Гармонист

В старом деревенском доме, где брёвна стен помнили ещё дедовские песни, на диванчике у тёплой стены  сидел чуть седовласый симпатичный  гармонист в черной рубашке и чёрных брюках . Он слегка покачивался в такт музыке, а его чёрные  усы чуть подрагивали — то ли от внутреннего ритма, то ли от едва заметной улыбки.

Гармонь у него была большая, старинная, с потёртыми клавишами и узорчатой решёткой. Казалось, она жила своей жизнью — то вздыхала низкими басами, то рассыпалась звонкой россыпью высоких нот. Гармонист бережно сжимал меха, будто держал в руках не инструмент, а частицу родной земли, её голоса, её память.

Комната наполнялась звуком, который, казалось, проникал в каждую щель, в каждый уголок. Лучи вечернего солнца пробивались сквозь маленькое окошко завешанное прозрачной желтой занавеской , золотили пыль в воздухе и играли бликами на потемневшем от времени деревянном столе. На стене висели вышитые рушники, на полке — глиняные фигурки, и всё это словно оживало под звуки гармони.

Кто;то за окном затянул вполголоса знакомую песню, и гармонист тут же подхватил мелодию, чуть изменив ритм — так, чтобы песня легла в музыку, как родной брат. Из соседних домов начали подтягиваться люди: кто с табуретом, кто просто стоя у двери, кто;то тихонько подпевал.

А гармонист играл — играл про дальнюю дорогу, про верную любовь, про радость встречи и тихую грусть. И каждый, кто слушал, чувствовал, что в этих звуках — кусочек его собственной души, его детства, его дома.

Гармонь всё пела и пела — то задорно, с озорным перебором, то тихо и протяжно, будто рассказывала древнюю сказку. В какой;то момент гармонист закрыл глаза, и пальцы его задвигались сами, словно ведомые не им, а духом самой музыки. Он играл мелодию, которую, казалось, слышал где;то давно — может, в детстве, когда отец так же сидел у печи, а мать улыбалась, вытирая руки о фартук.

Кто;то из гостей не выдержал — встал, притопнул ногой и пустился в пляс. Сначала робко, потом всё смелее, широко раскинув руки. За ним последовали другие: парни подхватили девушек, старики, сидящие у стены, начали прихлопывать в такт, а самые бойкие затянули песню — густую, раздольную, такую, что сердце замирало.

Гармонист улыбнулся, чуть приоткрыв глаза, и добавил басов — так, чтобы звук заполнил весь дом, чтобы дрожали стёкла в окнах и отзывались половицы. Он знал эту песню наизусть, играл её сотни раз, но сейчас она звучала по;новому — потому что в ней были и смех детей за стеной, и шёпот старых берёз за окном, и память о тех, кто когда;то тоже плясал под эту гармонь.

Когда песня закончилась, на мгновение повисла тишина — такая тёплая и уютная, что казалось, её можно потрогать руками. Потом кто;то захлопал, кто;то засмеялся, а маленькая девочка в цветастом платочке подбежала к гармонисту и протянула ему кружку парного молока:

— Спасибо, дяденька, так красиво играли!

Он принял кружку, погладил девочку по голове и кивнул:
— И тебе спасибо, милая. За душу, что согрела.

Гармонист сделал глоток, поставил кружку на стол и снова взялся за меха. На этот раз он заиграл что;то медленное, вальсовое — и пары, не сговариваясь, закружились по комнате. Кто;то кружил свою жену, кто;то — соседку, а один парнишка, набравшись смелости, пригласил самую застенчивую девушку в углу. Она покраснела, но согласилась.

За окном уже темнело, и первые звёзды зажглись над крышей дома. А внутри всё так же звучала гармонь — то грустная, то весёлая, то задумчивая, то озорная. И каждый, кто был здесь, знал: такие вечера запоминаются на всю жизнь. Потому что не в музыке дело — а в том, что она соединяет сердца, возвращает память и делает мир чуть добрее и светлее.