Портрет на темном фоне

             Лев Иванович Сапега, канцлер Великого княжества Литовского, Русского и Жомойтъского староста Слонимский, Пернавский и Могилевский, державец Ретовский и Блудненский, дипломат и политический мыслитель, известный своей образованностью, эрудицией и... православием (!) родился 4 апреля 1557 г. в Островне в имении своих родителей.

             У Льва были ещё три сестры и два брата. Его отец, Иван Иванович Сапега, староста дорогичинский и подстароста оршанский дальновидно дал  своему первенцу  блестящее образование, но, по-видимому, приложил слишком много усилий. На его братьев его стараний уже не хватило. Сведений об их карьере, браке, потомстве не сохранились. Они не достигли высокого положения в обществе.
             И это совсем не странно. Возможно, младшие имели доступ к обучению, но не были так талантливы в глазах отца. Могла быть и иная, более трагичная ситуация, когда кто-то из младших просто не выжил.
             Но даже если младшие дети, выжив, не сумели занять высшие должности, кто-то из них мог поддерживать родственные связи, кто-то мог служить опорой для влиятельного брата, а кто-нибудь пристроился и участвовал в управлении обширными владениями Сапег. А они были огромны! Но в истории не остались даже их имена!
             Дело видится в ином. В то время в Западной Европе упор делался на главах родов и наследниках. Для последних делалось всё возможное. Дети в семьях нередко оставались «в тени» более удачливых, особенно если те занимали высокие посты. А прочим? Прочим следовало жить неприметно, или уйти в монастырь, ну или, в крайнем случае, стать наёмным воином. Желательно в другой стране.
             Сёстры Льва Ивановича также неизвестны. Но они могли выйти замуж, и тогда их браки послужили укреплению династических связей с другими влиятельными магнатскими и шляхетскими родами. Как известно, род Друцких-Соколинских по материнской линии имел княжеское  происхождение от Рюриковичей. И это повышало их престиж в глазах потенциальных претендентов на руку и сердце.
             Зато старший брат не только укрепил позиции семьи, но и создал условия для расцвета рода Сапег в XVII столетии, когда они стали одной из самых влиятельных династий Речи Посполитой.

             Если всё так, то это свидетельствовало о расчетливости Ивана Ивановича – черта многих в роду Сапег! Из пяти детей Льва Ивановича трое стали известными деятелями, один сын умер в детстве, а дочь Анна в 15 лет вышла замуж за Альбрехта Владислава  Радзивилла одного  из  богатейших  магнатов    Литовского княжества. Брак был бездетный. Умерла через девять лет, не дожив до 25-ти.

             Удачлив Лев Иванович!
             В 27 лет он уже на посту высочайшего писаря (подканцлера) у Стефана Батория. А когда тот внезапно умирает, 29-летний подканцлер в 1586 году вступает в брак с Доротой Фирлей, дочерью королевского секретаря и любельского каштеляна (второй воевода Люблина!).
             Двадцатилетняя Дорота к тому времени была вдовой трокского воеводы Стефана Збаражского, умершего на 67-м году жизни. От этого брака у неё осталась дочь Барбара. Немало в жизни красавиц встречал Лев Иванович, но Барбара! Даже пятилетним ребёнком она была дивно хороша. Только прожила недолго...
             Любил ли он Дороту? Конечно! Дорота исполнила важнейшую роль, каковая только может быть у жены! Она была моложе Льва Ивановича на 8 лет. И за 4 года совместной жизни успела осчастливить мужа сыном, который, правда, не проявил военного искусства. Зато Ян Станислав пережил мать на 44 года и уже в 32 года стал великим литовским маршалком. Ещё трое, увы, не пережили младенческий возраст. 
             И ещё одна важная роль Дороты. Она поддержала связь мужа с будущим королём Польши, тем самым открыв путь к его карьере. И она же заставила его не отступать от своего убеждения, что католицизм и православие должны быть рядом всегда. Прежде, чем жениться Лев Иванович принял католицизм.
             Несомненно, это всё были весьма сильные основания для искренней и взаимной любви!

             Через восемь лет после смерти Дороты Лев Иванович стал мужем 16-ти летней княжны Эльжбеты Гальши, дочери  великого гетмана литовского Кристофа Николая Радзивилла Перуна, признанного главы кальвинистов (Лев Иванович став католиком, был и остался неравнодушен к протестантам) Великого княжества Литовского.
             От второго брака у Льва Сапеги родились три сына  и дочь. Ну и, как всегда, он успешно увеличил личные богатства за счёт приданого жены! Его тесть дал ему эту прекрасную возможность и, конечно, замечательный пример, как следует использовать своё положение.

             Гораздо интереснее матушка Льва Ивановича.  Потому, как от неё всё пошло. При жизни княжна Богдана Друцкая-Соколинская-Коноплянка (как и её муж, Иван Иванович Сапега) была православной. И своему сыну Льву она успела-таки дать верное направление: «Добрый христианин - это православный человек, а уж потом подданный Литовского княжества и Польского королевства».
             И он принял и усвоил её напутствие, с удовольствием посещая православные храмы. Службы на старославянском языке привлекали и завораживали, и эта привязанность сохранится и останется у него на всю жизнь.

             Но в 1773 году произошли события, к которым юный Лёва отнёсся со всей юношеской горячностью. Ему ещё не исполнилось и 17 лет, когда посол в Польше французский дворянин Жан де Монлюк, он же епископ Валенсии и тайный сторонник гугенотов, добился польского престола для Генриха Валуа (Генрихом III он станет позже на французском престоле). 
             Епископ был опытный хитрец и плут, то есть дипломат, и потому, проявив незаурядный увещевательный талант, сумел убедить во взаимной выгоде этого дела обоих братьев Генриха.  Карлу IX и Генриху Наваррскому не нужен был брат-соперник на корону Франции. Епископа поняли и оценили его заботу по-достоинству!
             Наивные! Они не догадывались, что за этими делами были интересы Мария Медичи. Ей нужны были военная поддержка в борьбе с Россией и дипломатическая помощь в отношениях с Османской империей против Польши. А Польша – это окраина, не интересная ей!
             Претендентов было несколько, и польская знать рассчитывала, что ее будут улещать и подкупать со всех сторон. Конечно, они не ошиблись! И Генрих Валуа был избран королем Польши 16 мая 1573 года. Его светлость епископ Валенсийский Жан де Монлюк позже написал собственный рассказ о своих героических подвигах. До нас дошли только мемуары его личного секретаря Жана Шуазеля, где упоминается этот рассказ.
             Когда Генриху официально был вручён документ, подтверждающий факт его избрания на польский престол, удивлению ставленника не было границ! В этой глуши, многие поляки очень быстро овладели французским языком, и даже стали следить за парижской модой! И бравировали этим!
             Вместе с французским влиянием в Речь Посполитую пришли идеи реформации. Семнадцатилетний Сапега не чуждый веяниям прогресса обратился в кальвинизм.
             А спустя три месяца «наияснейший» узнал, что его старший брат Карл умер. Французский престол был свободен! Нам не ведомо, как у Генриха было с географией, но решительности в 23 года было предостаточно. В 16-м веке канонический глобус Мартина Бехайма уже вполне соответствовал современным представлениям о мире. По крайней мере в Европе, двигаясь на запад, можно вполне оказаться во Франции. И «круль Хенрике Валези» сбежал из Вавельского замка, улизнув от погони своих польских подданных и от дочери Сигизмунда Старого - 48-летней польской принцессы Анны Ягелонки.
             И то сказать, портрет молодившейся по французским лекалам «красавицы-невесты», работы придворного живописца Мартина Кобера, не оставляет сомнений в искренности принятого Генрихом элегантного решения. Следовало ожидать, что такое изнеженное, завезённое из Франции растение, не приживётся на суровой польской земле!
             Понятно, что после  такого у многих поляков доверие к гугенотам тихо испарилось, и к вере протестантской отношение пошатнулось. И неофиты стали смещаться  в станы истых католиков.  И как это принято у духовных катехуменов они были чрезмерно порывистости и неумеренны в выполнении обрядов и ритуалов, связанных с религией. Изысканный французский успешно вытиснился благородным латинским, а паны вновь перепоясали себя саблями: «Польша велика раздорами!». И полюбили традиционные ко́нтуши,
             Спустя 10 лет матушка Богдана Константиновна Конопля покинула сына и бренный мир навсегда. Льву Ивановичу исполнилось 27, но он успел удачно заработать свой капитал на ниве служения Стефану Баторию. И это было только началом полюбовного развода с православием.

             Когда Стефан Баторий умер и королём Речи Посполитой  стал ревностный католик. Он, король в изгнании и наследник шведского престола, был провозглашен Польским владетелем и великим князем литовским под именем Сигизмунда III. Сигизмунд - это имя шведское, а по-польски – Жигмонт.
             Польский король, конечно,  не смирился с потерей  шведского  трона и в 17-м веке втянул Речь  Посполитую  в серию  войн со Швецией. И это тоже понятно было.
             Но пока шёл 1588 г. Внешнеполитические обстоятельства изменились, в частности в Европе усилилось контрреформационное движение. И тогда, уже в зрелом возрасте, Лев Иванович принял католичество, и этот переход был вполне искренним (и верным!) его решением. Конечно, Сапега был далёк от явных карьерных соображений. Только его король думал иначе!

             Сигизмунд оценил по достоинству его самоотверженное служение «общему благу». В 1589 году Лев Иванович становится канцлером Великого княжества Литовского. До него эта должность находилась в руках кальвиниста князя Крыштофа Радзивилла. А с Радзивиллами у Сапег всегда всё было ровно!
             Кроме того, в качестве королевской благодарности Сигизмунд дал Льву Сапеге новые земли, а также право бессрочного владения всеми ранее пожалованными имениями.
             Тут следует пояснить. Мать короля, Катаржина Ягеллонка, с раннего детства окружила Сигизмунда папскими легатами, и те вскружили голову будущему королю, ожидаемо надеясь с его помощью поправить свои дела, и, заодно, направить остро заточенное (правда к тому времени слегка оржавелое от бездействия) жало копья католического Ватикана. Теперь оно было направлено не только на ортодоксов Московщины, но и на протестантскую Швецию.
             Ну и ситуация тоже диктовала свой императив! Лев Иванович очень вовремя и решительно поддержал сына Катаржины Ягеллонки. Столь дальновидная позиция подканцлера и обеспечила последующий взлет его карьеры.

             Под влиянием римских клириков, следуя по стопам валенсийского епископа, помня светлое наставление матушки, и для оправдания своих религиозных метаний Сапега стал ревностным сторонником воссоединения христианских конфессий. Он начал деятельно участвовать в подготовке Брестской унии, то есть объединения Восточной православной и Западной Римско-католической церквей. Естественно, под католическим доктриной папского примата.
             По условиям унии в православных храмах службы проводились по-прежнему на церковнославянском языке. За церковью сохранялись всё её имения, а духовенство было полностью уравнено в правах с католическим.
             Ненадолго. Сигизмунд не лукавя, попросту упразднил Киевскую православную митрополию, и направил в Литву грамоту, пригрозив в случае невыполнения строгими карами, вплоть до смертной казни. Православные церкви передал униатам. И они опустели.
             Король, может статься, и уступил бы любимому канцлеру, если б мог всё решать единолично, но у Польши была ещё такая беда, как - «либерум вето» - шляхетская привилегия, вымученная у «Круля Хенрике». Неслыханная для того времени норма демократии,  по которой решение сейма считалось принятым только в том случае, если оно было единодушным. А в противном, воинственная, «перепоясанная саблями» шляхта могла и объявить королю «рокош» (узаконенное всё тем же «крулем» восстание против короля, на которое имела право шляхта во имя защиты своих прав и свобод). И тогда, как в том  занимательном рассказе про  блудливого кота, его, короля! могут потащить на конюшню. Только не для знакомства с лошадьми.
             Но что еще хуже, он, польский король, приглашённый на трон верховным сеймом Речи Посполитой, фактически не имел даже собственной средств на содержание своего двора! Вся его деятельность финансировались по указанию верховного сейма, который мог и отказать короне в выделении средств. Невольно будешь послушным их воле!

             Тут следует отметить религиозную терпимость канцлера. Как видно из его биографии, он никогда не был религиозным фанатиком и довольно свободно, без ощутимого душевного конфликта переходил из одной конфессии в другую.
             Перейдя в католицизм, Сапега, разумеется, покровительствовал католикам и иезуитам, но оставался открытым сторонником церковной унии, считая, что она будет содействовать примирению представителей католического и православного вероисповедания на территории Великого княжества Литовского. А там и до Москвы недалеко!
             В то время в униатских и католических кругах сразу возобладала жесткая линия ускоренной и принудительной униизации населения. Лев Иванович, на их фоне, выглядел «добрым самарянином». Его не принимали, но и не отвергали, признавали, но и не верили как в спасителя. Его попытка сблизить католиков, протестантов и схизматиков (православных) была безнадежна! Гатить глубокое тёмное болото папской политики светлыми идеями унии столь же перспективно и радостно, как пытаться согреть себя молитвой во время снежного бурана. Богословские призывы, конечно, услаждают своим пением слух, только помощи от них ждать не приходится. Давнюю вражду и презрение даже между единоверцами так просто не преодолеть!

             На любой из своих должностей в белорусско-литовском государстве, будь то секретарь Великого княжества Литовского (1580—1581), или писарь (1581 — 1585), или подканцлер (1585—1589), канцлер (1589—1623) и виленский воевода (1621 —1633), и, наконец, великий гетман (1625—1633) Лев Иванович являл пример рыцарского служения своему Отечеству. включая верность королю, защиту Родины, соблюдение кодекса чести, доблесть в бою и готовность к самопожертвованию ради интересов государства. Он прикладывал воистину неимоверные усилия, весь свой недюжинный опыт и талант для достижения результатов. Его способности, образованность, блестящие знания всегда увязывались с верой, мудростью. И умением заслужить благодарность.
             Его девизом, фактическим дипломатическим стилем был отцовский совет: «Если твой друг или враг сильнее тебя, с ним  нужно не сражаться, а крепче  обнимать, чтобы его руки были  заняты».

             Начало его восхождения – война 1579 года. Лев Иванович еще молод, но уже получает первое боевое крещение, участвуя в Ливонской войне! Гусарский полк - это его полк конных гусар! Он сформировал его на свои средства, и с ним участвует в освобождении Полоцка. Известно, что в городе находятся огромные русские склады продовольствия и боеприпасов, из которых снабжались все московские гарнизоны  в Ливонии. Теперь они скомпенсирует расходы молодого полковника. А это всегда воодушевляет!
             В следующем 1580 году он уже участвует в  походах  Стефана  Батория  на  Псковские земли и Великие Луки. И тоже очень успешно.
             Проявив себя в ратном деле с лучшей стороны, отличившись под Заволочьем, Великими Луками и Псковом, он стал  великокняжеским  секретарём. А позже, в 1584 году, в составе посольства Лев Иванович  направлен в Москву, где ведёт переговоры о мире. Во многом благодаря Сапеге переговоры оказались успешными!
             Карьера Сапеги пошла вверх!

             В 2010 году у Льва Ивановича появилась очень реальная возможность (так он посчитал!) вернуть Московию на путь истинный. Только Сигизмунл III Ваза перечеркнул его мечтания, воспылав стать царем московским и всея Руси, вместо своего сына Владислава!
             И тогда Лев Иванович прибыл в Москву в надежде на унию польского королевства, Литвы и Москвы. Это была его очередная, уже третья попытка, но уже иными, военными, средствами. И пусть даже королем станет московский государь!
В Москве великий канцлер с некоторыми другими спутниками обязательно посетит православную церковь, будет отрешенно слушать обедню. Внутри церковь отделана была чудно и необыкновенно богато: «Вот бы матушка порадовалась!». Богдана Коноплянка до конца жизни оставалась православной.

             Когда в 1616 году между Речью Посполитой и Русским государством вспыхнула война, Лев Иванович принял в ней участие, надеясь присоединить к Великому княжеству Смоленские и Северские земли, и поддержал своего двоюродного брата Яна Петра Павловича Сапегу. Именно тот, по его мнению, мог стать наконечником (того самого, остро заточенного, но ржавого) копья в руках несбывшихся надежд Ватикана.
             Война 1616 года в вопросе объединения восточных христиан будет его четвёртой попыткой. Неудачной, как, впрочем, и все предыдущие!
             И в этом  была мистика. Уже после третьей попытки обычно отступал Лев Иванович. Судьбу не испытывал. Но немногие его начинания доходили до такой неудачи.
             Необыкновенно сильный и умный литовский политик пан Сапега мистически верил в троицу. «Лис» - герб семейный (один из многих у Сапег), тот герб, что  Лев Иванович более  всего считал своим. Он содержит на темном (и это очень важно!) фоне "(...) tria lilia alba in campo celestino portrat" (три белые лилии на тёмном однотонном фоне).
             По-французски как сам цветок, так и передающая его изображение символика, называются fleur-de-lys или fleur-de-lis (или во множественном числе - fleurs-de-lis), и произносится как  [fl;;(r) d;; li] во Франции, и как [fl;;(r) d;; l;s] в Канаде, и переводится с французского как "цветок лилии". На самом деле - хотя французское написание "цветок лилия" (fleur-de-lys) выглядит как "лис", - его произношение не на всех французских жаргонах звучит как "лис", а чаще как "ли".
             Герб «Лис» этот содержит три лилии, и каждая о шести лепестков. И то Львом Ивановичем расшифровывалось особенно. Три, что вверх глядят – о жизни, то есть, связаны с верой, мудростью и рыцарским служением. А те, что вниз – свидетельствуют о невидимой тайне, хранят душу и надежду на воскрешение. То он от матушки Коноплянки унаследовал. В христианском декоре fleur-de-lys символизирует Святую Троицу как олицетворение Отца, Сына и Святого Духа. Или Деву Марию, с её чистотой, непорочностью и целомудрием. Королевская эмблема! А болотная темнота (вот она суть!) фона только подчеркивает нежную чистоту помыслов. Мы же помним, как великовозрастный король франков Хлодвиг I-й после обращения в христианство и в честь своего очищения получил от ангела геральдическую лилию.
             В течение веков и даже тысячелетий этот  стилизованный трёхлепестковый символ, вдохновлённый лилией или ирисом совершенствовался и приобретал многозначность. При императоре Священной Римской Империи (Австрия) Карле V (1530-1556) дизайн упростили до трёх лилий на синем (лазоревом) поле. В настоящее время представляет собой стилизованное изображение бутона лилии, которое используется в качестве украшения и символа, имеющего множество значений в политической, генеалогической, династической, эмблемной, геральдической, художественной, оккультной, и других областях. И если герб был получен Сапегами от австрийского императора, то Сапеги превзошли императорскую магию  - у всех сапеговских лилий по шести лепестков! Правда, неясно, откуда в гербе самого Карла взялись эти 3 лилии.
             Или от возможного пра-пра-прадеда Сямёна Сунигайло - тот был язычником - была сохранена не только вера в предопределение Судьбы, но и герб «Лис».  По по Трокскому привилею 1434 года, православным «русинам» было позволено иметь шляхетские гербы и привилегии, аналогичные тем, то имели католические магнаты. Три лилии в дохристианской Литве (не только в языческой Литве, но и у всех северных племён, от Скандинавии до Ирландии) - это символом усопших. А шесть лепестков каждого цветка - символ сатанинских культов. И чёрный фон. Он упомянут Гийомом Аполлинером в его «Самоубийце»: «Три лилии, … на могиле …И чёрное небо...»

             Уже позднее, задержанный в Польше (арестованный!) Филарет Никитич – отец первого государя  рода Романовых - философствуя с Львом Ивановичем в его замке, так и не сумеет донести до польского магната, до самого образованного и сведущего среди Сапег, что́ тому следовало понимать и разуметь о русских людях. Разве после почти шести веков всеохватывающего православия мыслимо рассечь спаянную единой верой душу народа? Да, никакой остроты лезвие для того не найти! На Руси все попытки навязать унию с католичеством кончились бы тем, что православные, ощутивши себя первыми христианами, брошенными ко львам, и укрепились бы в вере аж до самой смерти!
             Намёк на «львов» был слишком очевиден для умного Льва Сапеги! Впоследствии, он приложит немало усилий для примирения воюющих сторон. В результате 3 января (по старому стилю) 1619 г. в сельце Деулино, что близ Троице-Сергиевой лавры, будет заключено перемирие на 14 с половиной лет.
             Но окончательно ясность к нему придет уже в двадцатых годах. И отразится в его письмах архиепископу Иосафату Кунцевичу.

             А три года спустя, в 1621-м, принимая во внимание свой преклонный возраст, он попросит короля освободить его от обязанностей канцлера Великого княжества Литовского. Но была ли здесь старческая усталость? Или это был протест против религиозной политики короля? Шестьдесят лет это серьёзный возраст в 17-м веке! Как мудрый политик он был глубоко убежден, что обращение православного населения в унию должно совершаться добровольно и постепенно, посредством убеждения и всяческого поощрения.

              Канцлеру Сапеге с самого начала не нравилась деятельность Иосафата Кунцевича - архиепископа Полоцкого, владыки Витебского и Мстиславского, который прибегал к насильственным методам по отношению к православным христианам.
В своем переписке с архиепископом Лев Сапега дал понять, что Брестская уния стала источником не виданных ранее проблем государственного масштаба и представляла прямую угрозу Речи Посполитой.
             От такого заявления физиономию Кунцевича, надо полагать, скособочило, хотя итак его правление паствой в Витебске, художества последних лет не вызвало здоровый энтузиазм добрых русских людей.

             «Правда, что я сам был творцом этой Унии, - писал Лев Сапега Кунцевичу, - и отступать неприлично, но никогда и на ум мне не приходило, чтобы В[аше]сть такими насильственными способами людей к Унии могли приводить, ведь и Сам Господь Бог призывает к Себе всех: Придите ко мне все и т.д., но слуг по принуждению не требует и не принимает».
             Он был уверен, «что ни Е[го] М[ило]сть Король, ни Сенаторы, ни Речь Посполитая не являются причиной такого нарекания от схизматиков на упомянутые чины, но Ваши злоупотребления. … становятся причиной и поводом для тех опасных искорок, которые всем нам угрожают всеобщим или сильнейшим пожаром».
             Сапега весьма терпимо относился ко всем иным вероисповеданиям, никогда не являлся сторонником религиозного принуждения, а тем более преследования за веру. И теперь он проявил себя как истинный самарянин – ближний это любой, кто нуждается в помощи (если не ищешь в том выгоды). Его милосердие к ним было безгранично, если бы не король!

             Когда в результате восстания горожан Витебска (1623), во время которого Кунцевич и некоторые люди из его окружения были убиты, Лев Сапега по приказу короля (и по совету римского папы) возглавил специальную комиссию, и проявил себя как суровый судья и феодал. Римский папа, обращаясь к королю Сигизмунду III тогда писал: «... Да будет проклят тот, кто удержит меч свой от крови...». Решение суда было беспощадным: свыше 70 человек приговорены к смертной казни (правда, казнены были лишь 20 человек - многие успели скрыться), остальные участники восстания также были жестоко наказаны. Не без душевной боли Льву Ивановичу пришлось смириться с суровой реальностью. Эти его действия ещё раз показали, что не старость была подлинной причиной его отставки с должности канцлера ВКЛ. Схизматиков тоже надо ставить на место!

             И два года спустя в 1625 г. король призвал его  стать великим гетманом, чтобы защищать Ливонию.
             А в январе 1627 г. Сигизмунд III вновь призывает Сапегу на службу (и тот снова соглашается!) чтобы он  воспрепятствовал народным выступлениям горожан Витебска против власти, а «также власти нынешнего досточтимого отца Антония Селявы, архиепископа Полоцкого».

             На склоне своей жизни, хоть и был католиком, Лев Иванович, составляя завещание, не обошел своим вниманием православное духовенство. В частности, он писал, что всё ранее им подаренное «русской церкви» должно оставаться нерушимым и находиться в распоряжении православных иерархов — митрополита Киевского, Галицкого и всея Руси, а также архиепископа Полоцкого и епископа Луцкого и Пинского, но не Витебского. В случае нарушения этого завещания он грозил расправиться с ними на Страшном суде.