Три наблюдения из четвертой части

..."Былого и дум".

1. Достоевский в образе Кармазинова и пересказывая его писульки (роман "Бесы") спародировал Герцена-Грановского гениально: пышное суесловие, самолюбование, претензия на глубину, а глубина в том, что автор выражается самым туманным образом, - все это подмечено и передано в высшей степени точно.

2. Герцен - это тот "революционер", который в жизни не сделал ничего революционного. Он даже не смел отказаться от частного приглашения высокопоставленного чиновника - а уж как он негодовал на всех, кто служил царю Николаю!
И как же показателен случай его второй "ссылки".
Случилось так, что Петербурге полицейский зарезал человека или даже нескольких. Вышло громкое дело, о котором все говорили. Говорил, разумеется, и Герцен, как упустить такой случай. И само собой, договорился до того, что вызвали его к Бенкердорфу и объявили о высочайшей воле: пожалуйте-ка вон из столиц, господин говорун.
Ой, что с ним сделалось! Какой гневный пыл благородного негодования! "А нас-то за що?!". Но это все потом, а перед Бенкердорфом он извивался ужом, делая вид, что только повторял тот же слух следом за другими. Не достало революционной отваги заявить в лицо Бенкердорфу то, о чем свистел на балах да раутах в связи. Самое смешное, что Герцен это описывает совершенно открыто. Он так истово верит в свое превосходство над всеми царскими жандармами и вообще над всеми участниками государственной работы, которые у него по определению все гнусные прислужники царизма, что совершенно не замечает, как он на самом деле выглядит при столкновении с ними.
Не замечает он и того, что как-то не к лицу революционеру, ярому противнику существующего государственного строя пользоваться всеми привилегиями своего сословия, - и ВСЕГДА ими пользуется для собственного блага. Так происходит, вероятно, от того, что Герцен (и прочие иже с ним) - необязательный болтун. Вот пишет он: "Наследство имеет в себе сторону глубоко безнравственную... Мне казалось, в этом грубом завладении было что-то нечистое, словно я обкрадывал покойника...". Думаете, отказался от наследства? Да и в мыслях не было. Так только, языком смолол, лишний раз показал, какая он нечеловечески благородная натура.
Так-то и все чаадаевы последних двух веков. Обличают, негодуют, грозятся. Россию называют трупом смердящим. И совершенно им не входит в голову, что если Россия - труп, то они жалкие трупоеды, опарыши, живущие этим трупом. Вот и Герцен: строй ему, вишь, не нравится, а быть богатым аристократом благодаря этому самому строю очень даже нравится; кумовство, взяточничество, протекционизм - так-то вообще не нравятся и даже вызывают негодование, но когда надо воспользоваться личными связями, чтобы свое дельце уладить, так вы не понимаете, это другое.

3. То, как Герцен пишет о третьих лицах, особенно, если это лица официальные, с головой выдает в нем азартного сплетника. Его предубеждение против всех, кто так или иначе работает на государство, ужасно велико. Особенно отвратительно это проявилось в рассказе о его двоюродном брате, Голохвастове. Он описывает его как типичного "сына маминой подруги": даровитый, трудолюбивый, хорошего нрава, успешно работавший, снискавший почет и уважение. Голохвастов не только был занят на государственной службе, но серьезно занимался и своими имениями. Это был настолько положительный человек, что Герцен ничего не нашел конкретного, что можно было бы поставить ему в вину и тем самым еще раз подтвердить: все, кто на службе царизма, - негодяи. Так что ж придумала эта сволота. У этого Голохвастова был родной брат, полная противоположность: дурак, мот, кутила, допившийся до скоропостижной кончины во цвете лет. Так вот, Герцен, описывая кончину государственного деятеля и ответственного помещика Голохвастого, пишет:

"Смерть прировняла двух непохожих братьев. Кто же из них лучше воспользовался своим промежутком между двумя немыми и безответными пропастями? Один истратил и себя и свое достояние, но имел свой медовый месяц из лучших липовых сот. Положим, что он и был человек бесполезный, но вреда намеренного никому не делал. Он оставил детей в бедности – плохо; но они все-таки получили воспитание и должны были получить кой-что от дяди. А сколько тружеников, работавших всю жизнь, с горькой слезой закрывают глаза, глядя на детей, которым они не могли дать ни воспитания, ни куска хлеба? Т. Карлейль, утешая людей, слишком умилявшихся над судьбой несчастного сына Людовика XVI, сказал им: «Это правда, он был воспитан сапожником, т. е. получил то дурное воспитание, которое получали и теперь получают миллионы детей бедных поселян и работников».

Другой брат совсем не жил, он служил жизнь, так, как священники служат обедню, т. е. с чрезвычайной важностию совершал какой-то привычный ритуал, более торжественный, чем полезный. Обдумать, зачем он его исполнял, ему было так же некогда, как его брату. Если из жизни Дмитрия Павловича исключить два-три случая – Бычка, скачки и кубки да два-три входа и выхода, например, когда он взошел в университет с сознанием, что он начальник его, когда он вышел в первый раз из своей комнаты в звезде, когда он представлялся е. и. величеству, когда водил по аудиториям е и. высочество, – останется одна проза, одно деловое, натянутое, официальное утро. Спору нет, мысль о важности его участия в делах административных доставляла ему удовольствие; этикет – своего рода поэзия, своего рода артистическая гимнастика, как парады и танцы; но ведь какая бедная поэзия в сравнении с пышными пирами, в которых провел свою жизнь его брат, тайком обвенчавшийся на хорошенькой барышне с упоительными глазками!

И в дополнение, Дмитрий Павлович своей правильной жизнию, своим образцовым поведением в нравственном, служебном и гигиеническом отношениях даже не дошел ни до здоровья, ни до долголетия и умер так же неожиданно, как его брат, но только с гораздо большими мучениями.

Ну и all right!".

Сволочь этот Герцен, что тут еще сказать.
Рассказать бы ему, во что выродился весь этот либерализм, коего служителем он себя провозглашал. Узнал бы он, какая оказалась цена всем его революционным идеям. Но, впрочем, он наверняка стал бы тут же объяснять, что все его последователи сделали не так. Возможно, даже с негодованием.