяжёлую броню власти и позволил себе быть просто человеком.
— Если не пожелаешь меня, я не трону. Просто останься рядом.
Вера прекрасно понимала: всё, что Эльдар делал и говорил, имело свой смысл. Каждый жест, каждый тост, каждое прикосновение — не порыв, а ход, выверенный, как движение по карте, которую он изучал лучше кого бы то ни было. И всё же в этом расчёте было что-то настоящее, горячее, что не поддавалось логике и не вписывалось в привычные схемы. Искра, проскакивающая между двумя кусками металла, — неожиданная, яркая, обжигающая.
В его глазах, полных мольбы и страсти, Вера инстинктивно чувствовала глубину его просьбы, прикрытую жаждой обладать Мастера Орудий. В этом взгляде плескался первобытный, почти звериный страх: будто он видел за её спиной надвигающуюся бурю и отчаянно хотел укрыть её, увести как можно дальше от губительного огня — от Данмира, от той роковой силы, что могла сжечь их обоих дотла. От коварства и мстительности Юлин, с неистовой ревностью оберегающей Демона.
Она невольно задержала дыхание, и в этой тишине между ними проскользнуло что то хрупкое, как тонкий лёд над глубокой водой: понимание, что сейчас решается не один миг, а целая судьба. Вера видела, как в нём борются два начала — власть и беспомощность, желание повелевать и готовность пасть на колени, лишь бы уберечь её. И от этой смеси силы и уязвимости у неё сжималось сердце.
— Мой господин, — прошептала Вера, нежно и ласково коснувшись его щеки, утопая в его серых глазах, всецело отдаваясь его власти и оставаясь полностью уверенная в своей безопасности, — как пожелаете.
Голос её прозвучал тихо, но в этой тишине вдруг стало слышно всё: и как замирает сердце, и как воздух становится гуще, будто сам вечер задержал дыхание. Она не отводила взгляда — в нём не было ни вызова, ни покорности, только искреннее принятие: она доверяла ему этот миг, позволяя ему решить, каким он будет.
Краем глаза они видели, как застолье, затаив дыхание, неотрывно следило за князем и Мастером. Кто-то даже перестал жевать, кто-то замер с поднятым кубком, рассчитывая хмельным настроением увидеть их первый поцелуй. За последнее время их отношения были у всех на виду и слуху: пересуды шелестели по крепости тише шагов, но настойчивее ветра, проникая в каждую щель. Даже дети, затаившись у корзин с вкусняшками, округлившими глазенками ждали от них чуда — будто достаточно одного поцелуя, чтобы все беды разом рассеялись, как утренний туман.
Эльдар едва заметно улыбнулся — не широкой, показной улыбкой, а той, что живёт только в уголках глаз и говорит больше любых слов. Он не спешил. Не тянулся за поцелуем, не поддавался давлению любопытных взглядов. Вместо этого он накрыл её руку своей — той самой, в которой чувствовалась тяжесть решений и сила, способная удержать целую крепость.
— Пусть смотрят, — тихо сказал он, чуть наклонившись к ней, так, чтобы слышала только она. — Пусть думают, что видят всё. Но самое важное останется между нами.
Вера чуть склонила голову, будто примеряя эти слова, и в её улыбке мелькнуло облегчение — не от того, что он не поддался на спектакль для толпы, а от того, что рядом оказался человек, который не собирался превращать их преданные чувства в зрелище.
В этот миг для них двоих весь зал будто стал чуть тише, чуть дальше, будто невидимая стена отделила их от чужих ожиданий. И в этом защищённом пространстве можно было просто быть: не оправдываться, не доказывать, не играть роли. Можно было просто сидеть рядом и знать, что ты не один.
А толпа всё ждала. Кто-то разочарованно вздыхал, кто-то шептал: «Ну вот, опять ничего», а кто-то, наоборот, кивал с уважением — мол, князь умеет держать лицо. Но ни один из них не видел того, что было по-настоящему важно: как Вера чуть крепче сжала его пальцы, как Эльдар едва заметно кивнул, будто говоря: «Все хорошо, не бойся».
Эльдар оказался отменным ухажёром — не из тех, кто рассыпается в громких комплиментах и пустых обещаниях, а из тех, кто доказывает внимание делом. Он подливал вино, рассказывал истории так, что в них оживали целые миры: то хотелось хохотать до слёз, то замирать, затаив дыхание. Поднимал тосты так, что даже самые суровые солдаты, привыкшие к жёстким приказам и кровавым битвам, расплывались в улыбках, забывая на миг о тяжести мечей. Накладывал на её тарелку лакомые куски, лучшие угощения, и всякий раз настаивал, чтобы она попробовала именно то, что он выбрал, — будто в этом куске заключался особый смысл.
Напряжение, тонкой ледяной коркой сковывавшее плечи, растаяло без следа. Вера просто наслаждалась: едой, вином, весельем, этой редкой возможностью не думать о чертежах и расчётах, не взвешивать каждое слово, не искать подвох в каждом взгляде. Рядом с Эльдаром мир становился проще и ярче, как будто кто-то повернул ручку, прибавив света, и тени отступили в дальние углы зала. В этот вечер она позволила себе просто быть — и этого оказалось достаточно.
Вскоре начались танцы. Задорная музыка сама уносила в пляс, и Вера, забыв про всё на свете, повторяла движения, кружилась вместе с остальными, смеялась, когда сбивалась с ритма, и снова бросалась в общий вихрь. В этом танце не было ни рангов, ни титулов — только стук барабанов, топот ног и ощущение, что ты живая, настоящая, здесь и сейчас.
А потом в небо взмыли фейерверки — и площадь ахнула. Разноцветные букеты искр расцветали над головами, рассыпались дождём огней и гасли, уступая место новым. Стоявший рядом Эльдар смотрел на Веру, и в его взгляде был тот самый детский восторг, который люди теряют слишком рано. Разноцветные отсветы ложились на её лицо, играли на ресницах, окрашивали кожу в алый, золотой, изумрудный — и делали её не просто красивой, а какой-то нездешней, словно она сама была частью этого волшебства.
— Ты красивая, — выдохнул он с дрожью в голосе, почти шёпотом, будто боялся спугнуть мгновение. Но Вера даже не услышала: она смотрела вверх, в небо, полное огня, и улыбалась так, будто видела чудо, предназначенное только для неё.
В какой-то момент Вера всё же почувствовала этот взгляд — тяжёлый, тёплый, внимательный. Она обернулась и встретилась глазами с Эльдаром. Вокруг гремели возгласы, небо полыхало огнями, воздух дрожал от восторга, и весь мир будто сжался до одной точки — до них двоих, стоящих посреди этого праздника.
Эльдар осторожно обнял её за талию и притянул чуть ближе. Он тоже был под впечатлением вечера — и от вина, и от того, как легко и свободно всё складывалось, и от самой Веры, которая сегодня казалась ему не просто умной и сильной, а бесконечно хрупкой, как стеклянный цветок.
— Волшебный вечер, — улыбнулась Вера, и улыбка её была светлой, искренней, без тени кокетства.
Он замер на мгновение, потом нерешительно чуть склонился, присматриваясь к её реакции, проверяя, не испугает ли её этот шаг. В этот миг он был прекрасен — как грех, как буря, как всё то, что манит и обжигает. В нём было столько силы и страсти, что хватило бы на десять рыцарей, и всё это сейчас было направлено на неё.
Но…
Эльдар был героем не её романа. И дело было не в том, что он плохой или чужой — совсем наоборот. Он был слишком ярким, слишком большим, слишком правильным, словно высеченным из света и справедливости, но предназначался Эльдар для другой. Для той, кто сможет стоять рядом с ним под этим ослепительным сиянием, не щурясь, не пряча взгляд, разделяя жизнь и судьбу напополам.
Сердце Веры неодолимо влекло к другому - к тому, кто был подобен неистовой буре, но сам же служил от неё укрытием; к тому, кто ничего не просил и ничего не давал. Кто оставался маяком, чей холодный луч во тьме ненастья казался дороже любого солнца, и скалой, о которую вдребезги разбивалась любая надежда на покой. В этом и заключалась его власть — быть одновременно защитой и погибелью. Он даже не заметил, как в мёртвых глубинах его души проросла её тень, отравив навсегда: он больше никогда не сможет сделать вдох без мысли о Вере. А Вера сама тянулась на этот гибельный свет, позволяя его суровому, каменному безмолвию медленно, незаметно, но неумолимо заполнять своим суровым существованием её трепещущее сердце, вытесняя оттуда свет и воздух.
Вера и Эльдар остались честны друг перед другом — пусть и без слов, пусть только взглядами, едва уловимыми движениями, паузами, которые говорили громче любых признаний. И эта честность стала облегчением для обоих: не нужно было притворяться, не нужно было ломать себя, не нужно было делать шаг, который увёл бы их туда, где им не место.
Вера чуть наклонила голову, улыбнулась чуть мягче, чуть теплее — и положила ладонь ему на плечо, не как возлюбленная, а как друг. Эльдар понял этот жест без объяснений: он не отступил, но и не приблизился, просто кивнул, будто принимая её выбор, и снова повернулся к небу, где расцветали новые фейерверки.
И в этот момент, среди огней, музыки и всеобщего веселья, между ними установилось что-то важное — не страсть, не обида, не неловкость, а уважение, смешанное с тихой благодарностью за вечер, который они подарили друг другу.
________________________________________
В те мгновения, когда все в округе с замиранием сердца ждали первого поцелуя князя и Мастера, всё существо Данмира сжалось от ревности — острой, колючей, будто в грудь вонзили кусок льда, и он никак не мог его вытолкнуть. Он сжал кулаки, сдавливая накатывающие, рвущиеся наружу чувства, пытаясь удержать их внутри, спрятать за привычной маской равнодушия. Но спрятать не получалось: ярость, обида и что-то ещё, куда более тёмное и беспомощное, рвались наружу, грозя разорвать его на части.
Эти метания не укрылись от лисьих карамельных глаз Юлин. Она не просто наблюдала — она вела Данмира на невидимом поводке, как сытая, играющая кошка следит за раненым воробьём. Ни единого моргания, ни одной потерянной тени. Уголки её губ дрогнули, складываясь в сырую, звериную ухмылку — торжество падальщика, учуявшего кровь сквозь самую надёжную броню.
Она шагнула в его личное пространство, сократив дистанцию до лезвия ножа, и выдохнула в самое ухо, обжигая мочку пряным, дурманящим жаром:
— Тише, тише… Не погань праздник. Смотри, как они светятся. — И, не дав Данмиру вставить ни слова, вложила в безвольно приоткрытую ладонь тяжёлый кубок. Вино дрогнуло, и алые блики на краю вспыхнули, как капли росы на смертельной паутине. — Пей. Станет легче.
Данмир смотрел на чашу. Это была не чаша с вином. Это была пасть сомкнувшегося капкана. Он чувствовал — нутром, взмокшей от пота спиной, бешеным пульсом в висках — что Юлин щедро сдобрила тёмную жидкость чем-то тягучим, усыпляющим. Возможно, маковый отвар или толчёный лунный корень. По её глазам, по этой сладкой, липкой улыбке он знал её слишком хорошо, чтобы тешить себя иллюзиями.
Но глухая, ревнивая ярость, вскипевшая в нём при виде Веры, была куда опаснее любого яда.
— Не хочу, — глухо бросил он. Голос прозвучал грубо, сорвано, но за этой злобой пряталась глухая, выжженная дотла усталость.
Юлин не отступила. Вместо этого она чуть склонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на притворную заботу — такую искусственную, вымороженную, что от неё сводило скулы.
— А то лопнешь от зависти, — тихо сказала она, почти мурлыча, позволяя ему чувствовать её тепло, её запах ночной фиалки и горького миндаля, её присутствие — привыкающее, обволакивающее, как дым, который проникает в лёгкие, пока ты не замечаешь, как начинаешь задыхаться. — Ты не нужен Мастеру. Спас ее, она отблагодарила, теперь видишь, как она близка к Эльдару? Князь имеет право получить все желаемое, тем более то, что само ложиться ему в руки. Они прекрасная пара.
Юлин снова поднесла кубок к его губам. Настойчиво, но без грубости, с бесконечным, унизительным терпением, будто уговаривала выпить горькое лекарство упрямого, мечущегося в лихорадке ребёнка.
— Пусть жар уйдёт. Пусть мысли станут тише.
Данмир колебался. Не потому, что хотел верить — он не верил ни единому её шелестящему слову. Но она была дьявольски права в одном: внутри всё кипело, превращая рёбра в раскалённую клетку. Если он сейчас не найдёт способ залить этот пожар, он сорвётся.
Схватив кубок, он сделал резкий, отчаянный глоток, вливая в себя отраву так, будто это была ледяная вода в пустыне. Почти не чувствуя вкуса. Вино обожгло горло, но следом растеклось внутри не просто теплом — оно ударило в голову тяжёлым, вязким молотом. На одно благословенное мгновение стало легче, хоть как-то, самым уродливым способом, но взял себя в руки.
Юлин довольно улыбнулась, прищурив свои лисьи глаза. Она думала, что выиграла эту маленькую битву, не заметив, как в темноте под рёбрами Данмира вместо сломленного зверя просыпается другой — ещё более голодный и расчётливый. Её рука, не убирая ладони, слегка коснулась его плеча — лёгким, почти невесомым движением, от которого у Данмира по коже пробежал не просто холодок — мороз, от которого стынет сталь.
— Вот видишь, — прошептала она, и в голосе её звенела медовая, ядовитая уверенность, от которой хотелось вцепиться ей в глотку. — Всё не так страшно. Просто позволь им быть счастливыми. А мы… мы найдём своё счастье.
Данмир не ответил. Он снова посмотрел туда, где, залитые разноцветным светом, стояли Вера и Эльдар. Фейерверки рассыпались над ними серебряным и алым дождём, расцвечивая небо, и в этих вспышках Вера казалась не живой женщиной, а нарисованной на старинной миниатюре — яркой, безупречной и бесконечно, недосягаемо далёкой.
Но сердце не слушалось ни яда, ни разума. Оно продолжало колотиться о рёбра, как птица о прутья клетки, и каждый удар отзывался в груди не просто тупой, глухой болью — а глухим, обещающим скрежетом точильного камня.
Почти сразу Данмир почувствовал, как дурман заполняет сознание. Это был не просто хмель — густой, холодный, как болотная тина, туман пополз по венам, просачиваясь под кожу и оседая свинцом в костях. Он попытался вдохнуть, но воздух вдруг стал плотным, осязаемым, забивая горло влажной ватой.
Звуки пира исказились до неузнаваемости. Слитный гул застолья, звон посуды и смех гостей превратились в низкий, вибрирующий скрежет, словно кто-то водил куском ржавого железа по мокрому стеклу. Музыка свернулась в тошнотворный, ноющий вой. В висках зародилась тупая, давящая боль, но с каждым ударом сердца она становилась острее, превращаясь в пульсирующий огонь. Казалось, кости черепа не выдерживают, и кто-то невидимый методично вбивает в мозг раскалённые иглы. К горлу подкатила едкая, желчная тошнота.
Он с трудом сфокусировал взгляд, обернувшись на Юлин. Она всё так же беззаботно щебетала с отцом, успевая между делом — с пугающей, почти акробатической ловкостью — подливать тёмное вино в его опустевший кубок и подкладывать на тарелку жирное мясо. В её движениях не было ни тени тревоги. Ни малейшего напряжения в уголках глаз. Только привычная, хищная игривость кошки, играющей с уже отравленной мышью. Она не просто знала, что делает — она любовалась процессом, и от этого осознания по спине Данмира, несмотря на накатывающий жар, продрал ледяной озноб.
Нужно было встать. Выйти. Разорвать этот круг, пока дурман не сковал волю окончательно.
Он поднялся из-за стола, едва удерживая равновесие. Пол под ногами качнулся, уходя из-под тяжёлых сапог. Ноги казались чужими, налитыми расплавленным свинцом. Юлин тут же вскочила, её улыбка стала ещё шире, обнажая в хищном удовольствии кончики клыков.
— Я провожу, — проворковала она, подхватывая его под локоть. Её пальцы впились в сустав, как стальные крючья, не давая упасть.
Дан не помнил, как они оказались в коридорах крепости. Пространство раскололось на рваные, бессмысленные осколки. Мозаичный пол под ногами плыл, превращаясь в бурлящую трясину. Канделябры на стенах клонились к нему, словно живые, роняя капли воска, которые падали невыносимо медленно, растягиваясь в воздухе на долгие минуты. Коридоры, двери, тяжёлые гобелены слились в один размытый, удушающий узор.
Каждый шаг отдавался в коленях тупым ударом, а в голове — новым взмахом раскалённого молота. Перед глазами всё плыло, теряя чёткость, смазываясь в акварельное пятно. На плечи, на затылок, под рубашку навалился жар — тяжёлый, удушающий, сухой. Он стекал по вискам липким потом. Дышать стало нечем: воздух в лёгких сгорал, превращаясь в пепел. Его бросили в печь, запечатали заслонку, и теперь огонь методично выжигал внутренности, подбираясь к сердцу.
Заведя Данмира в свои покои, Юлин закрыла дверь, затворяя от посторонних глаз и ушей то, что должно произойти внутри. Тяжёлое полотно глухо щёлкнуло, вставая на место, и этот звук отозвался в тишине, как удар молота по наковальне — окончательный, отрезающий путь назад.
Данмир покачнулся, упёрся ладонью в стену, будто хотел проверить, настоящая ли она, не растворится ли под пальцами. В комнате пахло пряными маслами и сухими травами — густо, сладко, почти удушающе. Пламя в светильниках дрожало, отбрасывая на стены длинные, изломанные тени, и в этом неровном свете лицо Юлин казалось то юным, почти невинным, то древним и холодным, как маска.
Она подошла к нему неспешно, ступая так, будто пол под ней был не камнем, а водой, которую нельзя тревожить всплеском. Остановилась в шаге, чуть склонив голову, изучая его, как изучают клинок, который вот-вот должен ударить.
— Теперь нас никто не увидит, — тихо сказала она, и голос её звучал как приговор. — Никто не помешает.
Данмир хотел ответить — хотел бросить ей что-то резкое, едкое, чтобы разорвать эту липкую тишину, но слова застряли где-то в горле, тяжёлые и горькие. Он чувствовал, как остатки воли оседают в нём, как зола в остывающем очаге: ещё тлеют, но уже не греют.
Юлин протянула руку, коснулась его плеча — лёгким, почти невесомым движением, будто проверяла, не рассыплется ли он от прикосновения. Её пальцы скользнули ниже, к запястью, и сжали крепко, уверенно, без намёка на сомнение.
— Ты устал бороться, — прошептала она, и в этих словах была спокойная уверенность хозяйки, которая знает: добыча уже в ловушке. — Позволь мне помочь тебе.
Он дёрнул плечом, пытаясь сбросить её руку, но движение вышло вялым, без силы.
Юлин, не отпуская Данмира, потянула к ложу, и каждый шаг давался ему, как сквозь густой, вязкий туман. Он хотел остановиться, хотел выкрикнуть «нет», но вместо этого лишь глухо выдохнул, и этот выдох прозвучал как согласие.
У самого края она, наконец выпустила его руку и отступила на шаг, глядя на него так, словно он уже принадлежал ей — не телом даже, а самой своей сутью, своими страхами и своей усталостью.
- Ты принадлежишь только мне, - сказала она мягко, но в этом «принадлежишь» звенела сталь приказа.
Жар стремительно заполнял тело. Он не согревал — он выжигал нутро, стекая от макушки к пяткам расплавленным свинцом. Мысли сбились в визжащий, хаотичный хоровод обрывков: лицо Веры, искаженное смехом князя; вкус миндаля на языке; запах ночной фиалки; безжалостные зелёные глаза. Без логики, без смысла — одни вспышки, шёпот, изломанные тени.
— Что это было… — прохрипел Данмир, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся из-под толщи ледяной воды. Прежние зелья, которыми Юлин годами пыталась его совратить, убаюкивали, стелились сладким дымом. Это же варево не имело ничего общего с дурманом. Оно выжигало.
Юлин приблизилась — не спеша, будто знала, что каждое её движение сейчас отзывается в нём, как удар по натянутой струне. Схватила его за руку и потянула к себе в ложе, и хватка у неё была не женской, не мягкой, а жёсткой, уверенной.
— Пусти! — Данмир дёрнул руку, но пальцы Юлин только крепче впились в запястье, ногти впивались в кожу, оставляя тонкие полумесяцы. Мир снова качнулся, и на миг ему показалось, что это не комната кружится вокруг, а он сам — как лист, сорванный бурей с ветки и брошенный в водоворот.
Она не ответила словами. Вместо этого чуть наклонила голову, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то, похожее на азарт охотника, который видит, как добыча слабеет, но всё ещё бьётся.
Данмир отшвырнул её так резко, что сам едва удержался — мир перед глазами поплыл, как отражение в мутной воде. Юлин упала на бок в одеяло, но тут же приподнялась на локте, и на её лице отразилась эта пугающая, хищная удовлетворённость, будто она и ждала именно такой вспышки, чтобы убедиться: под броней его выдержки всё ещё бьётся живое, горячее, уязвимое сердце.
— Ты всё равно мой, — повторила она, не повышая голоса, но теперь в этих словах звучала торжествующая тишина, которая бывает после удара грома — когда уже всё решено, и остаётся только принять. – Зачем столько сопротивляться?
Данмир прижал кулаки к вискам, желая вдавить боль внутрь, загнать её туда, где она перестанет рвать его на части. В груди всё горело, жилы натянулись, как канаты, готовые лопнуть. Он ловил воздух ртом, но тот не приносил облегчения — он был слишком густым, слишком пряным, пропитанным запахом трав и её духов, и каждый вдох только подливал масла в огонь.
— Не смей… — прохрипел он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым, будто кто-то другой говорил за него, пока он сам боролся с тем, что рвалось изнутри. — Не смей…
Юлин медленно поднялась, не сводя с него глаз, и в её взгляде было терпеливое ожидание, как у кошки, которая знает, что мышь никуда не денется. Она сделала шаг, потом ещё один, и остановилась так близко, что он чувствовал её дыхание на своей коже — тёплое, ровное, пугающе спокойное на фоне его собственной бури.
— Разве я смею? — прошептала она, чуть склонив голову, и в этом жесте было столько обманчивой мягкости, что от неё становилось только холоднее. — Это ведь желаешь то, чего давно хотел.
Он стиснул зубы, пытаясь удержать хоть какую-то нить контроля, но слова Юлин падали в его сознание, как капли воска в раскалённый металл — и застывали там, искажая правду. «Давно хотел»… Нет. Это неправда. Это зелье. Это проклятая трава, которая выворачивает душу наизнанку, вытаскивая наружу всё, что он годами прятал даже от себя.
И всё же… в груди что-то сжалось не от жара, а от другого — от той самой правды, которую он боялся признать: в какие-то мгновения, в самые тёмные, одинокие часы, когда тишина становилась невыносимой, он и правда думал о ней. Не так, как о Вере — не как о свете, который хочется беречь, а как о пламени, в котором можно сгореть и перестать чувствовать эту бесконечную, выматывающую пустоту. Но это были лишь мгновения слабости, тени, рождённые усталостью, а не желание.
— Бесстыжая дура, ты ж мне как родная сестра, — выдохнул он, глядя ей прямо в глаза, и в этот раз голос прозвучал твёрже, хоть и хрипло, будто прорвался сквозь пепел. — Это трава. Это твоё зелье, путает меня.
Юлин едва заметно улыбнулась — не широко, не радостно, а так, будто услышала именно то, что хотела. Она протянула руку, но не коснулась его, а замерла в сантиметре от его груди, словно давая ему шанс отшатнуться. И когда он не отступил, её пальцы медленно легли ему на плечо — лёгким, невесомым прикосновением, от которого по коже всё равно пробежал неприятный, колючий холод.
— Пусть так, — тихо сказала она. — Пусть мое зелье тебя освободит. Ты всё равно мой.
Данмир закрыл глаза, пытаясь отгородиться от её голоса, от этого взгляда, от всего, что тянуло его вниз. Перед внутренним взором вспыхнула другая картина — Вера, стоящая у скалы, с ветром, путающимся в её волосах, с тем спокойным, ясным светом в глазах, который не обещал спасения, но давал надежду, что спасение вообще возможно. Он цеплялся за этот образ, как за край обрыва, зная, что если сейчас отпустит — то уже не вернётся.
— Нет, — прошептал он, и это слово прозвучало не как крик, а как клятва, данная самому себе.
Данмир резко отступил, вырвав плечо из-под её руки, и на этот раз шаг получился твёрдым, не шатким. Голова всё ещё гудела, тело всё ещё трясло, но где-то внутри, в самой глубине, вспыхнул тот самый упрямый, твёрдый огонёк, который не мог погасить ни жар, ни дурманящие травы.
Споткнувшись, он рухнул на пол, и тяжёлый выдох вырвался из груди, будто из него вышибли весь воздух. Юлин молниеносно соскочила с ложа и, не давая ему даже секунды, чтобы собраться, села на него сверху, прильнув всем телом, будто хотела своей тяжестью пригвоздить его к полу. Она скользнула ладонями по его груди, потянулась к шее, к лицу, пытаясь поймать взгляд, заставить его раствориться в этом движении.
— Ты только мой, — бормотала Юлин, срывая с него одежду, и в её голосе звучало не желание, а торжество, как у охотника, наконец загнавшего добычу.
Она снова попыталась его соблазнить — скользнула ближе, провела пальцами по его груди, по плечам, шептала что-то, чего он уже не слышал. Дан отталкивал её, но руки сами тянулись к ней, пальцы сжимались, теряя контроль. В какой-то момент он сорвался: сгрёб её в охапку, подмял под себя, и руки, будто чужие, полезли ей под юбки, повинуясь не разуму, а животному, обжигающему импульсу.
Цветочно травянистый запах её кожи сводил с ума — в нём сплетались свежесть утреннего луга и тёплая сладость полевых цветов, будто сама природа оставила на ней свой след. Данмир припал к её шее, жадно целуя, и в этом порыве смешались и отчаянная потребность забыться, и трепет, от которого сердце билось где то у самого горла. Каждый вдох отзывался внутри глухой, звенящей тоской — ему хотелось раствориться в этом аромате, стереть все границы между собой и этим мгновением.
Внезапно Данмир отпрянул резко, почти яростно, будто выныривал из ледяной проруби, отталкивая её от себя обеими руками с такой силой, что Юлин отлетела к резной ножке стола и ударилась плечом. На мгновение в её глазах мелькнуло настоящее удивление — не обида, не злость, а именно удивление, словно она впервые увидела, что под этой броней есть сталь, а не только усталость.
Она тут же снова метнулась к нему, гибкая, не знающая отказа, снова начала стаскивать с него рубаху, дёргая за пуговицы, будто хотела сорвать с него не ткань, а саму его суть. Он перехватил её запястья, сжал так, что под пальцами едва не хрустнула кость, до побелевших костяшек, удерживая на расстоянии, не давая приблизиться.
— Бесстыжая девка! — выкрикнул он, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, как у человека, который долго молчал и теперь впервые сорвал глотку в крике. — Ты опоила меня!
Юлин замерла, уставившись на него широко раскрытыми глазами. В них горел звериный азарт, смешанный с чем-то похожим на уважение.
- Ты все равно мой! - голос прозвучал не как мольба, а как удар хлыста, резкий и властный, каким он говорил с подчинёнными перед боем.
- Глупая дура!
Оттолкнув её, Данмир, пока ещё мог держать себя в руках, пока этот хрупкий островок рассудка не смыло следующей волной, вышиб плечом дверь и вывалился на улицу.
Колючий ночной воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения — он только смешался с жаром внутри, сделав его ещё острее, контрастнее, невыносимее. Всё вокруг по-прежнему плыло, в голове гудело и пульсировало, а возбуждающий эффект травы продолжал кружить сознание в диком, неукротимом танце, где не было ни стыда, ни разума, ни будущего — только настоящее, острое, болезненное, как лезвие.
Забившись в глухой, тёмный угол за конюшней, куда не дотягивались даже отсветы праздничных огней, Данмир рухнул на колени и прижался спиной к шершавой, ледяной каменной стене. Мышцы его свело в тугие узлы — перетянутые струны, готовые лопнуть от одного неверного движения и хлестнуть по глазам. Его трясло, будто сквозь тело пропускали непрерывные разряды молнии.
Вынув кинжал, он закусил рукоять до металлического, солоноватого привкуса крови во рту, чтобы не откусить язык, когда приступ окончательно лишит его человеческого облика.
Время потеряло смысл, превратившись в вязкую, чёрную смолу. Он рычал, хрипел, бился в судорогах, вжимаясь затылком в ледяной камень, и каждый спазм отзывался в теле острой, слепящей болью, выворачивая суставы наизнанку. Мир сузился до узкой, раскалённой щели между сознанием и беспамятством, и Дан цеплялся за эту щель всеми силами, вгрызаясь в рукоять кинжала, не позволяя тьме поглотить себя целиком. Он не сдастся ей. Не здесь. Не так.
________________________________________
А в другой части крепости Вера всё ещё улыбалась — тихо, почти незаметно, краешками губ. Эта улыбка не сходила с её лица, словно приклеилась к нему вместе с отголосками праздника, въелась в кожу. Немного хмельная от терпкого вина, утомлённая долгими танцами, приятно отяжелевшая от сочных фруктов и пряной дичи, она уже давно не чувствовала себя настолько живой. Счастье не звенело в ней — оно разливалось густым, тёплым мёдом по венам, заполняя каждую выбоину, оставленную прошлым.
Эльдар заворожил её своим обаянием: не показным, не рассчитанным на эффект придворного щёголя, а настоящим — таким, каким бывает только у людей, привыкших нести на себе неподъёмную тяжесть целого мира и потому умеющих ценить мгновения, когда эту ношу можно ненадолго отложить в сторону.
После фейерверков они долго бродили по спящей крепости. Прохладные плиты гулко отзывались на их шаги, забирая остатки дневного жара. Они поднимались на стену, где ветер был чище, вымораживая из лёгких запахи кухни и пота, а ночное небо казалось бездонным колодцем. Сидели на каменных зубцах, свесив ноги в бездну, любуясь невероятным звёздным полотном. Беседовали о пустяках — о том, как пахнет озон перед грозой, о том, что у каждого созвездия есть своя жестокая или прекрасная история, о том, как странно и одновременно правильно сидеть рядом и просто молчать, утопая в бесконечности пространства над головой и не боясь этой тишины.
Когда счастливая, разомлевшая от тепла и усталости Вера начала проваливаться в дрёму, уронив тяжёлую голову ему на плечо, Эльдар подхватил её на руки. Он сделал это так естественно, словно нёс не живого человека, а спящего ребёнка — бережно, стараясь не потревожить хрупкий сон.
У дверей её комнаты уже ждала Саяна, встревоженная долгим отсутствием госпожи. Её руки были нервно сцеплены на груди. Рядом с ней, облокотившись о стену с видом абсолютного, каменного спокойствия, стоял Мирослав — собранный, будто он и не уходил с пира, а просто сменил парадный камзол на привычную тень.
— Что случилось? — тревожно выдохнула Саяна, едва завидев их в полумраке коридора.
— Мастер устала, — коротко пояснил Эльдар, и в его голосе прозвучала мягкая, почти отеческая хрипотца. Он хотел было занести её внутрь и уложить на постель, но Вера, почувствовав движение, приоткрыла глаза. Взгляд её был мутным от сна, но голос прозвучал тихо и твёрдо:
— Поставьте меня на ноги.
Он послушался. Осторожно опустил её на пол, заботливо, почти трепетно поправил волосы, убрав прилипшие к вспотевшему лбу пряди, будто хотел стереть с неё даже тень усталости.
— Отдыхай. Завтра к обеду буду тебя ждать. Хочу обсудить с тобой один… чертёж.
— Хорошо, мой господин, — прошептала Вера, и в этом «хорошо» было столько безоговорочного, детского доверия, что у Эльдара на мгновение болезненно, сладко сжалось сердце.
Она хотела склониться в почтительном поклоне, но он мягко, не позволяя ей упасть в привычную покорность, приподнял её голову за подбородок. Заглянул в глаза — долго, внимательно, немигающе, будто хотел запомнить этот взгляд до следующей встречи, выхватить из него то, что не скажешь словами: ни страха, ни лести, лишь чистую, живую, звенящую искренность. А после, не спрашивая разрешения и не ожидая одобрения, прижался сухими, тёплыми губами к её лбу — не как к возлюбленной или наложнице, а как к человеку, чьё присутствие стало для него внезапно важным. Словно этот тихий, почти ритуальный жест мог удержать в его груди что-то хрупкое, едва нашедшее опору.
— Доброй ночи, — тихо сказал он и снова коснулся губами её лба — легко, бережно, будто запечатывал этим прикосновением обещание: «Спи спокойно». Потом развернулся и пошёл прочь, твёрдым, ровным шагом, в котором уже не было ни пира, ни веселья, а только привычная, давящая тяжесть ответственности, привычно ложащаяся на плечи.
Он окликнул Мирослава. Тот послушно, без единого лишнего звука поспешил за ним, но на пороге бросил на Саяну короткий, ободряющий взгляд — «Завтра увидимся».
Вера осталась стоять у двери, чувствуя, как по коже ещё бежит едва уловимое, покалывающее тепло от его прикосновения. Пальцы сами, словно живя своей жизнью, потянулись к лбу, к тому месту, где горел невидимый след, будто хотели удержать это ощущение, не дать ему растаять в прохладном, пахнущем старым камнем и пылью воздухе коридора. Она улыбнулась — тихо, почти незаметно, и эта улыбка была не от пьянящей радости, а от глубокого, обволакивающего облегчения: сегодня ей позволили просто быть. Не доказывать, не оправдываться, не прятаться за чертежами, расчётами и маской «полезной, но чужой».
Она вошла в покои, тихо, без стука прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь, и на миг замерла, прислушиваясь к тишине. Камин уже почти догорел, съев последнее полено, оставив лишь россыпь тлеющих углей, от которых тянулось мягкое, сонное, красноватое тепло. Вера подошла, присела на низкую резную скамеечку, протянула озябшие ладони к остаткам огня. Пламя не вспыхнуло ярче — оно и не должно было; ему хватало того, чтобы тихо греть, не требуя ничего взамен, не пытаясь обжечь.
В голове всё ещё кружились обрывки тостов, смех гостей, отголоски музыки и истории Эльдара, в которых оживали целые миры. Но поверх всего этого, словно тонкий слой прозрачного лака, теперь легло что-то новое — нежное, осторожное, как первый весенний луч, скользящий по холодной стене. Вера вдруг поймала себя на том, что ей хочется сберечь этот вечер, спрятать его в памяти, как прячут редкий, сорванный в полночь цветок между пожелтевших страниц старой книги: не для того, чтобы хвастаться им перед всеми, а чтобы иногда доставать, вдыхать забытый аромат и смотреть, когда снаружи снова станет слишком холодно, слишком громко и слишком одиноко.
— Госпожа, — зашептала Саяна, как только тяжёлые шаги князя окончательно растворились в гулкой тишине коридора, — уже много лет его величество не проявлял такого… такого живого внимания к барышням. Вы такая счастливая…
— Много лет? — ужаснулась Вера, стягивая с пальцев перстни. — У него что, много лет не было женщины? Я слышала, у него жена есть…
— Разделять с женщиной ложе и иметь жену — это разные понятия, — спокойно, но доходчиво, как ребёнку, пояснила она.
— Понятно… — протянула Вера, и в голосе её прозвучало глубокое, почти физическое облегчение от того, что она не натворила глупостей. — А то я уж испугалась за несчастного князя. Столько лет без ласк женщины… Чокнуться можно любому мужчине, тут и железный истукан дрогнет.
Саяна чуть улыбнулась, но тут же снова стала серьёзной, помогая Вере распутать застёжки на спине.
— Наш господин женат по договорённости на дочери правителя Старых городов. Но она была тогда совсем дитя, и они не провели ни одной ночи вместе. Говорят, она выросла холодной, как зимняя сталь, и заносчивой. А вы… — Саяна запнулась, подбирая слова, её пальцы на мгновение замерли на шнуровке. — Вы ему подходите. Вы дышите с ним в одном ритме, вы красивая, нежная, умная. Он просто очарован. Околдован вами.
Вера покачала головой, будто хотела стряхнуть с себя эти слова, как липкую паутину.
— Не говори так, Саяна. Я здесь не смогу быть долго, не хочу никому разбивать сердце.
— Вы забываете, госпожа, — мягко возразила Саяна, наконец справляясь с тугим узлом. — Он видит в вас не только мастера. Он видит человека, который не боится быть настоящим. Который не носит масок. А это редкость. Даже для князя.
Вера настороженно, почти испуганно приложила прохладную ладонь ко лбу Саяны — будто проверяла, не жар ли у этой хмельной бедолаги, что вдруг заговорила о таком сокровенном. Вечер в обществе молодого, статного генерала Мирослава кого угодно мог с ума свести: в его улыбке, в его взгляде было столько открытого, жадного огня, что даже камни бы затрепетали. Вера и сама, пожалуй, дошла бы до греха с этим парнишкой, если бы не общество князя — оно словно ставило невидимую, но непреодолимую преграду между ней и всеми остальными соблазнами мира.
— Чтобы спасти племянника от позорной казни, его дядя Святослав договорился с правителем Старых городов о браке с Ясмин, — вдруг продолжила Саяна, её голос стал тише, глуше, словно она пересказывала страшную сказку. — Иначе новый император казнил бы его как сына предателя.
— Но его дядя отвоевал эти земли у Нагорья и вернул мир, — возразила Вера, пытаясь сложить в голове этот кровавый пазл.
— Отец Эльдара, князь Всеволод, не хотел этой крови — он был на стороне Нагорья. Эльдар убил четырёх своих братьев в той войне, ведь он бился с дядей против господства Нагорья.
Вера замерла, пальцы, расстёгивающие юбку, застыли в воздухе. Она переваривала услышанное, и цифры никак не хотели сходиться.
— Пятнадцать лет назад? Он уже тогда… убивал братьев? Он же тогда пацаном совсем был… — Он был воином. Наследником. — Саяна помогла ей переступить через упавшую на пол ткань. — Эльдар никогда не был пацаном. Он никогда не был даже ребёнком. Война длилась четыре года, и Эльдар прошёл её всю, от первой до последней битвы, рядом с дядей. Данмир был с ним с самого начала, потом Елизар присоединился. Мирослав — сирота, как и я, родом из сожжённых деревень Нагорья. Он стал генералом уже после войны, кровью.
Слова падали, как тяжёлые камни в тихую, тёмную воду, и круги от них расходились всё дальше, задевая самые глубокие, донные уголки души.
— Вот это судьба… — тихо выдохнула Вера, опускаясь на край кровати. — А я ещё жаловалась на работу без выходных.
Саяна чуть наклонила голову, прислушиваясь не к словам, а к тому, что прячется за ними — к треску рвущихся шаблонов.
— Новый император хотел казнить весь род свергнутого императора Всеволода, но правитель Старых городов быстро поженил Эльдара на дочери и спас его. Нашему господину очень одиноко. В Срединных землях он сын предателя, на землях Нагорья — враг-завоеватель, в Старых городах — зять по договору с нелюбимой, чужой женщиной. Крепость Ветров — его единственный дом, а мы все — его семья. Если бы вы, госпожа, разделили бы его одиночество…
— Всё, закроем эту тему, — твёрдо, но без резкости остановила её Вера, будто боялась, что ещё одно слово — и она сама начнёт верить в эти опасные, сладкие фантазии.
Но Саяна не унималась, её глаза блестели в полумраке:
— Брак состоялся десять лет назад, с тех пор они не виделись. Бумаги подписаны, но они не провели ни одной ночи вместе. Понимаете меня?
— Я слышала, здесь можно иметь несколько жён. Что же князь за столько лет не взял вторую? Вера попыталась перевести разговор в безопасное, бытовое русло.
— Нелюбимая жена у него уже есть по закону, а любимую, видимо, ещё не встретил. Вы такая красивая пара были бы. Оба умные, разделяете взгляды друг друга, стали бы ему поддержкой и опорой во всём. Ваши наследники были бы так красивы и умны…
— Саяна, — Вера посмотрела на неё в упор, и взгляд её стал жёстким, как закалённая сталь. — Я понимаю твою заботу об Эльдаре, твою преданность. Но я не задержусь тут надолго. Я должна вернуться домой. Ты не понимаешь: тут мне не место. Я — чужая.
— Почему ты думаешь, что где-то ещё твоё место, а не рядом с теми, кто тебя любит? — тихо спросила девушка.
— Но там у меня тоже любимые. Родители, дом, друзья… и жених. У нас уже назначена дата свадьбы.
— Жених? — Саяна чуть нахмурилась, и в этом движении бровей было не осуждение, а острая, почти болезненная проницательность. — Если бы ты любила своего жениха, и он по-настоящему дорожил бы тобой, то твоя душа не металась бы по мирам в поисках счастья. Твой мир, возможно, очень далеко. Ты любишь свою прежнюю жизнь, это правда. Но твоя душа — она здесь сейчас. Она ищет иной путь. Разве нет?
Вера застыла, будто слова Саяны ударили её не в уши, а прямо в солнечное сплетение, выбив весь воздух. Она хотела возразить, сказать что-то резкое, колючее, чтобы закрыть эту дверь раз и навсегда, но слова застряли в горле. Вместо этого в голове, пробив плотину отрицания, всплыло то, о чём она старалась не думать: визг тормозов, резкий, ломающий кости удар, абсолютная тьма — и этот мир, который вдруг принял её, обнял, как будто ждал именно её все эти годы.
— Саяна… — голос Веры прозвучал тихо, почти беззвучно, как шелест ветра в сухой траве. Она была ошеломлена, раздавлена этой простой, пугающей логикой. Но если задуматься… разве девушка не права? Что, если авария не просто сломала её прежнюю жизнь, а выбросила её душу в этот мир — не случайно, не по ошибке мироздания, а по какой-то неведомой, но важной причине?
Саяна, заметив смятение госпожи, тут же смягчилась. Она опустилась на колени перед сидящей Верой, взяла её холодные руки в свои, сжала осторожно, как держат хрупкую фарфоровую чашу, которую боятся разбить одним неловким движением.
— Простите, госпожа. Я слишком много сказала. Я забыла своё место. Просто… мне так хочется, чтобы вы были счастливы. По-настоящему. Где бы ни было ваше место.
Вера медленно кивнула, не отнимая руки. В груди всё ещё гулко, тревожно стучало сердце, а в мыслях царил первозданный хаос, но в этом прикосновении было столько тепла и искренности, что оно понемногу собирало её обратно, по кусочкам, склеивая разбитое.
— Ничего, Саяна, — прошептала она. — Иногда нужно услышать что-то неприятное, чтобы понять, насколько оно отзывается внутри. Просто… дай мне немного времени… чтобы всё это уложить в голове.
И в тишине комнаты, где пахло лавандой, сухим деревом и воском от догорающих свечей, они обе замерли — каждая со своими мыслями, но на мгновение ставшие ближе друг к другу, чем когда-либо прежде.
Саяна помогла Вере снять украшения из волос — тонкие серебряные нити с крошечными жемчужинами, которые звенели при каждом шаге, будто тихий перезвон далёких, невидимых колокольчиков. Потом бережно, не дёргая, расчесала её длинные волосы, распутывая лёгкие узлы, и заплела в простую, тугую косу для сна — так, как заплетают детям, чтобы ночь была спокойной, а утро — ясным.
— Эльдар к вам так благосклонен, — улыбнувшись, напомнила Саяна, осторожно, кончиком пальца касаясь темы, которая будто зависла в воздухе комнаты, не став ни признанием, ни ошибкой.
— Не преувеличивай, — отмахнулась Вера, но в голосе её прозвучало желание спрятать то, что всё равно не спрячешь. — Мы просто немного… потеряли голову. Вечер был отличным. Он очень умный и харизматичный мужчина.
Они обе прекрасно понимали: магия вечера, вино и звёздное небо не могли изменить того, кем они были на самом деле. К тому же Вера была прагматиком до мозга костей и точно знала: герои и князья не достаются обычным девушкам, упавшим с неба. Это только в сказках и красивых фильмах принцы влюбляются в дурнушек-простушек — в жизни всё иначе. Принцы достаются дочерям правителей, а герои… ну, герои сами попадают в заботливые руки тех, кто знает, как с ними обращаться, как с острым, драгоценным оружием — бережно, уверенно, без лишних вздохов и истерик.
— А Мирослав очень даже хорошенький, — улыбнулась Вера, заметив, как Саяна весь вечер украдкой смотрела на парня, танцевала с ним до самой ночи и даже во время фейерверков стояла рядом, держась с ним за руки — так крепко, будто боялась, что он исчезнет, испарится, если отпустить хоть на миг.
Саяна смущённо, густо покраснела, и румянец этот был не от вина, а от чего-то гораздо более настоящего — от тепла, которое вдруг оказалось слишком ярким, чтобы его скрывать.
— Он тебе нравится? Она молча, отчаянно кивнула, опустив глаза, будто стыдилась самого этого слова. — Почему не встречаетесь? Ты ему тоже очень нравишься. Он за весь вечер тебя ни на шаг не отпустил. Молодой, а какой внимательный. Прямо тает.
— Госпожа, не смущайте меня, — прошептала Саяна, теребя край рукава с такой силой, что ткань затрещала. — Он генерал армии, надежда князя, а я… я просто безродная девчонка, служанка.
— Глупости, — резко, но без злости оборвала её Вера. — Разве титулы, мишура общества и условности могут помешать двум любящим душам быть вместе? Жизнь, она такая короткая. Оглянуться не успеешь — а уже старость. Нельзя упускать даже мгновения счастья.
Саяна подняла на неё глаза, в которых плескалась и робкая надежда, и липкий страх, и что-то ещё — то, что люди прячут даже от самих себя в самых тёмных подвалах души. — Но почему тогда вы упускаете своё счастье с Эльдаром? Вера хотела было снова отмахнуться, придумать какую-нибудь лёгкую, циничную шутку, чтобы развеять эту неловкость, но не успела. Дверь в её покои тихонько, почти беззвучно приоткрылась.
Дубовая створка с треском врезалась в стену, едва не слетев с петель, — будто сама крепость вздрогнула от этого удара. В проём, пошатнувшись, ввалился Данмир — в одной расстегнутой рубахе, штанах и сапогах; на одном плече едва держался жилет, словно забытая деталь чужого костюма. Он не пытался удержать равновесия — просто рухнул, как подрубленное дерево, лишённое корней и сил. Глухой, влажный удар тела о половицы прозвучал до отвращения обыденно, словно из рослого, полного сил мужчины в один миг вытряхнули все жилы и вынули хребет, оставив лишь тяжёлую, безвольную оболочку.
— Ох, батенька, ну ты и надрался, — выдохнула Вера, машинально, по въевшейся привычке, поправляя выбившуюся из косы прядь. Её насмешка прозвучала жалко даже для неё самой — как слабая попытка прикрыть тревогу едким словом, будто иронией можно было оттолкнуть надвигающуюся беду.
Весь вечер она видела, как Юлин хищной тенью кружила вокруг Данмира. Как уводила его из за стола под надуманным предлогом, как липла к нему туманом, шептала что то в самое ухо, обжигая шею дыханием. Ночь обещала быть «плодотворной». Так почему же Данмир, едва держась на ногах, приполз к Вере, а не тонет сейчас в страстных ласках Юлин? Этот вопрос остро и неуютно царапал сознание, но времени на раздумья не осталось.
Саяна оказалась рядом с ним раньше, чем Вера успела встать.
— Беда, госпожа… — Саяна плечом захлопнула дверь, отрезая комнату от любопытных ушей и ядовитых языков крепости. Звук защёлкнувшегося засова прозвучал как приговор. — Он не пьян. Он отравлен.
Вся её напускная бравада, все колкие словечки и дерзкие взгляды испарились без следа, будто их сдуло ледяным сквозняком.
Данмира выгнуло дугой, невидимая сила пыталась сломать его пополам. Его трясло так, будто сквозь мышцы пропускали разряды молнии, выжигая изнутри. Сухожилия на шее натянулись до предела, вены вздулись чёрными, пульсирующими змеями, готовыми прорвать кожу. Кулаки были сжаты до мертвенной белизны костяшек, а на искусанной, распухшей губе запеклась тёмная корка — он закусывал её до крови. На скуле и подбородке алели свежие ссадины от закушенной недавно рукоятки кинжала: видимо, в темноте, вцепившись в собственное сознание мёртвой хваткой, он пересидел самый острый, рвущий тело на части момент. И едва разум начал возвращаться, шатаясь, пришёл к Вере — как к единственному спасательному огоньку в кромешной тьме, туда, где, как ему казалось, ещё можно было уцепиться за что то настоящее.
Вера метнулась к нему, упала на колени, боясь причинить боль, коснулась его лба. Кожа была горячей, почти обжигающей, а под ней чувствовалось, как лихорадочно пульсирует жизнь — будто внутри него бушевал пожар, который грозил сжечь всё дотла.
— Данмир? Дан, ты слышишь меня? — Она хлестнула его по впалым, серым щекам, но голова лишь безвольно мотнулась. Зрачки закатились, оставив по краям жуткую, нечеловеческую кайму радужки. По спине Веры пробежал ледяной пот, а пальцы, сжимавшие его плечи, онемели от ужаса. — Дан?! Ты посмотри на меня!
— Вот дура девка, опять его соблазнить пыталась! — сквозь зубы процедила Саяна, и в её голосе была жёсткая, выжженная дотла усталость от чужих глупостей. — Видно, новое зелье придумала, а пропорции неправильно рассчитала.
— Что? — Вера с отвращением и ужасом смотрела на агонию парня. Он же защищал её, оправдывал перед Верой, верил в каждую её лживую улыбку. Неужели ради одной ночи она готова была выжечь ему нутро?— Это Юлин с ним сделала?
Саяна быстро осмотрела его глаза, потом легонько, почти без нажима, уколола шпилькой в руку. Он не отреагировал на боль — будто чувства уже отступили, оставив тело наедине с агонией. Губы посинели, кожа стала белой, как мел, словно из неё выкачали всю жизнь, вычерпали по капле, как воду из пересохшего колодца. Галлюцинации и боль накатывали волнами, ослабляя его, лишая контроля, выкручивая суставы и сжимая внутренности в тугой, болезненный узел. И жар — он будто горел в невероятном пекле, хотя в комнате было прохладно, и даже сквозняк, гулявший по полу, не мог остудить этот внутренний огонь.
— Юлин приворотное зелье ему давно варит, — голос Саяны стал жёстким, лишённым всяких эмоций, как у лекаря у постели умирающего. — В малых дозах оно туманит голову похотью. Но если переборщить с компонентами, оно сжигает кровь. Мышцы рвутся от внутреннего напряжения, органы плавятся. Ещё четверть часа, и он просто лопнет изнутри.
«Похоть?» — пронеслось в голове у Веры. Что-то он совсем не был похож на героя-любовника. Скорее на бедолагу, которого накрыло чем-то страшным и неуправляемым, как штормовая волна, ломающая мачты и рвущая паруса. Перед глазами мелькнули обрывки воспоминаний: как Данмир злился, как буравил ледяным взглядом, как заслонял собой в любой беде — и теперь эта сила, эта надёжная, каменная скала рассыпалась под действием чужой злой прихоти.
— Как ему помочь? Он же помрёт сейчас! — Воспоминания о времени проведенном в хижине больно и ревностно диранули ее сердце. Как кто-то посмел сотворить с ним такое, после стольких усилий Веры по его спасению?!
— Надо выстудить жар, — решительно, рублено сказала Саяна, и эта простая, холодная фраза прозвучала в густом, удушливом воздухе как единственный верный путь в хаосе. — Тащим его в ванную, я принесу льда.
В обыденной, почти будничной чёткости вдруг появилось спасение. Не слова, не сожаления, не упрёки — а действие, прямое и ясное, которое прямо сейчас могло удержать жизнь на краю пропасти. Паника, ледяным кольцом стиснувшая горло Веры, вдруг лопнула, уступив место звенящей, холодной ясности. Не время для слёз. Время для дела.
Вдвоём, ухватив Данмира за мокрые руки и ноги, они кое-как, спотыкаясь и скользя по камню, перетащили его в комнату для омовений. Ванна — огромная, выдолбленная из цельного ствола векового дуба — казалась сейчас не местом для неги, а погребальной ладьёй. Они перевалили его через высокий, скользкий борт. Вода, приготовленная для госпожи, с тяжёлым, утробным всплеском приняла его, выплеснувшись на мозаичный пол тёмными лужами. Она была ледяной, почти стылой, и этот холод, острый, как лезвие, вонзился в пылающую кожу. Дан захрипел, выгнувшись дугой, — казалось, сам воздух в комнате зазвенел от столкновения живого огня и мёртвой воды.
Саяна, тяжело дыша, метнулась в коридор, побежала за льдом. Вера, не давая себе ни секунды на раздумья, принялась сдирать с него одежду. Сапоги, отяжелевший от влаги кожаный жилет, липнущую к телу рубаху — всё, что мешало холоду добраться до кожи, всё, что пахло дымом, кислым вином и той самой удушливой, аптечной горечью — запахом зелья, которое превратило сильного мужчину в беспомощного, сгорающего изнутри пленника собственных нервов.
От ледяной купели у Данмира немного прояснилось сознание. Грудь судорожно поднялась, с губ сорвался клокочущий, булькающий вздох. Глаза приоткрылись — мутные, залитые болью, как у человека, который только что выбрался из-под обвала и ещё не верит, что камни больше не давят на рёбра.
— Пить… — просипел он. Голос был чужим, надорванным, слова проходили сквозь битое стекло.
Вера подхватила медный кувшин. Он пил, захлёбываясь, не разбирая, где вода, а где ледяные брызги с его же подбородка. Вода текла по шее, смешиваясь с потом и грязью, стекая в холодную воду ванны.
Когда кувшин опустел, он рухнул затылком на край ванны, тяжело, со свистом втягивая воздух. На одно короткое мгновение в нём проступила прежняя, стальная воля — та, что не сдаётся, не ломается, даже когда всё внутри горит.
— Это Юлин? — тихо, но твёрдо спросила Вера, прикладывая к его пылающему лбу мокрую холодную ткань.
— Никто… не должен… знать, — едва совладав с собой, выговорил он, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он тащил их из самой глубины себя сквозь колючую проволоку. — Никто? Да она тебя так и убить может, — не выдержала Вера, и в её голосе прозвучал липкий, животный страх, который она пыталась спрятать за резкими словами.
— Никто не должен, — снова повторил он, сквозь зубы, так, что стало ясно: для него это не просто просьба, а клятва, которую он готов держать даже ценой собственной жизни.
— Может, тебе стоит разок-другой уступить настойчивой подружке? — Вера не смогла удержаться: в её словах сквозила насмешка, но не злая, а скорее нервная, защитная. Ситуация казалась ей до абсурда нелепой, и ей отчаянно хотелось превратить этот ужас в шутку, чтобы не сойти с ума от напряжения. — Не мучился бы так. Она весь вечер увивалась вокруг тебя, рассчитывала на внимание. Мог бы и приласкать. Глядишь, и траву бы не подсыпала.
— Ты злая, — выдохнул он, и в этом упрёке была усталость, смешанная с глухим раздражением человека, которого загнали в угол.
— Я злая? — Вера всплеснула руками, и капли воды разлетелись по камню. — Это ты безжалостно мучаешь девушку, не желая разделить с ней постель. Где твоя мальчишечья дерзость?
В этот момент в комнату влетела Саяна и, не раздумывая, вывалила целое ведро льда прямо в ванну. Вода вспенилась, поднялась, острые осколки льда заскользили по плечам и груди Данмира, и он вздрогнул всем телом, выгнувшись, будто его ударило током. Саяна тут же развернулась и выбежала за следующим ведром, её шаги гулко простучали по коридору.
— Любовь она такая, — бросила Вера, пытаясь удержать этот тон — лёгкий, почти игривый, который скрывал её настоящий, холодный страх.
— Замолчи, — он метнул в неё мочалку, и жест получился отчаянным, как попытка отгородиться от слов, которые били больнее любого удара.
— Нельзя с девушками тянуть. Если нравится — так и скажи ей. Если нет — сразу проясни. Зачем давать ложные надежды, подпитывать чувства несчастной Юлин? Это бесчестно и подло. Ты же её провоцируешь! Гадкий ты подлец.
— Ты злая.
— Злая, — наигранно согласилась Вера, растягивая слово, как конфету, которую не хочется глотать. — Но ты хуже. Зачем пришёл ко мне? Юлинка тебя накачала афродизиаком для ночи любви, а ты ко мне прибежал. Подло. Она там, наверное, в постели, вся красивая, в кружевах, ждёт тебя, а ты на измене. Завтра по крепости слухи поползут. Юлин стравит не только тебя, но и меня иссушит.
Она хотела развернуться и уйти, дать ему остыть — и не только от зелья, но и от её колких, жалящих слов. Но Данмир, собрав остатки сил, изловчился, резко дёрнул её за мокрый рукав — и в следующий миг Вера, не успев даже вскрикнуть, плюхнулась в ванну прямо в одежде, рядом с ним. Ледяная вода обожгла кожу, вышибла из лёгких воздух, сковала мышцы судорогой и заставила сердце замереть на долю секунды, пропустив удар.
Они замерли, глядя друг на друга: он — всё ещё дрожащий, с посиневшими губами, но в глазах мелькнула искра прежнего, упрямого безумия; она — мокрая, взъерошенная, с прилипшими к лицу прядями, в насквозь промокшем платье, облепившем тело ледяным панцирем. В её взгляде уже не было насмешки, только ошеломление, которое быстро сменилось чем-то другим — холодным, ясным пониманием, что шутки кончились, а впереди — только дело, только этот обжигающий холод, только попытка вытащить его обратно из этой пропасти, куда его столкнули чужие, ядовитые желания.
И в этой тишине, нарушаемой только плеском воды, их тяжёлым дыханием и звоном в ушах от удара холода, вдруг стало ясно: сейчас не до упрёков, не до обид, не до игр. Сейчас нужно просто держать его на поверхности, пока не вернётся ясность, пока лёд не погасит этот ядовитый огонь, пока он снова не станет собой.
Когда Саяна, тяжело дыша, вбежала обратно, сжимая в руках новое ведро льда, она застыла на пороге. Ужас в её глазах мгновенно сменился животным, первобытным страхом. Она застала картину, от которой кровь застыла в жилах: Данмир, потерявший остатки человеческого самообладания, прижал Веру к ледяному дубовому краю кадки, навалившись на неё всем телом. Одной рукой он жёстко, до синяков, держал её затылок, жадно, по-звериному целуя её шею и обнажённое плечо под разорванным воротом платья. Другой — грубо, не давая сдвинуться, под мокрой юбкой сжимал её бедро, притягивая ближе, вжимаясь в неё бёдрами с голодной, нетерпеливой силой.
Вера отбивалась, упиралась скользкими, онемевшими от холода руками ему в грудь, пыталась вывернуться, но её сил не хватало — будто мокрый, испуганный котёнок сопротивлялся волку, обезумевшему от голода и боли. В его глазах пылыл мутный, жадный, багровый огонь, который жёг изнутри и не оставлял места для разума. Он желал её — не как женщину, а как единственный источник кислорода для задыхающегося, как последнюю дозу яда для умирающего.
Саяна не замешкалась ни на мгновение. Она не закричала. Она просто с размаху, с глухим, мокрым стуком вывалила целое ведро льда прямо ему на спину, на затылок, на плечи.
И холод сделал то, чего не смогли ни мольбы, ни удары: он пробил пелену дурмана, как молния пробивает тучу.
Данмир отпрянул, вздрогнув всем телом, его выгнуло дугой, из глотки вырвался хриплый, клокочущий стон — не боли, а пробуждения, словно его ударили разрядом тока. Вера, воспользовавшись этим мгновением, собрав всю ярость, страх и ледяную воду в кулак, влепила ему пощёчину — звонкую, крепкую, от которой его голова дёрнулась вбок, а на щеке расцвело красное пятно.
— Очнись, идиот! — выкрикнула она, и голос её сорвался на истерический визг.
Потом Саяна подхватила её под мышки, с неожиданной для хрупкой девушки силой рванула наверх и вытащила из ванны. Обе, мокрые, дрожащие, перепуганные, отползли в угол, прижавшись друг к другу, словно две птички на промёрзшей ветке.
Ледяная вода постепенно сделала своё дело. Жар отступал медленно, неохотно, будто зверь, которого с рычанием гонят из тёплого логова, но всё-таки отступал. Данмир тяжело дышал, опустив голову, и с каждой минутой в его глазах проступала ясность — болезненная, стыдная, неотрывная. Он смотрел на двух перепуганных, промокших девушек, жавшихся друг к другу в углу, на разорванный ворот платья Веры, на тёмное пятно воды, расползающееся по камню. И на его лице медленно, как рассвет в самый глухой час ночи, проступало понимание того, что он едва не сделал.
Он не издал ни звука. Только сжал край ванны так, что побелели костяшки, обозлившись на себя, на свою слабость, на ту тьму, что едва не сожрала их всех.
— Прости, — выговорил он, и это слово далось ему труднее, чем любой удар меча. — Я не понимал, что делал. Прости.
Вера выдохнула — долго, прерывисто, будто удерживала дыхание всё это время. Кризис миновал. Он не свихнулся, не сломался, не стал тем, кем зелье пыталось его сделать.
— Я бы убила ту тварь, что опоила тебя, — процедила она, и в этих словах уже не было ни шутки, ни насмешки — только холодная, ровная ярость.
— Прости. Пришёл к тебе, видно, без памяти в горячке. Напугал вас.
— Я принесу сухую одежду, — спохватилась Саяна и тут же исчезла за дверью, будто не могла больше находиться в этой комнате ни секунды.
Данмир выбрался из кадки, но ноги, онемевшие от холода и отравы, не держали. Он опустился на пол, привалился спиной к мокрому дереву ванны и замер, тяжело дыша. Они сидели друг напротив друга — мокрые, измотанные, разделяемые всего несколькими шагами, которые казались пропастью. По синякам на её запястьях, по порванному рукаву платья, по тому, как она машинально одёрнула подол, пряча мокрые панталоны и синяки на лодыжке от его каменных рук, — будто надеялась, что, если скроет их, никто не догадается, через что она прошла, Данмир всё понял. Он пытался силой взять её — ту, что дала ему второй шанс на жизнь, вытащив из Звенящей и не бросила после, ту, чьим отчаянным сумасбродством было затоплено войско Нагорья.
И от этого понимания внутри у него всё оборвалось, будто кто-то одним резким движением перерубил ту самую нить, что ещё удерживала его в человеческом облике. Кровь застучала в висках тяжёлым, глухим боем, а перед глазами на миг потемнело — не от ярости, а от ледяной, выжигающей изнутри вины.
- Прости… - выдохнул он хрипло, и слово это прозвучало жалко, беспомощно, как у мальчишки, который впервые осознал, сколько горя способен причинить одним неверным движением. – Ты в порядке?
Вера смущённо поправила порванный рукав, одёрнула вырез платья, придержала ткань, которая намокла и прилипла к телу, обрисовав то, что не полагалось показывать.
Это только вершина айсберга от столкновения, с которым князь пытался уберечь Веру, обволакивая своим вниманием и заботой все дни после возвращения из хижины. Хоть Данмир тщательно скрывал проделки Юлин, Эльдар давно уже был в курсе и прекрасно понимал, насколько сильным может быть удар ревности по Вере.
— Лучше переспи с Юлин, а то прикончит тебя зельями, — чистосердечно посоветовала она, без злости и обиды, с усталостью человека, который только что едва не пережил самое страшное и теперь пытается вернуться к обычному, к простому, к тому, что можно понять и объяснить.
— Я не хочу её как женщину. Дурь у неё от молодости, перерастёт.
— Перерастёт? — Вера приподняла бровь. — Она тебя прикончит. Страшно представить, что она сделает со мной.
Дан грустно улыбнулся, и эта улыбка была кривой, виноватой, но живой — будто он сам удивился, что ещё способен улыбаться после всего, что навалилось.
— Я скучаю по тебе, — сказал он, и в этих словах звучала правда, простая и голая, как камень на берегу реки: без украшений, без метафор, без попыток казаться сильнее или равнодушнее.
— Не надо, — отрезала Вера, но губы её уже дрогнули, пытаясь удержать серьёзность, которая рассыпалась на глазах. — По Юлинке своей тоскуй.
Фраза прозвучала так забавно и так не вовремя, что они оба рассмеялись — тихо, устало, с тем самым облегчением, какое бывает у людей, которые только что выбрались из-под завалов и наконец поняли, что живы. Смех вышел немного хриплым, будто им обоим не хватало воздуха, но от этого он казался только настоящим.
В этот момент вернулась Саяна — с охапкой полотенец. Она замерла на пороге, окинула взглядом сцену: мокрый Данмир на полу, мокрая Вера напротив, между ними — тишина, в которой уже нет ни страха, ни обиды, ни той колючей неловкости, что режет хуже любого клинка. И это было главным. Поступок одурманенного Данмира не испортил их хрупкое доверие друг к другу.
Саяна чуть прищурилась, будто проверяя, не снится ли ей всё это, а потом решительно шагнула внутрь, сбрасывая с себя тревожность, как плащ после дождя.
— Ну-ка, хватит тут сидеть и мокнуть, — буркнула она, но в голосе её слышалось столько облегчения, что строгость вышла совсем не грозной. — Сейчас простынете, и что я буду делать? Князь голову снимет, если вы оба с лихорадкой свалитесь.
Она первым делом накинула полотенце на плечи Вере, чуть плотнее завернула, будто хотела не просто согреть, а защитить от всего. Потом повернулась к Дану, протянула ещё одно полотенце и, не дожидаясь, пока он возьмёт, сама встряхнула его и набросила ему на плечи, чуть хлопнув по спине, чтобы он очнулся.
— Давай, поднимайся, — скомандовала она, и в этом приказе было столько привычной, домашней заботы, что он даже не подумал спорить. — Ты тяжёлый, я тебя больше тащить не собираюсь.
— Спасибо, — вдруг вырвалось с его губ.
Девушки обернулись на него в недоумении: Саяна чуть приподняла бровь, а Вера замерла, будто боялась спугнуть это слово, сделать его слишком громким, слишком заметным.
Он прижал к себе полотенце, будто оно вдруг стало чем-то важным — не просто куском ткани, а щитом, за которым можно было хоть на миг спрятать свою уязвимость. Пальцы сжимали грубую ткань до белеющих костяшек, и в этом жесте читалась вся его неловкость перед собственной слабостью.
И Саяна, и Вера прекрасно поняли, что благодарил он не за сухое полотенце. Он благодарил за доброту и помощь, за то, что не выдали его боли, не испугались его приступа и беспамятства, не обозлились, а позволили всему идти дальше — без тени обиды или страха, без лишних вопросов, которые ранят сильнее любого упрёка.
Саяна чуть склонила голову, принимая эту благодарность без пафоса, как что-то естественное.
— Не стоит, — спокойно сказала она, но в голосе не было отстранённости — только тихая уверенность, что помогать — это нормально. Она шагнула к сундуку у стены, достала оттуда простую сухую рубаху и штаны, протянула Данмиру. — Надень. Жар мы выстудили, но холод теперь глубоко в твоем теле. Сляжешь с простудой.
Вера всё ещё стояла, не решаясь ни подойти, ни отвести взгляд. Полотенце окутывало её плечи, и она куталась в него, словно в кокон, за которым можно было собраться с мыслями. Потом, будто преодолевая невидимую преграду, тихо добавила:
— Постарайся впредь проверять, что пьешь и что ешь, особенно из рук Юлинки.
Данмир кивнул, не поднимая глаз, и, не говоря ни слова, принял одежду из рук Саяны. Его пальцы на мгновение задержались на её ладони — коротко, почти незаметно, но этого хватило, чтобы Саяна едва заметно улыбнулась уголком губ.
Когда он отвернулся, чтобы переодеться, Вера выдохнула, будто только сейчас позволила себе снова дышать полной грудью. А Саяна тихо, одними губами, прошептала, скорее для себя, чем для кого-то:
— Выжил в своем уме – уже хорошо.
Вскоре они, закутанные в тяжёлые шерстяные одеяла, сидели прямо на полу у камина. Пламя лениво лизало поленья, рассыпая вокруг золотистые искры, и этот ровный, тёплый свет постепенно возвращал им ощущение жизни — будто вместе с паром от горячего имбирного чая из тел уходила ледяная дрожь пережитого ужаса. Они молча смотрели на огонь, и тишина между ними не была неловкой: она была как передышка после бури — необходимой, драгоценной, наполненной тем, что не нужно облекать в слова.
За столом, склонившись над какой то забытой запиской, сидела Саяна. Глаза её слипались, голова клонилась всё ниже, пока в какой то момент она едва не стукнулась лбом о столешницу. Резко встрепенулась, провела ладонью по лицу, утерла слюни и смущённо улыбнулась.
— Саяна, уже поздно, иди отдыхай, — мягко сказала Вера.
— Но господин ещё здесь… — пробормотала Саяна, будто это слово — «господин» — было для неё якорем, не позволявшим просто встать и уйти.
— Я не трону её, — проворчал Данмир, и в его голосе прозвучала не обида, а скорее усталость человека, которому надоело доказывать, что он не зверь.
— Всё хорошо, иди, — подтвердила Вера, глядя на девушку с той тихой заботой, которая дороже любых громких обещаний.
Постояв в нерешительности, словно пытаясь найти ещё хоть одну причину остаться, Саяна всё же ушла к себе. Дверь тихо щёлкнула, и в комнате стало чуть тише, чуть интимнее — будто мир сузился до этого камина, до двух фигур в одеялах и до огня, который трепетал, отбрасывая длинные, танцующие тени на стены. Тени скользили по резным балкам, по старинным гобеленам, и на миг казалось, что узоры на ткани шевелятся, шепчут забытые истории.
— Мне понравился пир сегодня, — неожиданно призналась Вера, будто хотела разорвать эту сгустившуюся тишину чем то простым, безобидным, светлым.
— Он тоже тебе понравился? — напрямую спросил Данмир, и в этом вопросе прозвучало то, что он пытался спрятать за грубоватой интонацией, — ревность, острая и колючая, как осколок льда. Он намекал на её тёплое общение с Эльдаром, на то, как князь смотрел на неё, как будто весь вечер был только для неё одной.
Вера поняла: ревность всё же точит его сердце, грызёт изнутри, не давая спокойно дышать.
Ох уж эти мальчишки!
— Эльдар замечательный человек. Такие не могут не нравиться, — спокойно ответила она, стараясь не добавить в эти слова ни капли яда.
— Он тебе нравится как мужчина? — не унимался Данмир.
— Прекрати, — она чуть нахмурилась от того, что приходится объяснять очевидное.
— Я должен выяснить, — упорно повторил он, будто от этого ответа зависело что то важное, что нельзя было оставить без ответа.
— У тебя есть Юлин, успокойся уже.
— Он нравится тебе как мужчина? — требовательно повторил Данмир, и теперь в его голосе звучала не просто ревность, а потребность услышать правду, какой бы она ни была.
— Я не буду с тобой это обсуждать, — Вера твёрдо покачала головой.
— Почему?
— Это не твоё дело. Ты и я — мы просто случайно пережили трудности и стали друзьями, но ты генерал князя, его названный брат. Я не стану камнем раздора между вами.
Она подняла глаза и встретила его взгляд — тот самый ледяной, пронзительный, от которого у неё всегда по коже бежали мурашки, а внутри всё сжималось. Ох уж этот суровый взгляд Двурукого Демона Смерти, как шептались в гарнизоне: от него даже бывалые воины невольно втягивали головы в плечи.
В памяти скользнули моменты, когда Данмир сражался с горцами у водохранилища. Ужасающее, завораживающее зрелище: без пощады и жалости, настоящая машина смерти. Лезвия мелькали в воздухе, сливаясь в серебристый вихрь, кровь брызгала на камни, крики тонули в лязге стали. В те мгновения невозможно было представить, что у него осталось что-то человеческое, что Двурукий Демон способен на чувства. Казалось, он не бьётся, а исполняет какой-то древний, жестокий танец, где каждое движение отточено до предела, где нет места слабости и сомнениям. От этого зрелища кровь стыла в жилах.
Сейчас этот взгляд буравил её, будто пытался проникнуть глубже, чем позволяла кожа, глубже, чем могли дойти слова. Он не спрашивал, не требовал объяснений — он просто смотрел, и в этом молчании было больше давления, чем в любом крике.
— Я тебе не друг, — сухо поправил Данмир, и в этих словах прозвучало что то большее, чем простое несогласие. — Ты будешь принадлежать только мне. Слышишь меня? Ты только моя.
— Сам так решил? – краешки ее губ вздернулись в едва сдерживаемой улыбке. Он был слишком прямолинеен в своих чувствах и желаниях. И это было даже мимо.
- Да, - подтвердил Данмир, не колеблясь.
- Ты невыносим.
- Знаю.
Данмир фыркнул, будто хотел сказать что то резкое, но вместо этого поднёс чашку к губам и сделал ещё один большой глоток чая. Пар коснулся его лица, на мгновение смягчив жёсткие черты, и на долю секунды он снова стал просто уставшим мужчиной, а не легендой, не генералом, не Двуруким Демоном.
Они снова замолчали, и теперь эта тишина была другой — наполненной невысказанным, острым, как лезвие. Огонь потрескивал, поленья оседали, выбрасывая новые искры, а они сидели рядом, закутанные в одеяла, и каждый из них думал о своём, но оба знали: что то между ними сдвинулось, треснуло, как лёд на весенней реке, и уже никогда не станет прежним.
Вера отпила чай. Тёплый глоток растёкся по горлу, и на мгновение весь мир будто сжался до размеров этой комнаты — тихой, пахнущей дымом и травами, укутанной мягким светом лампы. Было так хорошо, тепло и уютно, что хотелось задержать это чувство, спрятать его в карман, как счастливый камешек, и носить с собой вечно. Она вспомнила невероятную радость от того, как смогла зажечь поленья в хижине и почувствовать тепло огня — не просто жар, а ту самую живую силу, которая прогоняет тьму и холод, спасает от отчаяния.
Дни в хижине и правда изменили их обоих — не резко, не так, чтобы это бросалось в глаза каждому встречному, а тонко, почти незаметно, как меняется оттенок неба перед рассветом, когда ночь ещё держит мир в своих ладонях, но уже начинает отпускать. Эти перемены прятались в мелочах, в едва уловимых сдвигах, в трещинках, которые не видны глазу, но которые со временем превращаются в русла новых рек. Именно из них и складывалась новая правда о них — правда, которая не кричала, а дышала.
Для Веры хижина стала местом, где она не отступила и не сдалась, несмотря на трудности, боль и страх. Обыденные мелочи, ставшие самым важным и самым ценным в жизни, — это не работа, не дорогостоящие проекты, не стабильный доход, не дорогая недвижимость, не курорты и рестораны. Это — коснувшись лба, не почувствовать жар. Это — притаившись, смотреть, как спокойно поднимается и опускается грудь: дышит. Это — слушать дыхание, это простое заклинание: «только живи», будто она держала в руках хрустальный шар, и одно неверное движение могло разбить всё. Она помнила каждую ночь, когда казалось, что сил больше нет, что тьма сомкнулась над ней, как вода над головой. И всё равно она делала: меняла мокрые тряпицы, перевязывала кровоточащие тяжёлые раны, шептала что-то бессмысленное, но тёплое, будто слова сами по себе могли держать человека на этом берегу, как тонкая нить, протянутая через пропасть.
А потом наступало утро, и в какой-то момент она вдруг замечала: он сам чуть повернул голову. Или пальцы, которые до этого лежали неподвижно, как мёртвые ветви, едва шевельнулись. Или он вдруг тихо, хрипло, что-то бормотал в беспамятстве — и в этом бормотании ей слышался ответ на её заклинание: «только живи», эхо, возвращающееся из глубины.
Именно там, в этой маленькой, пропахшей травами и дымом хижине, где время текло иначе, чем в мире за её стенами, Вера впервые по-настоящему поняла, что сила — это не только умение ломать преграды, не только кулаки, способные разбить камень. Сила — это ещё и умение стоять рядом, когда другой висит на волоске, и не дать этому волоску оборваться, держать его между пальцев так бережно, будто он — последняя нить, связывающая человека с жизнью. И пусть она не знала тогда, что делает всё правильно, пусть сомневалась в каждом своём шаге, как путник сомневается в тропе, которую не видит в тумане, — она продолжала делать. Потому что остановиться значило сдаться. А она не сдалась, не отступила.
С тех пор она стала чуть чаще останавливаться посреди суеты и просто слушать: как скрипит пол под сапогами Данмира, как звенит металл его мечей, как кто-то смеётся на кухне от его попыток пошутить. И в каждом этом звуке ей слышалось то самое тихое «только живи» — уже не как заклинание, а как напоминание, как шелест листвы, который говорит, что дерево живо. Мир держится не только на великих делах. Он держится и на том, что кто-то рядом просто дышит, и ты это слышишь, и от этого становится легче, как оттого, что где-то горит огонь в доме, куда ты всегда можешь вернуться.
А Данмир… В нём перемены были глубже и тяжелее, как трещины в камне, которые сначала не видно, а потом они становятся пропастью. Хижина научила его, что спасение — это не только меч и приказ, не только звон стали и ярость битвы. Для него долгие годы сила означала: не дрогнуть, не присесть, не опустить меч, даже если руки уже не держат. «Двурукий Демон» не имел права на слабость, он был лезвием, которое не знает усталости. А хижина сорвала эту броню, не ударом, а тишиной, как ржавчина разъедает металл — медленно, но неотвратимо.
Иногда спасение — это просто сидеть рядом, пока кто-то дрожит, и не отводить взгляд. Это не стыдиться собственной усталости, не прятать слабость за грубостью, потому что тот, кто рядом, и так всё видит — и не осуждает. И теперь он позволял себе быть не только «Двуруким Демоном», не только тем, кто рушит преграды, но и тем, кто нуждался в тихом, безмолвном «живи», как земля нуждается в дожде, как уставший путник — в тени.
В хижине не было ни врагов, ни приказов, ни стен, которые надо удержать любой ценой. Там была только Вера, её упрямые, чуть дрожащие пальцы, её шёпот, который звучал громче любого боевого клича, как голос сердца громче грома, и человек на постели, чья жизнь держалась на ниточке — и на том, что Вера отказывалась её отпускать. И Данмир понял: иногда спасти — значит просто не уйти, не бросить, не позволить нити оборваться.
И он учился этому новому языку — языку тишины. Без красивых слов, без клятв, без попыток казаться мягче, чем он есть. Просто быть рядом. Вот так, как сейчас: просто сидеть у огня, смотреть на угли, которые тлеют, как тлеет жизнь, слушать, как снаружи ветер бьётся в окно, чувствовать тепло рядом и тихое ровное дыхание — и в этом дыхании слышать ответ, который не требует слов.
Данмир посмотрел на неё, чуть склонив голову, словно силился прочесть в её улыбке тайный шифр, спрятанный между строк, — нечто важное, что она берегла, как искру в ладонях.
— Что улыбаешься? — спросил он ровно, но в голосе скользнула едва уловимая настороженность, тонкая, как паутинка, — будто он боялся спугнуть этот редкий миг, хрупкий, как стеклянный шар с снегом внутри.
— Вспомнила хижину, — тихо ответила Вера, не отрывая взгляда от огня, где языки пламени плясали свой дикий танец. — Незабываемый опыт. Иногда мне хочется туда вернуться, — она лукаво стрельнула в него глазами, — но только чтоб ты был не при смерти.
Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнула тень вины, мгновенно утонувшая в привычной маске равнодушия, как камень в тёмной воде.
— Ты так отчаянно пыталась меня спасти, заботилась… — протянул он, и в этих словах прозвучало не просто признание, а нечто большее — благодарность, которую он носил в себе, как раскалённый уголёк, и которую было неловко выпустить наружу.
Вера насторожилась. По нему всегда было невозможно прочесть правду — он прятал её за спокойным лицом, как фокусник прячет карту в рукаве. Но теперь подозрение точило её изнутри, царапало острыми коготками, не давая вздохнуть ровно.
- Ты ведь без сознания был, — произнесла она медленно, будто каждое слово приходилось выталкивать из горла, как тяжёлый камень. — Ну-ка посмотри мне в глаза и ответь: ты притворялся?
Он, конечно, посмотрел ей в глаза — долго, беспристрастно, так, что мурашки побежали по её спине, как стайка испуганных мышей. А потом вдруг улыбнулся, и в его зрачках заплясали озорные огоньки, словно внутри него щёлкнула потайная дверца, и оттуда выглянул чертёнок. — Ах ты гад! — не выдержала Вера, и голос её дрогнул, как натянутая струна, от смеси ярости и облегчения. — Ты притворялся немощью, чтоб я за тобой ухаживала? Я-то ещё подумала: как такой воин, весь в шрамах от сражений, четыре дня в себя прийти не может… А ты притворялся!
— Мне было приятно, — хохотнул разоблачённый Данмир, и этот смех прозвучал так искренне, что злость Веры на секунду запнулась, не зная, куда дальше бежать, как зверь, потерявший след.
— Приятно? — она почти задыхалась от возмущения, как рыба, выброшенная на берег. — Когда я пыталась тебе ногу прижечь, ты наблюдал, как мне погано, и ждал? Как я тебя перевязывала, раны лечила… - и самое возмутительное: - ты подсматривал, как я переодеваюсь? И я спала рядом с тобой, а ты притворялся? Как ты мог так обмануть меня?
Данмир склонился к ней ближе, и от этого движения воздух между ними будто сгустился, стал тяжёлым и горячим, как перед грозой.
— Я не всё время был в сознании, не всё видел, — спокойно, почти серьёзно произнёс он, но тут же снова чуть улыбнулся, чтобы смягчить удар, как подушка смягчает падение. — Но мне было очень приятно от твоей заботы… особенно от того, как ты прижималась ко мне ночью, чтобы согреться.
Возмущение сдавило дыхание, а стыд ударил горячей волной, заливая щёки алым, как маковое поле. Вера почувствовала, что готова провалиться сквозь землю, а ещё лучше — отравить этого гадёныша ещё раз, посильнее, чтобы помучился, как он того заслуживал.
— Когда ты крепко засыпала, я любовался тобой, — тихо продолжил Данмир, и в этом признании не было насмешки, только спокойная, почти бережная правда, как тёплый хлеб из печи. — И обнимал тебя, чтобы ты перестала дрожать. Порой от твоей близости меня посещали нескромные желания…ты была такой близкой, я едва сдерживался.
Челюсть Веры отвисла. Все те дни в хижине она дрожала от страха — и от холода, и от ужаса, что он умрёт, что на них нападут, что она останется одна в этом диком краю, как брошенный щенок. Она голодала, была на грани нервного срыва от страха и одиночества, каждую минуту ждала беды, как грозовой тучи, а он притворялся больным и просто лежал, наблюдая, пользуясь моментом, обнимал её…
— Не волнуйся, я не позволил себе лишнего, — добавил он мягко, будто пытался унять бурю, которую сам же и разбудил, как заклинатель змей, играющий с ядовитой коброй.
— Ещё бы ты позволил! — вспыхнула Вера, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией, как штурман, вырывающий штурвал из чужих рук. — Подруга твоя тебя чуть зельем приворотным не сгубила, узнав о том, что ты обнимался со мной, так вообще в козла превратит. А за нескромные желания ко мне Юлин тебе все иссушит напрочь! — Вера пригрозила ему пальцем, стараясь выглядеть грозно, хотя внутри всё дрожало, как осиновый лист. — Так, может, я ей расскажу про желания, чтоб ты помучился?
Внезапно его взгляд изменился — из насмешливого и расслабленного он стал острым, хищным, как у волка, вышедшего из тени леса. Словно перед ней вдруг оказался не тот Данмир, которого она привыкла видеть наедине, а кто-то другой, более настоящий и опасный, как кинжал, вынутый из ножен. Вера отпрянула, но не успела даже отползти — он сгрёб её в охапку вместе с одеялом, подмял под себя и оказался над ней. Край его одеяла накрыл их с головой, отрезая от всего мира, оставляя только этот крошечный островок тепла и напряжения, как кокон, в котором они были вдвоём.
Сердце Веры заколотилось так громко, что, казалось, его слышал даже он. Игра с огнём не могла закончиться ничем хорошим, и впредь стоило быть более осторожной в словах и поступках, как ходить по тонкому льду. Он был от неё на расстоянии вытянутой руки, всматривался в её глаза, изучал каждую чёрточку, будто пытался запомнить навсегда, как запоминают лицо любимого перед долгой разлукой.
— Тебе лучше уйти. Уже утро. Если заметят, будут проблемы, — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, но слова всё равно прозвучали жалко и неуверенно, как просьба о пощаде.
— Ты уверена? — тихо спросил он, и в этом вопросе было не столько желание уйти, сколько надежда, что она попросит остаться, как путник надеется на приют.
Конечно, она не была уверена! Особенно когда он так близко и так смотрит на неё! Ещё никогда мужчины не смотрели на неё с таким страстным желанием, нежностью и обожанием, как на единственную звезду в ночном небе. От этого взгляда у неё перехватывало дыхание, а в груди разливалось странное, пугающее и одновременно пьянящее тепло, как от глотка крепкого вина.
— Уходи, — прошептала Вера, и это «уходи» прозвучало не как приказ, а как мольба — о спасении, о том, чтобы он забрал с собой это невыносимое напряжение и оставил её в покое, как оставляют в покое потревоженное гнездо.
— Как скажешь, — уступил Данмир, отступая. Он ушёл тихо и незаметно, растворился в утренних тенях, оставив после себя только лёгкий запах дыма и железа, который ещё долго витал в воздухе, как призрак, напоминая о том, что всё это было не сном.
Укутавшись в одеяла, Вера осталась лежать на полу у камина, глядя, как горят поленья. Пламя танцевало, рассыпая искры, и в каждом отблеске ей мерещились другие жизни, другие возможности, другие «а что если». Слезинки катились по её щекам — одна за другой, горячие и горькие, — будто смывали остатки сна или, наоборот, пробуждали её от какой-то другой, давно забытой реальности.
У неё была такая интересная жизнь: любимая работа, любимый человек, любимые родители… Когда-то Вере казалось, что она счастлива, любит и любима. Но теперь эти воспоминания напоминали картинки из чужой сказки — яркие, но ненастоящие, словно нарисованные на тонкой бумаге, которую можно порвать одним неловким движением.
«Думаю, тебе надо сменить обстановку», — советовала продавец в свадебном салоне. Как её там? Любовь! Да чтоб она сама так меняла обстановку… Вера горько усмехнулась про себя.
Она никогда не чувствовала к Косте того, что вспыхивало в груди от одного взгляда Эльдара. Не видела в глазах жениха того, что переполняло глаза Данмира — будто в этом взгляде умещается целый мир, и ты в нём — самое важное. А теперь к этому прибавилось новое, пугающее чувство — такое, от которого земля уходила из-под ног, а сердце готово было выскочить из груди.
Было обидно и досадно. Обидно от мысли, что эта жизнь — полная настоящих чувств, опасностей, острых мгновений, когда каждый вдох будто на вес золота, — может оказаться просто её попыткой вырваться из рутины. Будто всё это — лишь отчаянное желание испытать что-то настоящее, пережить приключение, доказать себе: «Я живу, я чувствую». Что, если этот мир — не её судьба, а всего лишь отголосок мечты, которая так и не сбудется?
И если она вернётся в свою прежнюю, «правильную» жизнь — счастливую, размеренную, расписанную по дням, — как ей теперь жить, зная, что где-то есть другой мир? Шумный, опасный, живой. Мир, где на неё смотрят так, что хочется одновременно плакать и смеяться. Где каждое мгновение наполнено смыслом и болью, где достаточно одного слова, одного жеста, чтобы всё внутри перевернулось.
Как много вопросов, как много боли — они сжимали грудь, становилось тяжело дышать. И самое страшное было в том, что ни на один из этих вопросов не было готового ответа. Не было чьей-то мудрой фразы, которая расставила бы всё по местам. Не было знака, который сказал бы: «Вот твой путь, иди по нему». Только огонь, только искры, только тихий треск дерева — и её собственные слёзы, которые падали на одеяло, оставляя тёмные пятна, похожие на маленькие тайны.
Вера закрыла глаза, пытаясь унять эту бурю внутри. Но стоило ей чуть расслабиться, как перед внутренним взором снова вставали лица: спокойный, твёрдый взгляд Эльдара, в котором столько ответственности, что ей хотелось одновременно спрятаться и стать достойной этой силы; горящий, упрямый взгляд Данмира, в котором столько боли и преданности, что от него становилось страшно и радостно одновременно. И рядом с ними её прежняя жизнь казалась не просто далёкой — она казалась чужой. Будто ту Веру, которая выбирала платья в салоне и строила планы, кто-то придумал, а настоящая Вера родилась только здесь, в этой крепости, среди тревог, бессонницы и тихих «ты справишься», сказанных шёпотом.
Она лежала так долго, что огонь начал уставать: поленья оседали, превращаясь в угли — красные, дышащие жаром, будто сердце самой ночи. И Вера вдруг поняла: сомнения — это не слабость, это дверь, которую открывают не снаружи, а изнутри. И если она боится шагнуть в тот мир, значит, он уже не отпустит её — он уже выжег в ней всё, чем она была.
Сквозь пепел и жар ей почудился шёпот: «Ты не убегаешь от жизни. Ты бежишь к ней». Это был не голос Эльдара и не голос Данмира — это был её собственный голос, только более глубокий, более древний, как колодец, из которого она ещё не пила. И она поняла, что страх — это лишь тень любви, упавшая на неё с чужой стороны.
_________________________________________________________
Неуверенно Вера переступила порог комнаты ужасов, и воздух тут же обдал её терпким, густым запахом — смесью пряных трав, горькой коры и чего то сладковато гнилостного, от чего по спине пробежал холодок, будто невидимая ладонь смерти провела по позвонкам. Небольшое помещение со стеллажами вдоль стен казалось тесным не столько из за размеров, сколько из за обилия вещей: на полках стояли баночки с засушенными частями животных, порошками и мазями, этикетки на них были выведены витиеватым почерком, кое где — заляпаны каплями неизвестного состава, словно сама судьба оставила здесь свои чернильные следы. Висели пучки сухих трав, связанные грубой бечёвкой, и бусы из всевозможных грибов — тёмные, будто впитавшие в себя сумрак, как губки, напитанные ночью. Отдельное место было отведено террариумам: в них шевелились змеи, лениво скользили по стеклу, а в углу едва заметно подрагивали лапки крупных пауков, словно они считали мгновения до чьего то последнего вздоха.
В центре стоял массивный стол из тёмного дерева, испещрённый царапинами и пятнами от зелий — настоящая карта битв с невидимыми врагами, — рядом — очаг с казаном, над которым поднимался густой пар, отдающий чем то едким, как дыхание самой преисподней. Вокруг теснились множество чайничков, паровых бань, ступок с остатками порошков, словно хозяйка только что отложила работу, чтобы снова вернуться к ней через мгновение, будто время здесь текло иначе, подчиняясь лишь её капризам. На окне дымились благовония — тонкие струйки сизого дыма тянулись к потолку, сплетаясь в причудливые узоры, словно невидимые письмена, которые читали лишь духи. Всюду были книги и записи с заметками и рецептами: листы, исписанные мелким почерком, выглядывали из под стопок фолиантов, лежали на краю стола, даже были засунуты между книгами, будто хозяйка боялась забыть хоть строчку, словно каждая из них была искрой, способной разжечь пожар или погасить его навсегда.
Стоило признать: в мире, где царили козявки, пауки и травы, девушка добилась невероятных высот благодаря своему уму и рвению к знаниям — и, возможно, ещё и из за той самой дерзости, что не позволяла ей отступать перед самым жутким сырьём, как клинок не отступает перед плотью.
За столом под окном в лучах утреннего солнца сидела Юлинка, склонившись над раскрытой книгой, и что то быстро записывала длинными, нервными пальцами — на них темнели зелёные и лиловые пятна от сока растений, въевшиеся под ногти, будто сама природа оставила на ней свои метки, как клеймо на принадлежащей ей вещи. В её длинных, беспорядочных волосах — густых, жёстких, цвета старой меди и тёмного гречишного мёда — запутались живые цветы: мелкие полевые маргаритки, веточки горькой полыни, венчики сон травы и ядовито жёлтые соцветия лютика, словно она только что вернулась из леса и не потрудилась их вытряхнуть, будто лес сам вплел в её волосы свою дикую корону.
Юлин была юна — лет семнадцати, не больше, — но фигура уже сформировалась: в ней детская округлость постепенно сменялась девичьей грацией, обещавшей стать опасной, как отточенный клинок, что ещё не обнажён, но уже чувствует жажду крови. Лицо ещё хранило следы подростковой непосредственности: чуть вздёрнутый нос, усыпанный веснушками, и пухлые губы, часто закушенные от усердия. Но в ореховых, чуть раскосых, «лисьих» глазах уже сквозила недетская твёрдость — будто она давно привыкла, что мир не обязан быть добрым, и научилась отвечать ему дерзостью, как волчица отвечает вою ветра.
Услышав скрип двери, она резко повернулась на вошедшую — и подскочила от удивления, будто увидела не девушку, а привидение, восставшее из её собственных страхов.
На мгновение в её взгляде мелькнула искра ревности и соперничества, тут же подавленная усилием воли. Юлин не выдала себя ни жестом, ни вздохом — не хотела показывать, как сильно её задевают слухи. Ведь она ночью пыталась соблазнить Данмира, пробовала разные уловки, шептала нужные слова, искала в его взгляде хоть намёк на отклик… И теперь, услышав утром на кухне шёпот о том, что Данмира видели возле комнаты Мастера Орудий, а на рассвете он шёл из той части крепости, где она жила, Юлин приняла эти сплетни слишком близко к сердцу. Они впились в неё, как шипы терновника, и кровоточили каждой мыслью. Она решила проверить, убедиться, что всё не так, как шепчутся по углам. Но совсем не ожидала, что с первым утренним лучиком сама Мастер Орудий появится прямо здесь, в её травнице — в месте, которое Юлин считала своим маленьким царством, своей крепостью из стекла и трав, куда не смела ступить нога чужака.
«Чего она хочет?» — мысленно повторяла Юлин, пока сердце колотилось где то в горле, как загнанная птица в клетке рёбер. Заступиться за Данмира? Отчитать её? Или просто прихватил живот после вчерашнего пира, и Вера пришла за простым отваром? От этих вопросов в груди поднималась колючая смесь обиды и азарта — будто её территорию взяли и просто так перешагнули, даже не спросив разрешения, как топчут чужой сад, не глядя под ноги.
— Тебе чего? — выпалила она, не скрывая раздражения. Вежливостью и почтением Юлинка никогда не была обременена: её мир строился на деле, на запахе трав, на точности дозировок, а не на словах, которые легко рассыпаются, как сухой мох под ветром.
Вера смерила соперницу придирчивым, оценивающим взглядом — так смотрят на противника, которого ещё не раскусили, но уже просчитывают слабые места, как хирург изучает тело перед операцией. Слишком юна, слишком вспыльчива, видно, что ещё бунтует, вырываясь из подросткового возраста в более зрелую, опасную форму — форму женщины, которая знает, чего хочет, и не боится брать это. В этой юной красавице чувствовалась та самая острота, что делает клинок смертоносным: не сила, а точность, не напор, а умение ударить в нужный миг, когда противник менее всего ждёт.
— И тебе день добрый, — спокойно ответила Вера, хотя внутри всё сжималось от напряжения, как пружина перед выстрелом. Она медленно прошлась по комнате, разглядывая обстановку, скользя взглядом по полкам, террариумам, по тёмным теням в углах. Такого разнообразия снадобий и сырья для порошков и мазей ей не приходилось видеть даже в кино. Саяна была права: эта особа крайне опасна. Это было не просто рабочее место — это было логово ведьмы, где каждый предмет хранил свою тайну, а воздух, казалось, звенел от скрытой силы, как струна, натянутая до предела.
— Говорят, ты можешь сделать любое средство, — произнесла Вера, остановившись напротив девушки. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала, и это придало ей уверенности, будто она надела невидимую броню.
Юлинка держалась горделиво и нагло — будто сама мысль о том, что кто то может усомниться в её мастерстве, была нелепой, как сомнение в восходе солнца. Признание Мастера Орудий её талантов было для неё лестно, почти священно — и она не собиралась скрывать, насколько ценит его. Они ещё никогда не разговаривали и не сталкивались близко, и сейчас эта встреча казалась Вере чем то судьбоносным, как столкновение двух комет, предвещающее перемены. Надо признать, девушка была очень красива и молода. Отсюда, видимо, и бунтарский характер, к тому же отец её очень баловал, позволяя заниматься тем, что другим девушкам и в голову бы не пришло, словно растил не дочь, а дикий цветок, которому дал свободу цвести где вздумается.
— Что надо? — повторила Юлинка, прищурившись, будто пыталась прочесть ответ в глазах Веры, как читают по древней рукописи.
Вера сглотнула, чувствуя, как слова застревают в горле, как кость, которую не проглотить, но всё же выговорила, глядя прямо в глаза собеседнице:
— Умереть.
Глаза Юлин округлились, и перо, которое она сжимала в пальцах, выскользнуло, словно испуганная птица, и с тихим, но отчётливым стуком ударилось о пол — в этой внезапной тишине звук показался оглушительным, как раскат грома, расколовший небо над головой.
На мгновение комната замерла, будто сам воздух превратился в густой кисель. Только пар из казана тихо шипел, словно змея, дразнящая добычу, да где-то в террариуме слышалось сухое шуршание чешуи — даже та, казалось, затаилась, прислушиваясь, словно вся комната задержала дыхание, боясь спугнуть невидимую нить разговора. Юлин смотрела на Веру, не в силах поверить в то, что услышала. Ни «лекарство от боли», ни «зелье от похмелья», ни «средство от расстройства живота» или «боли от кровотечения» — нет. Прозвучало самое страшное, самое окончательное слово, которое только можно произнести в этой комнате, где жизнь и смерть сплелись в тугой узел, как две змеи, обвившиеся вокруг друг друга в смертельной схватке.
Тишина стала почти осязаемой — она оседала на полках рядом с баночками, смешивалась с дымом благовоний и тяжелела, как густой отвар, который вот-вот застынет в камень. Юлин медленно наклонилась, подняла перо и провела пальцем по его острому кончику, словно проверяя, не сон ли это, не наваждение ли, насланное злыми духами. Её пальцы дрогнули — единственный признак того, что слова Веры всё-таки пробили броню её дерзости, как стрела пробивает щит, оставляя в нём трещину, по которой поползла паутина ужаса.
— Серьезно..? — наконец выдохнула она, но в голосе не было уверенности, только мольба, что всё окажется злой шуткой, горькой насмешкой судьбы, брошенной в лицо.
Вера не отвела взгляда. Она стояла неподвижно, будто боялась, что любое движение разрушит хрупкий баланс между просьбой и приговором, как дуновение ветра может обрушить карточный домик, построенный на краю пропасти.
— Нет, — тихо, но чётко сказала она, и каждое слово падало, как камень в колодец. — Мне нужно средство, которое остановит сердце. Быстро. Без боли.
— Кому? — голос Юлин сорвался, как струна, перетянутая до предела.
— Мне.
Глаза Юлинки округлились, брови взлетели вверх, словно пытались спастись от услышанного.
— Зачем? — прошептала она, чувствуя, как холод ползёт по спине.
— Хочу проверить кое-какие предположения. — Вера улыбнулась краешком губ, и в этой улыбке было столько спокойной решимости, что комната показалась ещё более душной, как будто сама судьба затаилась в ожидании.
_________________________________________
Утро пахло остывшим пиром, пергаментом и бессонницей. За длинным столом из мореного дуба генералы монотонно бубнили доклады о заготовке продовольствия и фуража, о ремонтных работах на водохранилище и стене, о новых оборонительных орудиях, которые устанавливали под руководством Мастера. Эльдар слушал их вполуха. Стоило на мгновение прикрыть глаза, как запах сургуча сменялся ароматом жареного мяса и пряного вина. Он снова был на вчерашнем пиру, в обществе Веры.
Постепенно реальность зала истончилась, уступая место воспоминаниям. Он перебирал их в памяти, словно драгоценные камни: обрывки быстрых, насмешливых разговоров, внезапную глубину её взгляда, когда она смотрела на него в упор, мимолетное тепло её пальцев, случайно коснувшихся его руки. Сердце князя — сердце, привыкшее к лязгу стали и хрипу умирающих — начинало биться в ребра пойманной птицей.
Она мне нравится! — поймал себя на обжигающей мысли Эльдар, и уголок его губ едва заметно дернулся вверх.
Ему нравилась не только её дерзкая, отточенная мысль, не только её талант изобретателя, от которого зависела судьба крепости. Она нравилась ему как женщина.
Он влюблен? Он влюблен! И самое пугающее, самое пьянящее заключалось в том, что ему нравилось быть плененным этой женщиной. Ему нравилось это сладкое, головокружительное бессилие.
От этой истомы его отвлек острый, холодный укол. Эльдар медленно открыл глаза, возвращаясь в полумрак штаба. Он вдруг осознал, что за всё утро ни разу не услышал стука её сапог по каменным плитам. Не увидел её склоненной над чертежами.
— Где Мастер Орудий? — его голос прозвучал ровно, но в звенящей тишине он ударил, как хлыст.
Елизар, докладывавший о работах на по установке орудий на стене, осекся на полуслове. Он медленно, не веря собственной забывчивости, обвел взглядом остальных. Никто её не видел.
Тяжелая дверь распахнулась с грохотом, обрывая тягостное молчание. Вбежала Саяна — бледная, сбитое дыхание рваными толчками вздымает грудь, шпильки выпали из растрепанной косы.
— Ваше высочество! — её голос сорвался на отчаянный, звенящий вопль. — Мастер пропала!
Ее искали везде. Обшарили гулкие нижние ярусы, оружейные, казармы, заглянули даже в ледяные винные погреба. Все до единого помнили вчерашний волшебный вечер: её глаза, её тосты, её руки, порхающие над столом. Но наутро никто не встретил Мастера в холодном камне стен. Она не спустилась к завтраку, не прошла быстрым шагом по галерее, не оставила на рабочем столе привычного беспорядка из пергамента и медных пружин. Вчерашняя, живая и яркая Вера столкнулась с глухой, стертой пустотой нынешнего дня.
Данмир ворвался к Юлинке — дверь ударилась о стену с таким грохотом, будто в дом зашла гроза. С полки, вздрогнув, посыпались склянки, словно испуганные птицы с ветки. Юлинка помешивала что-то бурлящее в котле на очаге; над варевом поднимался густой, едкий пар — живое облако, что дышало жаром и злобой, и в нём плясали рыжие искры, как бесенята на погосте. От испуга она отскочила назад, задев локтем полку — звякнули баночки, закачалась на крючке связка сухих трав, словно зашептались ведьмы на шабаше.
Когда Данмир рванулся к ней, она, не раздумывая, дунула ему в лицо жгучий порошок — и это было, как удар молотом по раскалённой наковальне.
Он остановился, как вкопанный, и тут же затряс головой, протирая заслезившиеся глаза. Кожа на лице горела, будто её опалило огнём.
— Зараза! — прохрипел он, и голос его сорвался, как струна под чрезмерным натяжением, от злости и жжения.
— Чего ты бесишься?! — выкрикнула Юлинка, отступая к столу и нащупывая ладонью край чашки, как слепая ищет опору в темноте. — Я только немного дозу не рассчитала, но ты же в порядке! Согласился бы добровольно, мне не пришлось бы зелье подсыпать.
Данмир плеснул в глаза воды из кувшина, промывая их, и вода стекала по щекам, смешиваясь с потом — так тают первые сосульки под весенним солнцем, оставляя на камне тонкие дрожащие дорожки. Он дышал тяжело, будто только что пробежал полкрепости, сжигая за собой мосты, — каждый вдох отдавался в груди колючим жаром.
Злость от безудержного коварства Юлин и бессилия хоть как-то вразумить её безумство жгла изнутри, разъедала, как едкий дым. После ночного приступа он ещё не простил её, а после пропажи Мастера едва сдерживался, чтобы не схватить бесстыжую и не раздавить её сумасшедшую, дурную голову, как арбуз, лопнувший от одного удара. Но пальцы, сжавшиеся было в кулаки, медленно разжимались: ярость сталкивалась с чем-то более страшным — с ледяным, сосущим предчувствием беды.
Он вытер лицо рукавом, и ткань прилипла к влажной коже, словно пыталась удержать его на месте, не дать сорваться. Взгляд скользнул по комнате — по перекошенным склянкам, по дрожащему над котлом мареву, по лицу Юлин, в котором сейчас не было ни насмешки, ни привычной дерзости, только упрямая, колючая обида, натянутая, как тетива.
— Я смирился, что ты меня изводишь! — рявкнул он. — Но зачем ты трогаешь других?!
— Ты о ком? — в её голосе прозвучала нарочитая наивность, как цветочный лепесток, брошенный на дорогу, чтобы отвести погоню, но пальцы, сжимавшие край чашки, побелели — они были как кости, обтянутые кожей.
— Что ты с ней сделала? — голос Данмира прозвучал не как крик, а как скрежет камня о камень — глухой, тяжёлый, вымученный. — Не прячь глаза. Не строй из себя невинность. Я вижу тебя насквозь!
Юлин вздрогнула, будто её хлестнули, и тут же попыталась спрятать это за привычным ехидством — поджала губы, вскинула подбородок, но в этом жесте не было силы, только хрупкая броня.
- Я люблю тебя, а ты как жесток со мной!
- Что ты сделала с Мастером Орудий?!
Юлин на мгновение замерла, а потом приняла вид оскорблённой невинности — плечи приподнялись, подбородок вздёрнулся, но в глазах мелькнуло что-то слишком быстрое, чтобы быть правдой, как тень от стрелы, пролетевшей мимо цели.
— Ничего. Я её не трогала. С чего бы мне ей вредить?
Наконец, промыв глаза, Данмир поднял взгляд — и теперь он видел всё, как видит зверь, вышедший из засады: и то, как она чуть-чуть отводит глаза, будто прячет их за дымом, и то, как подрагивает рука у чашки, словно лист на ветру перед бурей, и то, как слишком старательно она пытается выглядеть спокойной. Фальшь была такой густой, что её можно было резать ножом, как застывший воск.
— Я убью тебя, бесстыжая! — Дан ринулся к ней, но Юлин тут же зачерпнула из чашки на столе ещё какой-то дряни и размахнулась, готовая бросить, как метательница ножей в цирке.
— Что ты с ней сделала?! — рявкнул он, останавливаясь в двух шагах, потому что знал: если порошок попадёт в глаза снова, он ослепнет на полдня, и тогда мир станет для него чёрной ямой.
— Она сама пришла утром, — буркнула Юлин, всё ещё держа чашку наготове, как щит, прикрывающий её душу.
— Что ты с ней сделала?! — нетерпеливо, почти с отчаянием, требовал он, и каждое слово было как удар о стены.
— Она просила одно средство. Я ей дала.
— Что Мастер хотела от тебя? — голос Дана стал тише, но от этого он звучал ещё страшнее, как змеиное шипение перед прыжком.
Юлин надулась, как обиженный ребёнок, но в этой обиде было столько яда, что она казалась ядовитым цветком, расцветшим на могиле.
— Тебе какое дело до неё? Она тебе нравится? Это о ней ты думаешь всё время, как вернулся с реки? Глупый дурак! Все в крепости знают, что Мастер — женщина князя, и тебе она не достанется! После их воркования на пиру он захочет взять её в жёны. Она никогда не будет твоей!
— Что Мастер хотела от тебя?! — не выдерживая, закричал Данмир, и этот крик ударил по комнате, как удар молнии — резкий, оглушающий, настоящий, он расколол тишину, как топор раскалывает полено.
Вздрогнув от его крика, Юлин немного оробела. Он впервые был так груб с ней — не язвил, не спорил, а кричал, и в этом крике было столько боли, что она невольно отступила на шаг, будто от огня.
— Она хотела умереть! — раздражённо прокричала она в ответ, сдавливая злостью обиду и ревность, и голос её дрогнул на последнем слове, как ломается лёд под ногами. – Она никого из вас не любит!
— Что? — опешил он, отшагнув, будто его толкнули в грудь.
В глазах потемнело, и на мгновение весь мир сузился до этой фразы, как до одной-единственной звезды на чёрном небе.
— Вот! Проглотил!? Мастер ваша никому не достанется! — Юлин почти шипела, и в её словах было столько горечи, что они пахли полынью и пеплом, как старое пожарище. — Мастер пришла утром и просила средство, чтобы умереть. Я ей дала, — повторила она, уже тише, будто сама испугалась того, что сказала, как боится человек, взглянувший в пропасть.
Дан был готов придушить её — руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, и он чувствовал, как внутри поднимается волна ярости, смешанной с ужасом, как поднимается прилив, готовый поглотить берег.
— Не пыхти! Я давала клятву спасать жизни, — Юлин вдруг как будто сдулась, и в голосе её прозвучала странная, горькая гордость, как у кузнеца, что выковал меч, зная, что им убьют. — Мастер умрёт ненадолго. Она будет в состоянии, очень близком к смерти, но спустя несколько часов средство выведется — и она очнётся.
— Куда она пошла? — спросил Дан, и теперь в его голосе была только ледяная, стальная твёрдость, как у клинка, вынутого из ножен.
Юлин кивнула на дверь — резко, почти небрежно, но в этом движении было столько облегчения, будто она наконец-то сбросила тяжёлый груз, что давил ей на плечи годами.
— Туда вышла. Сказала: «пора вернуться домой». Видно надоели вы ей все до тошноты, что предпочла умереть.
Мастера Орудий искали все горожане, но никто нигде её не видел после пира. Словно она растворилась в утреннем тумане, оставив после себя лишь отголоски смеха да запах новых конструкций из дерева, металла и трав, въевшийся в стены крепости. Эльдар понимал: придя из ниоткуда, эта странная девушка так же внезапно однажды уйдёт в неизвестном направлении. Он лишь хотел показать ей свой мир и свою заботу. Вдруг ей понравилось бы, Вера осталась здесь и больше не грустила, глядя вдаль в поисках дома.
Стоя на стене, он с тоской и тревогой смотрел на перевал и горные хребты, уходившие за горизонт бесконечной чередой острых пиков. Солнце, уже клонившееся к закату, окрашивало их в багрянец, будто проливало кровь по склонам. Никто не мог удержать солнце — оно просто приходило утром, озаряя всех своим светом, и уходило за горизонт, оставляя лишь память и надежды. И Эльдару казалось, что Вера — как это солнце: её невозможно приковать к месту, заставить сиять только для него. Можно лишь ловить её свет, пока он есть.
К нему подошёл Елизар, в руках он сжимал потрёпанный журнал дозора, страницы которого потемнели от сырости и частых перелистываний.
— В конюшне нет одной лошади. Патруль на воротах утром выпустил только четырёх: два всадника и два путника. Это жители одной из близлежащих деревень. Мастера среди них не было, они показывали пропуск, но у одного всадника было закрыто лицо платком.
Эльдар вздохнул, и этот вздох прозвучал тяжелее каменных плит под ногами.
— Значит, она ушла.
— Выслать за ней отряд? — в голосе Елизара сквозила надежда, что сейчас прозвучит приказ, который снимет с него тяжесть неопределённости.
— Если дозорные Нагорья увидят вышедший отряд, то убьют. В крепости большие потери, мы не можем сейчас подставлять всех под ещё одну осаду.
Он снова посмотрел вдаль, туда, где небо сливалось с горами, и ему вдруг стало холодно, хотя ветер был тёплым.
На стену вбежал Данмир. Его плащ развевался, как знамя, а в глазах пылал такой огонь, что даже закатное солнце казалось рядом с ним тусклым.
— Мне надо покинуть крепость! Мастер взяла у Юлин отравы, она задумала дурное, я найду её! — слова вырывались из него, как стрелы из тугого лука — резкие, точные, неотвратимые.
Эльдар не мог его выпустить — и понимал, что силы сдержать Данмира у него тоже нет. Перед ним стоял не подчинённый, а человек, готовый броситься в пропасть водопада, в ледяные объятия смерти ради того, кто ему дорог.
— Если ты попадёшь в засаду, мы не сможем тебе помочь, — произнёс Эльдар тихо, почти шёпотом, будто боялся спугнуть решимость Дана.
Но Данмир уже бежал вниз со стены, его шаги грохотали по ступеням, отдаваясь в груди Эльдара глухим эхом тревоги. На ходу он свистнул, подзывая своего коня. Лошади находились в загоне у конюшни, и, услышав хозяина, вороной отозвался громким ржанием — будто приветствовал старого друга, что звал в дорогу.
Вороной разбежался, перемахнул ограждение и помчался к Данмиру. Словно чувствуя нетерпение хозяина, рванулся навстречу, копыта взбивали пыль, а грива взметалась, как чёрный шёлк.
Сбежав со стены, Данмир метнулся к воротам. Конь нагнал его уже здесь. На ходу Данмир вскочил на вороного — одним сильным движением, будто они с конём были единым существом, как молния и гром, что рождаются из одного облака. И тут же, не давая себе ни секунды на раздумья, пустил его в галоп, уносясь в земли за стеной, словно стрела, выпущенная из лука, что не знает возврата.
Пыль поднялась за ним густым облаком, окрашенным багровым светом заката, и на мгновение показалось, что он не просто уезжает — а растворяется в этом свете, становясь частью дороги, ветра и сумерек, как искра, что исчезает в ночном небе.
— Проследить за ним? — предложил Елизар, глядя вслед всаднику с тревогой, смешанной с восхищением, как смотрят на падающую звезду, боясь, что она погаснет раньше, чем загадаешь желание.
— Он справится, — ответил Эльдар, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры. Голос его звучал твёрдо, но в нём слышалась боль человека, который вынужден отпускать тех, кто ему дорог, в неизвестность.
Он смотрел, как быстро удаляется всадник, пока тот не превратился в маленькую точку на фоне гор, а потом и вовсе исчез, поглощённый сгущающимися сумерками, как слово, что растворяется в тишине. И только тогда Эльдар тихо прошептал, будто обращаясь не к Елизару, а к самому ветру, который уже унёс след Дана в небытие:
— Найди её, брат. Приведи её обратно.
Догоняя мечты. Глава 3 Хижина
© Copyright: Шахова Татьяна, 2026
Свидетельство о публикации №226060202395
Свидетельство о публикации №226060202395
Рецензии