Планета счастья

       После ухода из жизни Иннокентия и Светланы, жизнь в семье Удальцовых продолжалась. Дети, мальчик Георгий и девочка Лиза, были обычными людьми. Росли и развивались как все дети, падали, ушибались, ошибались.
Окончили школу, институты, вступили в брак и были счастливы, особенно после рождения детей.
       У Георгия родился мальчик, которого назвали Тихон, а у Елизаветы девочка – Софья.
      Тихон окончил ракетно-космический факультет университета, а София – медицинский.
      Однажды он рылся в старых дедушкиных книгах и неожиданно из одной из них выпали листки с рукописным текстом. Он хотел их выбросить, но потом решил полюбопытствовать: кто и что написал в них?  Каково же было его удивление, когда он понял, что эти листы содержат воспоминания дедушки Иннокентия, но самым удивительным было то, что в них он описывал свое путешествие на Цельту.
       Сначала Тихон не поверил своим глазам:
       - Не может быть! Дедушка совершил путешествие на незнакомую планету?
       Несмотря на то, что он работал в конструкторском бюро по космическим кораблям, эти записки казались маловероятными.
       - Тихон привык к чертежам, расчётам, а тут — дедовы фантазии. Он бы не поверил, если бы не почерк и не странные технические детали, которых старик нигде не мог взять.
        Мы и планету такую еще не открыли, как же он попал на нее? - но дальнейшее чтение приоткрыло завесу. В воспоминаниях был описан кружок юного физика, создание передатчика и все дальнейшие события.
       Тихон подошел вечером к отцу, рассказал о находке и поинтересовался, слышал ли тот о путешествии дедушки и что думает по этому поводу?
       Георгий задумался, после чего произнес:
       - Да, я знаю об этом путешествии. Сам отец не говорил о нем никогда, но мама однажды рассказала мне об этом путешествии, но просила не говорить об этом отцу.
        - Он не любит вспоминать об этом путешествии и о том, что там с ним произошло. Не спрашивай его о нем, - предупредила она меня.
       Это было так давно, что я уже начал забывать это событие. А что тебя так заинтересовало?
      -  Как что? Я же работаю над созданием космических кораблей и полеты в космосе – мой профиль.
      - Это не был в полном смысле слова полет. – Поправил отец. -Пришелец вместе с отцом просто переместились то ли во времени, то ли в пространстве. Мама говорила, что он отсутствовал всего три дня, после чего вернулся совсем другим, но, к счастью, нашел в себе мужество вернуться в прежний облик.
       Тихон ушел и начал внимательно перечитывать листы дневника, надеясь найти в них ответ на интересующие его вопросы, но ответов не было.
       С этих пор он стал мечтать о путешествии на какую-либо планету.
       - Какие бы технологии я мог узнать у инопланетян? Как бы это помогло мне в работе…
       Этим мечтам он предавался время от времени и надеялся, что его мысли будут услышаны инопланетным разумом.
       - Откликнулись же они однажды на призывы дедушки, почему же не могут откликнуться на мои? Тем более между мной и дедушкой прямая родственная связь. Они, я предполагаю, продолжают наблюдать и за Землей, и за потомками дедушки, то есть за нами, - но время шло, а отклика от инопланетян на его призывы не было.
       Тихон уже начал забывать о своем желании, но однажды произошло чудо. Когда он однажды возвращался с работы, а лаборатория, в которой он работал находилась в двадцати километрах от дома, двигатель машины начал «чихать» и, наконец, заглох.
       Как ни пытался Тихон завести его, он молчал. Неожиданно над ним появился светящийся объект. Это было странно. Никаких пробных или экспериментальных запусков лаборатория сегодня не планировала. Удивило и то, что объект не двигался, он просто завис над машиной.
       Вскоре он сел на поле, около края дороги и из него вышли какие-то существа. Тихон от увиденного опешил.
       - Что это? Кто это?
       К нему подошли двое. Оба были не только странно одеты, но и странно выглядели.
       - Неужели инопланетяне? – предположил он.
       - Зачем ты призвал нас? – произнес один из пришельцев.
       - В первый момент Тихон даже не мог найти слова, чтобы пояснить свое желание, но придя в себя ответил:
       - Мой дедушка Иннокентий много лет назад совершил межзвездное путешествие. Он был у вас?
       - Нет, он был на планете Цельта, а мы с планеты Циркона, однако мы информированы о его путешествии. У нас хорошие контакты с этой планетой.
       - А почему тогда не они откликнулись на мой призыв?
       - Дело в том, что твой дедушка посылал запросы на контакты по передатчику и цельтяне уловили эти сигналы, а ты посылал только мысленные запросы, которые пока недоступны цельтянам, а мы легко улавливаем их.
       Так что ты хочешь? Какова твоя цель?
       - Я работаю в области ракетно-космических исследований и для меня было бы очень познавательно познакомиться с вашими технологиями и достижениями.
       Инопланетяне посмотрели друг на друга, как будто советовались без слов, только визуально и, наконец, один из них произнес.
       - Мы согласны. Когда ты сможешь совершить путешествие?
       - Я не готов сразу дать ответ. Мне надо оформить на работе отпуск за свой счет. А сколько времени нам потребуется?
       - Все зависит от тебя. От трех дней до недели.
       - Хорошо, я улажу этот вопрос на работе, думаю через пару дней буду готов. А как мне связаться с вами?
      - Ты пошли нам мысленное сообщение, мы его получим и сообщим тебе о времени вылета.
       Инопланетяне исчезли, после чего машина, как ни в чем небывало, завелась и Тихон продолжил путь домой.
х х х
       Эта встреча никак не укладывалась в голове Тихона. Он даже засомневался: а была ли она, но все происходило наяву, поэтому он отбросил сомнения и начал готовиться к путешествию.
       На работе он написал заявление об отпуске без содержания на два дня, якобы для поездки к родственникам в другой город на юбилей.
       - Два дня без содержания, плюс два дня выходных – я думаю этого вполне достаточно. Дедушке хватило на экскурсию три дня.
       Оставался вопрос: что сказать родным? Этот вопрос тоже решился довольно просто: объявил, что решил съездить в Питер и познакомиться с его достопримечательностями.
       Когда эти вопросы были улажены, Тихон послал мысленный сигнал гуманоидам:
       - Я готов, технические проблемы решены, - и вскоре он получил ответ, в котором ему было сказано, что вечером в двадцать часов он должен выйти из дома в ближайший сквер, где они будут ожидать его.
       Получив такое извещение у Тихона, волей-неволей возникли определенные страхи и сомнения.
       - Правильно ли я поступаю? Для чего мне все это надо? А если что-то случится и я не смогу вернуться на Землю?...
       Он понимал, что затеял не просто рискованное предприятие, но и очень опасное.
       - Эти гуманоиды могут выглядеть совсем дружелюбными, но каковы их истинные намерения? Может быть это ловушка?
       Время приближалось к назначенному часу, волнение нарастало, однако, в какой-то момент страх и сомнения исчезли и Тихон задал себе новый вопрос:
       - Может быть это гуманоиды отключили у меня инстинкт самосохранения и страха? – Он смотрел на циферблат часов и на медленно движущуюся стрелку. Неожиданно, сам не ожидая каких-либо действий встал и вышел из дома.
х х х
       Когда он вошел в сквер, гуманоиды уже ждали его. Оба были в серых костюмах.
       - Вы опаздываете. Надо быть более аккуратным. На Цирконе не принято ждать. Подойдите ближе, сейчас мы переместимся на нашу планету.
        Они протянули ему руки, после чего оказались внутри какого-то куба. Стены куба светились ровным, приятным и неярким светом.
        - Я бы рекомендовал Вам закрыть глаза, - произнес один из них. – Все равно Вы ничего не увидите.
       Тихон прикрыл глаза и неожиданно почувствовал, как легкий ветерок окутал его. Впечатление было такое, что он едет на большой скорости на велосипеде, но никакой тряски не было. Ни тошноты, ни перегрузок.
       - Можете открыть глаза, - произнес гуманоид.
       Он открыл глаза. То, что он увидел, никак не совпало с тем, что он представлял. Они стояли на какой-то лужайке, поросшей серой травой. Вдалеке виднелись серые здания, небо было серое, солнце не было видно.
       - Мы уже на вашей планете? – недоуменно поинтересовался он.
       - Да, конечно. Перемещение прошло без осложнений. Добро пожаловать на Циркону.
       Когда первое удивление прошло Тихон поинтересовался:
       - А что это за здания перед нами?
       - Это наши жилые дома и различные государственные учреждения.
       К ним подошел еще один гуманоид в сером.
       - Я Ваш экскурсовод, меня зовут Гай, - представился он. –  Прошу не задавать вопросов, на которые я не смогу ответить без одобрения службы согласования, но вы можете задавать любые другие вопросы.
      Тихон хотел спросить, какие вопросы считаются «не требующими согласования», но передумал. Ему показалось, что ответ будет слишком длинным и таким же безразличным.
       Куб исчез. Они вышли на ровную серую площадь. По периметру тянулись одинаковые пятиэтажные здания — ни вывесок, ни фонарей, ни деревьев. Только серая брусчатка и серое небо. Солнца не было, но было светло, как в пасмурный день.
       — У нас, — сказал Гай, не глядя на Тихона, — нет частной архитектуры. Это создаёт атмосферу коллективного спокойствия. Вам нравится?
       — Не знаю, — честно ответил Тихон.
       — Это потому, что Вы не привыкли. Через три цикла Вы тоже будете говорить, что нравится. Не волнуйтесь.
       С чего начнем наши экскурсии и знакомство с Цирконой?
      - Может быть начнем с производства? Мне интересен уровень технического прогресса вашей планеты.
       Гай привёл Тихона на завод. Внутри пахло маслом и чем-то сладковатым, напоминавшим старые забытые лекарства. За станком стоял гуманоид лет пятидесяти. Он не обернулся, когда они вошли.
       — Это Ксин, — представил его Гай. — Он работает здесь семнадцать циклов. - Ксин, расскажи гостю о своей работе.
       Ксин не остановил станок. Он говорил, глядя на движущиеся детали:
       — Моя работа не меняется. Каждое утро я прихожу, кладу заготовку, нажимаю кнопку, достаю деталь, потом следующую. Иногда мне кажется, что я мог бы делать что-то другое, но эти мысли быстро проходят. Их сменяет чувство правильности. Система заботится обо мне. У меня нет начальника, потому что начальник — это тот же рабочий, но с другой кнопкой. Мы все равны в своей предсказуемости.
       Он слегка повернул голову. Глаза у Ксина были прозрачно-серыми, как небо Цирконы.
       — Вы спрашиваете, счастлив ли я? Я не задумывался, но если Вы настаиваете — да. Потому что у меня нет причин быть несчастным. У меня есть крыша, паёк и право раз в полгода выбирать цвет комбинезона из трёх вариантов. Серый, тёмно-серый и серый с отливом. Я выбираю тёмно-серый. Мне идёт.
       И он снова отвернулся к станку.
       Тихон хотел спросить, куда поступают детали, которые Ксин вытачивает семнадцать циклов, дальше и для чего они, но Гай уже тянул его за рукав.
       Они вышли с предприятия и оказались в небольшом скверике. На скамейке, такой же серой, как всё вокруг, сидела старая женщина. На коленях у неё лежала тряпичная кукла — единственное цветное пятно в этом мире. Кукла была ярко-красной, почти кричащей.
       — Это Алима, — сказал Гай. — Ей сто три цикла. Она свидетельница многих изменений.
       Алима подняла на Матвея глаза, в которых отсутствовал блеск.
      Тихон поинтересовался у Алимы ее изменениями жизни.
       — Изменения? — переспросила она. — Вы о тех, что были пятьдесят циклов назад? Тогда нам разрешили выбирать, в какой очереди стоять за хлебом. Утром или вечером. Я выбирала утром. Потом очередь отменили, потому что люди ссорились. Теперь хлеб приносят в дом, но без выбора. Ведь это тоже изменение, правда? - Она погладила куклу.
       — Куклу мне подарила внучка. Я её не просила, но теперь она у меня есть. Иногда я её переодеваю, только ткани не выпускают, поэтому я переодеваю её мысленно. Это полезно для памяти.
       — Вы счастливы? — спросил Тихон, хотя уже боялся ответа.
       Алима подумала ровно столько, сколько нужно для приличия.
       — Я живу. У меня нет болей. Мне приносят еду. Раз в месяц приходит молодой человек и проверяет, не умерла ли я. Он вежливый. Чего ещё желать в моём возрасте?
       — Желать? — машинально переспросил Тихон.
       — Желать — это когда ждёшь чего-то, чего нет, а у меня всё есть. Так что я, скорее всего, счастлива. - И она снова уставилась на пустоту перед собой.
       - Хотите ли узнать о работе наших органов власти? – поинтересовался Гай.
       - Да, конечно.
       Они вошли в большое каменное здание такого же серого цвета, как и все остальные.
       Кабинет не имел окон — только белую стену, на которую проецировались цифры. Чиновник (табличка на груди: «Лор, сектор учёта удовлетворённости») сидел за столом и не встал при гостях.
       — Вы, наверное, хотите узнать, — сказал Лор каким-то плоским голосом, похожим на звук старой заезженной пластинки, — как мы измеряем счастье?  Очень просто. Мы не спрашиваем людей, счастливы ли они. Мы считаем количество жалоб. Чем меньше жалоб, тем выше уровень счастья. Жалоб у нас мало — примерно 27 процентов населения обращаются с запросами раз в цикл. Остальные 73 процента не жалуются. Следовательно, они счастливы.
         Тихон собрался с духом и поинтересовался:
       — А если человек привык не жаловаться, потому что бесполезно?
       Лор посмотрел на него с лёгким удивлением. Это была первая эмоция за всю встречу:
       — Бесполезно жаловаться? Но жалобу принимают, регистрируют и через   три цикла дают ответ. Ответ всегда один: «Примите меры по улучшению качества Вашей субъективной реальности». Разве это не полезно? Человек начинает работать над собой, вместо того чтобы требовать изменений от мира. Это наша главная методика.
       — А если мир действительно требует изменений?
       — Мир не требует, — твёрдо сказал Лор. — Мир существует, а требования предъявляют люди. Мы учим людей не предъявлять требований. Тогда мир становится идеальным. Наш уровень счастья, как вы уже знаете, 73 процента. Мы планируем поднять его до 74 к следующему циклу, внедрив более удобные кресла в местах ожидания.
       Тихон замолчал. Ему вдруг вспомнился дед Иннокентий Евсеевич без импланта — живой, злой, смешной, неудобный. Таким дед был после удаления. Таким, который мог требовать. Никто из цирконян не требовал и это было страшнее любых угроз.
       Далее у нас по программе посещение медицинского центра, - пояснил Гай. – Посетим его или последуем дальше?
       - Я бы хотел посетить, - ответил Тихон.
       Гай привёл Тихона в здание с большой эмблемой: зелёный круг и внутри чёрная точка. Надпись гласила: «Цирконский центр гармонии. Не болеть — не значит быть здоровым. Быть здоровым — значит не чувствовать дискомфорта от отсутствия болезни».
       Врача звали Доктор Соло (только имя, как принято у специалистов). Он сидел за столом без инструментов — только планшет и чашка с прозрачной жидкостью. На стене висел плакат:
        «10 признаков того, что вы счастливы:
1. Вы не жалуетесь.
2. 2-10. Смотрите пункт 1».
       — Садитесь, — сказал Соло, не поднимая глаз. — Жалобы на здоровье?
       — Я не пациент, — ответил Тихон. — Я гость с другой планеты. Мне просто интересно, как Вы лечите людей?
       Соло наконец посмотрел на него. Глаза — серые, без тени удивления.
       — Лечим? Мы не лечим. Лечение — это устаревшая концепция. Мы помогаем человеку осознать, что его тело уже совершенно, а любые отклонения — это лишь особенности восприятия, но, если Вы настаиваете на конкретике: у нас нет эпидемий, нет травматизма, нет психических расстройств, потому что мы устраняем не симптомы, а причины. Причина всех болезней — желание быть не таким, как есть.
       — То есть, если у человека сломана нога, вы не вправляете кость?
       — Мы спрашиваем: почему Вы считаете, что нога должна двигаться определённым образом? Может быть, это ваш субъективный запрос на страдание? Мы предлагаем пациенту принять свою ногу такой, какая она есть. И боль уходит. Не сразу, но уходит. Те, кто не соглашается, направляются на курс «Принятие реальности». После курса, как правило, все счастливы.
       — А если субъект всё равно хочет ходить нормально?
       — Тогда мы фиксируем случай повышенной социальной тревожности и рекомендуем пациенту сменить профессию на менее подвижную. Например, работать оператором пульта. Там ноги не нужны. Проблема решена.
       Соло отпил из чашки.
       — Знаете, наш уровень счастья — 73 процента. Среди здоровых — 89 процентов. Это потому, что здоровые — те, кто не создают проблем. Будьте здоровы.
        Тихон вышел и ему показалось, что его собственная нога вдруг зачесалась где-то в колене — просто, чтобы проверить, чувствует ли он ещё боль?
       Затем экскурсия продолжилась в школе.
       Класс выглядел пугающе чистым. Парты стояли идеально ровными рядами. На доске было написано мелом: «Стабильность — это движение по кругу. Круг — самая совершенная форма».
       Учительница Эра носила строгий серый костюм и очки без диоптрий — «для авторитета», как пояснила она. Учеников в классе не было, потому что шёл час самостоятельного спокойствия.
       — Чему вы учите детей? — спросил Тихон.
       — Правильным вопросам, — ответила Эра, поправляя очки. — Например, мы не спрашиваем «почему небо серое?», потому что на это нет ответа, а значит вопрос травматичен. Мы спрашиваем «как привыкнуть к серому небу?» — и вот тут есть методика из двенадцати шагов. Главное — не порождать ложных ожиданий.
       — А историю Вы учите?
       — Историю? У нас есть курс «Предсказуемое прошлое». Мы изучаем только те события, которые повторяются. Например, каждый месяц в Цирконе повышается давление в трубах. Это событие мы изучаем подробно. А то, что было сто циклов назад, не имеет значения, потому, что это не влияет на давление в трубах сегодня.
       — Но как же тогда дети понимают, откуда взялась Циркона?
       — Циркона всегда была, — сказала Эра без тени сомнения. — Если кому-то кажется иначе, это галлюцинация. Мы лечим галлюцинации на уроках «Согласие с данностью». Программа одобрена сектором здравоохранения. Кстати, Вы не хотите записаться на открытый урок? Мы как раз будем учиться не замечать различий между цветами. Это весело, хотя смеяться не принято.
       — А если ребёнок задаёт «неправильный» вопрос?
       — Ему мягко объясняют, что вопрос требует слишком много ресурсов для ответа. Потом ребёнок сам перестаёт спрашивать. Это взросление. Наши дети взрослеют рано и живут долго. Потому, что не перегружают мозг лишним.
       Эра улыбнулась — впервые за разговор, но ее улыбка не затронула глаз.
       Когда они оказались на улице к Тихону и Гаю подошёл гуманоид в форме тёмно-серого цвета. На груди — зеркальная бляха с надписью «Центурион. Помощь без принуждения». Ростом он был выше среднего, но двигался бесшумно, как тень.
       — Я центурион Вир, — представился он. — Совершаю обход. Заметил, что у Вас, гражданин гость, учащён пульс и расширены зрачки. Это признаки скрытого волнения. Я обязан предложить Вам помощь.
       — Со мной всё в порядке, — сказал Тихон, хотя пульс действительно участился.
       — Это Вы так думаете, — мягко ответил Вир, — а наш сканер показывает, что уровень вашей эндогенной тревоги превышает фоновые 12 процентов. Это не преступление, не волнуйтесь, но это состояние может перерасти в дискомфорт. Я провожу Вас в комнату согласования. Там Вы посидите в кресле с мягкой фиксацией, послушаете запись звуков дождя, и через полчаса Ваши показатели придут в норму.
       — А если я откажусь?
       — Отказ — это тоже симптом. Мы зафиксируем отказ и предложим Вам повторную помощь через цикл. Если Вы откажетесь трижды, мы запишем Вас в группу «творчески несогласных» и будем присылать социального работника каждый день. Он будет сидеть с Вами и молчать. Это очень эффективно. Люди быстро соглашаются.
       — У Вас есть тюрьмы? — спросил Тихон. — Наказания?
       Вир посмотрел на него с лёгким недоумением:
       — Наказания? Зачем? Насилие порождает сопротивление. Мы не наказываем. Мы помогаем человеку осознать, что его поведение мешает ему же самому. Если человек упорствует, мы увеличиваем частоту визитов социального работника. Максимальная мера — перевод в учреждение «Покорность», где можно гулять по расписанию и смотреть на зелёную стену. Там очень спокойно. Говорят, уровень счастья в «Покорности» достигает 91 процента. Правда, пациенты перестают разговаривать, но это не считается нарушением.
       — А избить могут?
       Вир замер на секунду, потом достал рабочий блокнот.
       — Вы только что использовали слово «избить». Это потенциальный маркер насильственных фантазий. Я вынужден оформить предупредительную анкету. Не волнуйтесь, это не страшно. Просто если Вы решите применить насилие, мы будем знать, что Вы нас предупреждали, а пока — пройдёмте в комнату согласования для снятия тревожности. По правилам, Вы можете отказаться, но я рекомендую согласиться: там хорошие кресла.
        И Вир мягко, почти невесомо взял Тихона под локоть, однако Гай порекомендовал Виру простить гостя, так как он не знал, какие слова можно произнести, а какие нельзя.
       - Я проинструктирую нашего гостя. Уверен, он больше не будет произносить экстремистские слова.
       Вы даете слово, - обратился он к Тихону, - что больше не будете произносить запрещенные слова?
       - Да, конечно. Я больше не буду.
       Вир молча кивнул, убрал блокнот и удалился.
       - Теперь мы посетим мастерскую нашего знаменитого художника.
       - О, как это интересно. Я люблю искусство.
       Гай привёл Тихона в помещение с высокими потолками. На стенах висели десятки картин — на первый взгляд совершенно одинаковых. Только присмотревшись, можно было заметить, что где-то чуть иной оттенок серого, где-то линия горизонта сдвинута на миллиметр.
       За мольбертом сидел человек в заляпанном краской сером комбинезоне. Он не обернулся, а только сказал:
       — Подождите, сейчас закончу седьмой слой.
       Через минуту он отложил кисть и повернулся. Его звали Мак.
       - Какое редкое для Цирконы имя, - подумал Тихон.
        Глаза художника были живые, но руки слегка дрожали — единственный признак того, что внутри что-то происходит.
       — Вы художник? — спросил Тихон.
       — Был когда-то, — ответил Мак без гордости. — Теперь я ремесленник «повторяющегося жеста». Так говорит сектор культуры, но я предпочитаю называть себя «исследователем предела».
       — Что Вы исследуете?
       — Один и тот же пейзаж: «Вид на Центральную площадь» с юго-западного угла. Я пишу его уже пятнадцать циклов. Это очень сложно — каждый раз делать так, чтобы он не отличался от предыдущего. Сначала я пытался вносить изменения — добавлял свет, тени, фигуры граждан, но потом понял: изменения — это ложь. Истинный пейзаж Цирконы неизменен. Моя задача — добиться абсолютного тождества. Когда я смогу написать картину, которую невозможно отличить от самой реальности, я достигну просветления.
       — Но разве искусство не про новое? — осторожно спросил Тихон, вспоминая дедовы рассказы о старых мастерах.
       Мак усмехнулся — сухо, без тепла и эмоций:
       — Новое — это то, что пугает. Посмотрите на наших граждан. Когда я выставлял свою сто тридцать седьмую копию, люди сказали: «Наконец-то что-то привычное». А когда я попробовал написать красный закат (у нас на Цирконе, к Вашему сведению, не бывает закатов), пришла комиссия и вежливо объяснила, что красный цвет может вызвать нестабильность эндогенного фона. Мне предложили перекрасить закат в светло-серый. Я перекрасил и, знаете, — так стало лучше. Потому что ложный закат хуже, чем никакого.
       — Но зачем тогда вообще рисовать? Если всё равно серое?
       — Затем, — сказал Мак, впервые повысив голос, но тут же сбавил тон, — чтобы доказать себе и другим, что повторение не есть смерть. Повторение — это медитация. Каждая линия, которую я провожу сотый раз, становится более точной. Мой уровень одобрения зрителями — 73 процента, как и общий уровень счастья. Это не случайно. Значит, я на правильном пути.
       Он показал на стопку картин, прислонённых к стене.
       — Вон та, крайняя, — четырёхсотая. Её уже нельзя отличить от трёхсот девяносто девятой, но я знаю, что между ними разница в полтона. Её вижу только я. И иногда, только иногда, мне кажется, что я схожу с ума, но это быстро проходит, потому что есть протокол: если чувствуешь безумие, нужно выпить успокоительный настой и посмотреть на свои предыдущие работы. Они доказывают — всё идёт по плану.
       — А если бы Вам разрешили нарисовать что угодно, без правил? — спросил Тихон.
       Мак долго молчал, потом достал из кармана маленький огрызок красного карандаша — единственное цветное пятно в мастерской.
       — Я храню это сорок циклов. Когда-то мне дал его учитель, который потом исчез. Его объявили «уехавшим в дальний сектор».
        Я не знаю, что бы я нарисовал, поэтому я лучше не буду пробовать.
       И он снова повернулся к мольберту.
       Из мастерской художника Тихон вышел полностью обескураженным. Он не мог себе представить, что картины могут состоять только из одного серого, но это еще можно было как-то объяснить на одной, двух картинах. Ну, бывают же серые дни осенью, когда серый туман покрыл пейзаж, но и в этом случае туман не может быть только серый, должны же присутствовать какие-то другие тона и оттенки.
       - Вас что-то смущает? – поинтересовался Гай.
       - Нет, нет, - поспешно ответил Тихон, вспомнив встречу с центурионом. – Еще и упрячут куда-нибудь на исправление сознания, - подумал он.
       В нашей программе, - сказал Гай, - еще две экскурсии. Первая в «Сектор поддержания стабильности» а вторая в столовую.
       Они подошли к длинному серому зданию с табличкой «Сектор поддержания стабильности». Внутри пахло машинным маслом и пылью, но пыль была стерильной — без запаха.
       Их встретил мужчина в тёмно-сером комбинезоне. На груди — бейдж: «Лавр, старший инженер сетей». Он не улыбнулся, не протянул руки, только кивнул.
       — Лавр, покажи гостю нашу систему, — сказал Гай. — Это лучший специалист по безаварийной работе, пояснил он к Тихону.
       Тихон огляделся. Вдоль стен тянулись трубы — старые, облезлые, но почему-то не ржавые. Местами они были перевязаны тряпками, местами замазаны серой мастикой.
       — Система работает без сбоев пятьдесят три цикла, — монотонно начал Лавр. — Достигается это простым методом: мы ничего не меняем. Если труба течёт — мы не чиним её, мы просто перенаправляем поток в резервную ветку. Если ветка лопается — мы открываем следующую. Их у нас девять. Последняя — аварийная. Там давление низкое, но вода есть.
       — А если все девять порвутся? — спросил Тихон.
       Лаврентий посмотрел на него с лёгким подобием удивления (брови приподнялись на миллиметр):
       — Тогда мы объявляем «режим осознанного потребления» и выдаём каждому жителю по два литра воды в день. Запасов хватит на полцикла. К тому времени мы успеем перекрасить трубы в свежий серый цвет. Это всегда улучшает настроение населения. Проверено.
       — Перекрасить? — переспросил Тихон. — А не починить?
       — Чинить — это дорого и требует желания. Желания у нас нет. А краска есть. Уровень счастья от свежевыкрашенных труб повышается на 2 процента — до 75, но потом падает до 73, когда люди привыкают. Это норма.
       Лавр показал на стенд с графиками. Один из них назывался «Динамика аварийности: отсутствие изменений как гарантия стабильности».
       — Главный принцип, — сказал он, — если что-то работает — не трогай. Если не работает — замажь. Если замазать нельзя — переименуй проблему в особенность. У нас, например, протечки называются «внеплановое увлажнение поверхностей». Никто не жалуется на увлажнение. Жалуются на протечки. Слова имеют большое значение.
       Тихон вспомнил, как дома вечно тек кран на кухне и отец обещал вызвать мастера, но всё не мог дозвониться. Там — это была проблема. Здесь — система.
       — А если у человека что-то ломается дома? — спросил он.
       — Тогда он звонит диспетчеру, — ответил Лавр. — Диспетчер говорит: «Ваша заявка принята, срок исполнения — через два цикла». Через два цикла приходит мастер, смотрит, говорит: «Это не поломка, это эксплуатационный износ, который не входит в гарантию» и уходит. Житель привыкает. Через три-четыре таких визита он перестаёт звонить. Уровень жалоб падает. Счастье растёт.
       — Гениально, — сказал Тихон без иронии (с иронией было нельзя — её бы не поняли).
       Лавр кивнул и добавил:
       — Мы внедрили систему премирования за отсутствие заявок. Если дом не жаловался целый цикл, жителям дарят дополнительный выходной. Правда, в этот выходной они должны сидеть дома и слушать звуки текущих труб, но это даже успокаивает. Доказано: монотонный шум повышает уровень счастья на 0,3 процента.
       Тихон достал блокнот, чтобы записать это гениальное изречение, но экскурсовод мягко отобрал его:
       - Память — это источник тревоги. Мы храним информацию коллективно. Индивидуальные записи запрещены.
       Лавр показал рукой на выход.
       — Приходите ещё через десять циклов. Ничего не изменится, это наше главное достижение.
       Тихон вышел, чувствуя странную тяжесть в желудке. Ему вдруг захотелось домой, к отцу, к неработающему крану — хоть к какому-то движению.
       - Ну что? – Сказал Гай. – У нас на очереди столовая.
       - Обеденный перерыв на Цирконе — святое, — сказал он и привёл Тихона в столовую «Согласие». Это было помещение с длинными серыми столами и серыми тарелками.
       Еда подавалась из автомата. На тарелке оказалось нечто серое, напоминающее пюре, и нечто коричневое, напоминающее котлету. И то, и другое было идеально одинаковой температуры — тёплое, но не горячее.
       — Попробуйте, — предложил Гай.
       Тихон отправил ложку в рот. Вкус отсутствовал. Вообще. Не солёно, не сладко, не горько. Просто какая-то субстанция.
       — Что это? — спросил он с трудом проглатывая.
       — «Баланс-А», — ответил Гай. — Основное блюдо. Разработано Институтом отсутствия излишеств. Содержит все необходимые питательные элементы и не содержит вкусовых раздражителей, которые могут вызвать эмоции. Еда не должна отвлекать от главного — от осознания счастья.
       — А если хочется сладкого?
       — Желание сладкого — это детская зависимость. У нас есть «Баланс-Б» — чуть более светлого оттенка. Некоторые называют его «десертным», но официально это звучит как «пищевой материал с повышенным содержанием глюкозного эквивалента». — Гай пододвинул вторую тарелку. — Разница не во вкусе, а в маркировке. Психологически человек думает, что съел десерт и чувствует удовлетворение.
       Тихон попробовал «десерт». То же самое, только чуть более жидкое.
       — У нас, — сказал Гай, — принято есть молча. Разговоры за едой порождают лишние мысли. Если человек хочет пообщаться, он приходит в специальную комнату разговоров — там можно поговорить с такими же желающими, но обычно люди предпочитают есть дома, в одиночестве. Это быстрее и эффективнее.
       — А если кто-то не хочет есть эту… балансную массу?
       — Тогда ему предлагают более дорогой рацион — «Индивидуальный подход». В нём три разных вида серого пюре. Один с добавлением петрушки (но петрушка тоже серая, её специально вывели). Цена выше, но люди, которые выбирают «Индивидуальный подход», чувствуют себя особенными. Уровень их счастья часто достигает 75 процентов — то есть выше среднего. Правда, потом они осознают, что платят больше за то же самое и уровень падает до привычных 73, но система адаптируется.
       Тихон положил ложку. Есть больше не хотелось.
       — На Земле, — сказал он, — люди тратят часы на приготовление еды. Хлеб пекут, суп варят, чай заваривают с травами…
       — И много у Вас счастья от этого? — спросил Гай без тени насмешки.
       Тихон замолчал. Он вдруг понял, что не может объяснить цирконянину, почему борщ со сметаной лучше серого «баланса». Это было за пределами их реальности.
       — Немного, — тихо сказал он, — но хоть какое-то.
       Они покинули столовую.
       — У нас есть ещё одно место. Не в программе экскурсии, но я покажу его Вам, потому что Вы — потомок путешественника.
       Они подошли к маленькому ангару на окраине города. Внутри, под стеклянным колпаком, стоял старый, покрытый слоем серой пыли предмет. По форме он напоминал детский передатчик — такой, какой Тихон видел на фотографиях деда.
       — Это ранняя конструкция, — сказал Гай. — Ваш дед Иннокентий Евсеевич использовал похожую для связи с Цельтой. Мы изъяли её у одного коллекционера, когда начали подозревать, что она может генерировать «неодобренные сигналы». Сейчас она не работает, но мы храним её как экспонат, чтобы напоминать себе: любопытство — это дорога к тревоге.
       Тихон подошёл ближе. На корпусе передатчика кто-то нацарапал иголкой короткую фразу. Он прочитал:
       - Не верьте обещаниям без слёз…
       Почерк был дедов. Тихон узнал его.
       — Вы знаете, что это значит? — спросил Гай, заметив, как замер гость.
       — Знаю, — сказал Тихон. — Это значит, что счастье по расписанию — не счастье.
       Он отвернулся от стеклянного колпака и вышел. Внутри у него что-то щёлкнуло. Теперь он точно знал: на Цирконе он не хочет остаться.
        - А что это за помещение? – показал Тихон на какое-то здание.
       Это церковь. Вы интересуетесь религией, Вы верующий? – поинтересовался экскурсовод.
       - Я как бы атеист, - осторожно ответил Тихон, - но мне интересна ваша религия и церковь.
       - Тогда вперед, храм перед нами.
       Храм на Цирконе не имел куполов. Это было низкое серое здание, похожее на склад. Внутри — никаких икон в привычном смысле, только гладкие серые стены и в центре — чёрный куб метровой высоты. На полу сидели несколько прихожан с закрытыми глазами. Никто не молился вслух.
       Священника звали Отец Тихий (это имя он взял при посвящении в сан). На нём была длинная серая ряса без креста. Он стоял у куба и водил по его граням ладонью — медленно, как заклинание.
       — Вы гость с другой планеты? — спросил он, не оборачиваясь. Голос — низкий, вибрирующий, но без эмоций. — Добро пожаловать в наш храм. Здесь мы учимся главному — забывать о том, чего нет.
       — Чему же здесь учат? — спросил Тихон.
       — Отсутствию просьб, — сказал Отец Тихий. — Наши предшественники, древние расы, верили, что богов нужно о чём-то просить: здоровье, урожай, победы. Это был детский лепет. Истинный Бог — тот, кто не требует и не даёт. Он просто есть. И наше дело — тоже просто быть.
       — Но разве вера не в том, чтобы надеяться на лучшее?
       От этого вопроса Отец Тихий резко повернулся в сторону Тихона.
       Лицо гладкое, без морщин. Очевидно это результат многолетнего отсутствия удивления.
       — Надежда — это болезнь. Тот, кто надеется, страдает от ожидания. Тот, кто не надеется, — уже получил всё. Посмотри вокруг: у нас нет голода, нет войн, нет болезней. Чего ещё желать? Желать — значит признавать, что тебе чего-то не хватает. А это неуважение к создателю, который дал тебе ровно столько, сколько нужно.
       — А если человек всё равно чего-то хочет?
       — Тогда он приходит в храм, и мы проводим обряд «Смягчения». Это не экзорцизм, нет. Мы просто сажаем человека у чёрного куба и говорим ему: «Назови своё желание». Он называет. А мы отвечаем:
       - Зачем?
        Он начинает объяснять. Мы снова спрашиваем: «Но ты же жив? Сыт? В тепле? Зачем тебе ещё?» И так до тех пор, пока человек не замолкает. Потом он возвращается домой и больше не хочет. Уровень рецидивов — всего 16 процентов. Те, кто захотели снова, приходят на повторный обряд. После третьего раза, как правило, желание исчезает навсегда.
       — А что это за куб? — спросил Тихон.
       — Символ. У него нет свойств. Не тёплый, не холодный, не отражает, не поглощает. Просто куб. Мы смотрим на него и учимся быть такими же. Без качеств. Без стремлений. Без вопросов.
       — Вы сами верите в то, что говорите?
       Впервые за разговор Отец Тихий замер, помолчал.
       - То, что Вы сказали – это оскорбление чувств верующих и оно подлежит серьезному наказанию. – Он повернулся к Гаю и как бы молча вопрошал о последствиях.
       Не успел Гай что-то ответить, как Тихон задал новый вопрос:
       - Как быть с правами и оскорблениями чувств неверующих?
       Отец Тихий медленно убрал руку от куба. Его лицо осталось бесстрастным, но в глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на удивление. Он не привык к таким вопросам. Или привык, но давно.
       — Неверующих, — произнёс он раздельно, — на Цирконе не существует.
       — Как это? — не понял Тихон. — Разве все обязаны верить?
       — Никто никого не обязывает, — Отец Тихий сделал шаг в сторону, обходя куб. — Просто само понятие «неверие» у нас отсутствует в реестре одобренных состояний. Если человек говорит, что он не верит, ему мягко объясняют: вера — это не вопрос выбора, а вопрос привычки. Можно привыкнуть к серому небу. Можно привыкнуть к мысли, что Бог есть. Если не получается, мы направляем человека на курс «Принятие». Там учат не задавать лишних вопросов. После курса, как правило, все приходят к консенсусу.
       — А если не приходят?
       — Тогда, — Отец Тихий сделал паузу, — мы записываем их в группу «творческих инакомыслящих». Это очень малая группа, всего 0,7 процента. Им разрешено не верить в пределах специально отведённых помещений. Они собираются раз в цикл, обсуждают свои сомнения и расходятся. Жалоб от них нет. Они даже благодарны, что им выделили место.
       — И Вы не считаете это нарушением прав? — спросил Тихон, чувствуя, как внутри закипает что-то тёплое и злое.
       Отец Тихий снова молча посмотрел на Гая. Гай молчал, но чуть заметно кивнул — разрешая продолжать.
       — Права, — сказал священник, — это тоже желание. Желание иметь то, чего у тебя нет, а у нас, повторюсь, всё есть. Если человеку кажется, что у него нет какого-то права, он просто не до конца принял реальность. Мы помогаем принять. Никакого насилия, только разговоры, иногда очень долгие.
       — А если субъект скажет, что его права нарушены?
       — Кто? — Отец Тихий изогнул бровь (первая мимика за весь разговор). — Человек, который привык не хотеть? Такое возможно только в случае ошибки. Мы проверяем, находим ошибку в восприятии, исправляем её. Человек извиняется, мы принимаем извинения. Все счастливы.
       — Даже если он прав?
       — Правда, — Отец Тихий почти улыбнулся, — это тоже желание. Желание, чтобы мир был устроен иначе, чем он есть. А мир устроен так, как устроен и наша Циркона — лучшее доказательство. Уровень счастья — 73 процента. Среди верующих — 89. Как видите, вера помогает.
       Он снова подошёл к кубу и положил на него обе ладони.
      - Значит, вы просто стёрли их из статистики как красный цвет из картин?
       — Я вижу, гость взволнован. Это нормально для непривыкшего организма. Гай, - обратился он к экскурсоводу, - рекомендую показать ему комнату согласования. Там хорошие кресла. После получаса созерцания серой стены вопросы обычно проходят сами.
       Гай мягко взял Тихона под локоть.
       — Пройдёмте, — сказал он всё так же безразлично. — Это не больно. Это даже приятно — когда перестаёшь сомневаться.
       Тихон хотел вырваться, но почему-то не вырвался. Ноги сами понесли его к выходу из храма. На прощание он обернулся. Отец Тихий стоял у куба, не глядя в его сторону, и продолжал водить ладонью по граням — медленно, бесконечно, как заклинание.
       Комната оказалась маленькой, абсолютно белой. Ни окон, ни углов — стены плавно переходили в потолок и пол, как внутри яйца. Посередине стояло два кресла. Серые, мягкие, с высокими спинками. Пахло ничем.
       — Садитесь, — сказал Гай, указывая на одно из кресел. — Это займёт не больше получаса.
       Тихон сел. Кресло обхватило его тело — нежно, как мать, которая не хочет отпускать. Гай опустился напротив и нажал кнопку на подлокотнике.
       Ничего не произошло. Только стены стали чуть светлее.
       — Вы будете задавать вопросы? — спросил Тихон.
       — Нет. Это Вы будете слушать.
       Из невидимых динамиков полился голос. Женский, без интонаций, как автоматическое объявление в аэропорту:
       - Вы находитесь в состоянии поиска. Поиск — это временное отклонение от нормы. Норма — это отсутствие вопросов. Повторите: отсутствие вопросов — это норма.
       Тихон молчал.
       - Вы не повторили. Это сопротивление. Сопротивление возникает от недостатка информации. Мы предоставим информацию. На планете Циркона уровень счастья составляет 73 процента. Это выше, чем на любой известной планете. Счастье измеряется по шкале отсутствия жалоб. Жалоб нет — значит, счастье есть. Логика ясна?
       — Не очень, — прошептал Тихон.
       - Ваше „не очень“ — это сигнал тревоги. Мы поможем Вам прийти к согласию. Для этого нужно сделать три вещи: закрыть глаза, расслабить челюсть и перестать хотеть что-либо менять. Попробуйте.
       Тихон закрыл глаза. Челюсть не расслаблялась. Он вдруг остро, до боли, захотел домой. Не на Циркону, не на Цельту, а на свою засаленную кухню, где пахнет борщом.
       - Вы всё ещё сопротивляетесь, — сказал голос. — Это нормально для первого раза. Мы повторим. Закройте глаза. Расслабьте челюсть. Перестаньте хотеть. Хотеть — это страдать. Вы хотите страдать?
       — Нет, — сказал Тихон и почувствовал, как его веки тяжелеют. — Я хочу домой.
       - „Домой“ — это тоже желание. Желание покинуть место, где Вам предлагают покой. Вы отвергаете покой. Почему?
       Тихон не ответил. В голове начало мутиться. Серые стены, казалось, начали пульсировать в такт его сердцу.
       Гай тихо произнёс с другого кресла:
       — Не боритесь. Борьба — это лишние циклы. Просто примите, что Вы уже дома. Циркона — Ваш дом. Все Ваши прежние воспоминания — ошибка восприятия. Мы поможем их стереть. Это безболезненно.
       Тихон с трудом разлепил веки. Посмотрел на Гая. Тот сидел с абсолютно прямым лицом, без тени сочувствия. И вдруг Тихон понял: этот человек не желает ему зла. Он желает ему добра. По-своему, по-цирконски и это было страшнее любой угрозы.
       — Я… — голос Тихона звучал приглушенно, — я принимаю решение. Я не хочу оставаться. Я хочу домой. Не на Циркону, на Землю.
       Гай склонил голову набок:
       — Решение принято, но я должен предупредить: если Вы уйдёте сейчас, Вы потеряете возможность узнать наши технологии. Увидеть наши достижения. Стать счастливым по-настоящему, на 73 процента.
       — Мне и моих хватает.
       Гай пожал плечами — первый живой жест за всё время.
       — Как хотите. Тогда — возвращаемся.
        Он достал из кармана маленький цилиндр, такой же, как в начале путешествия. Нажал кнопку.
       Стены белой комнаты пошли рябью.
х х х
       Тихон открыл глаза. Он сидел в своей машине на обочине дороги. Двигатель молчал. Рядом, на пассажирском сиденье, лежал старый дедов дневник — те самые листки, с которых всё началось.
       Никаких инопланетян. Никакого Гая. Только вечернее солнце, которое клонилось к горизонту и запах бензина.
       — Приснилось? — спросил он вслух. Никто не ответил.
       Он повернул ключ зажигания. Двигатель чихнул раз, другой — и завёлся. Ровно, спокойно, как будто ничего не случилось.
       Дома его ждал отец. Он сидел на кухне, пил чай из треснутой кружки и смотрел последний сериал.
       — Ну как там твоя Циркона? — спросил он, не отрываясь от экрана.
       Тихон замер.
       — Откуда ты знаешь, папа?
       — Я же твой отец, — сказал он и усмехнулся. — Я всё знаю. Твой дед тоже сначала рвался к звёздам, а потом понял: звёзды — они, конечно, красивые, но дома всё равно теплее. Садись, чай ещё горячий.
       Тихон сел, взял кружку. Чай был с чабрецом — земной, настоящий, чуть горьковатый. Никакого цирконского безвкусия и это было прекрасно.
       — Папа, а ты веришь, что там, на Цирконе, жители счастливы?
       Георгий отставил кружку, посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом.
       — Счастье, — сказала он, — это когда можешь сказать, что тебе не нравится и когда тебя за это не тащат в комнату согласования. А если тащат — значит, это не счастье, а клетка с мягкими стенами. Так и передай своим цирконянам, если ещё увидишься.
       Тихон хотел спросить, как он узнал про комнату согласования, но передумал. В глазах отца горел тот самый огонь, которого так не хватает всем жителям Цирконы.
       Он допил чай, пошёл в свою комнату и лёг. Перед сном достал дедов дневник, нашёл последнюю страницу, достал ручку, но на мгновение замер — привычка записывать была подавлена ещё на Цирконе. Он пересилил себя и написал:
       - Не надо на Циркону. Даже с экскурсией. Спасибо, дед, что предупредил. Я понял. - И выключил свет.
х х х
       Прошел год с возвращения Тихона с Цирконы.
       Однажды они с отцом сидели за вечерним чаем и смотрели последние новости. Диктор, ведущая новости, сообщила, что «уровень удовлетворённости граждан в стране достиг 73%». Георгий выключил телевизор и произнес:
       - Не обращай внимания, Тихон. Это у них на Цирконе так, а у нас — по-другому. Сын кивнул головой, но в глазах у него появилась тень.
       Заметив в глазах сына какую-то грусть Георгий сказал:
       - Ничего, сынок, прорвёмся.
       Тихон остался на кухне, допил остывший чай и подошёл к окну.
       За окном темнело. Над Москвой зажглись огни — жёлтые, белые, редкие. А вдалеке, над Кремлём, горели рубиновые звёзды. Тихон смотрел на них и вдруг вспомнил строчки из старого стихотворения, которые учил ещё в школе. Он прошептал их почти беззвучно:
Кремлёвские звёзды над миром горят,
Повсюду доходит их свет!
Хорошая Родина есть у ребят,
И лучше той Родины - нет.
       Он помолчал. Потом тихо, одними губами, добавил:
       — И не надо никакой Цирконы.
       Звёзды горели ровно, не мигая. Они казались такими же вечными и такими же неживыми, как чёрный куб в храме Отца Тихого, но Тихон знал: это не куб. Это память. И она у него ещё есть.
       Он отвернулся от окна, выключил свет и пошел спать. Приснилась ему Циркона — серая, плоская, счастливая на 73 процента, но сквозь сон он чувствовал, как где-то далеко встаёт солнце над настоящей землёй. И это было главным.
Май 2026 года.