На излёте дня

Поранившись о раскалённую бритву заката или об его же отточенный остро луч, вечер был весь словно бы обрызган каплями цвета крови, - цветами спящих маков, что пламенели при дороге. Сумерки сутулились за вычурным, въедливым их оттенком, из-за чего стушевались, сделались незаметны: и перебранка косуль неподалёку, и заискивающее мельтешение перед ночью летучих мышей.
Те усердно стращали сумерки, дабы освободить место ночи, дать ей того простору, которого она заслуживает, по их разумению.

А ночь... ночь ленилась, медлила, и отвергая лишнюю ей опеку, делилась с сумерками сокровенным, прикрывшись полой их полупризрачного плаща. От того-то и казалось сим часом, что округа вздыхает в полудрёме сиреневой дымкой, сквозь которую приникают друг к другу видения и явь.

И нашлось время не рассчитавшим сил птицам добраться до гнезда, дневным бабочкам - обменяться взмахами крыл с ночными, цветам - взглядами из-под ресниц лепестков, и филину - редкий случай посмаковать излёт дня, не растерявшись его внезапностью.

Сон, как водится, скрыл и скрал события сАмой ночи, но наутро округа взглядывала сквозь вуаль тумана с некой томной загадочностью, и была совершенно тиха. В ея умиротворении чудилось некое довольство. А собой, либо кем другим, - как знать. Ночь на то и дана, дабы не всё оказывалось на виду у всех. Надо же оставить немного и для себя, утаить. Не из жадности, но - дабы придержать подле тех, кто дОрог, избавить их от проторённых другими дорОг.