Идеальный розовый. Главы 12 - 21

12

Эту ночь Руцев спал плохо. В течение долгих попыток уснуть он несколько раз поднимался с кровати, подходил к окну и смотрел на темно-серый, тускло освещенный лишь бледными лучами луны двор, на дорогу за ярко-черной полосой забора, на неясные силуэты деревьев, на дальние придорожные огни и редкие желтые окна высоток. Он ничего не обдумывал, стоя перед окном, никакая мысль не тревожила его душу, он хотел только уснуть, просто закрыть глаза и вывалится из этой реальности в другую, тихую, мягкую, пустую. События дня не провели в его перепаханной войной душе борозд более глубоких, чем те, что оставили дни и ночи под артиллерийскими обстрелами, в сырых и гиблых окопах, в разрушенных домах, в топких и холодных подвалах, в лесах – срезанных осколками и пулями низких изувеченных зарослях березняка и ельника, под бревнами блиндажей и в походных рваных палатках, сквозь которые он часто смотрел на звезды. Он не хотел вчитываться в память минувшего дня, как не хотел вглядываться в борозды войны, черные, влажные, рыхлые, уходящие за горизонт. Руцев сел на кровати, опустил взгляд на свои ноги в бледном свете луны, пошевелил пальцами, потер лицо руками, зевнул, наконец, опустил голову на подушку и закрыл глаза.
Ему приснилась мама. Она стояла перед церковью в простом ситцевом платке и смотрела на Руцева. Ему было лет десять, он сидел на каменном пандусе для колясок и играл с сухой веткой. Небо было солнечное, дул довольно сильный ветер. Саша вгляделся в маму, но не узнал ее: лицо ее изменилось, она стала похожа на него взрослого, но в глазах ее был тот же свет, улыбка ее была, как у него взрослого, уже пережившего войну, с глубокими складками в углах, но все такая же милая, по-матерински чудесная, живая. Саша протянул к ней руки, спрыгнул с парапета и подбежал обнять, но мама стала удаляться, как будто ее кто-то сильно тянул сзади. Саша заплакал и проснулся.
За окном серело туманное утро, слышны были переливы какой-то птички, где-то постукивал молоток. Руцев полежал еще несколько времени на кровати, вспоминая смерть мамы. Она долго и тихо угасала в уютном  геронтологическом центре. В воспоминаниях одна за другой стали возникать картины смерти его боевых товарищей. Он опустил худые ноги на коврик, сжал и разжал зубы, чтобы отогнать воспоминания, подвигал влево-вправо своей челюстью, выбитой при взрыве снаряда и вставленной обратно ротным фельдшером. Оделся и направился через двор в гараж.
Профессор за ночь перезагрузил блок управления «москвича». Руцев убедился в полной исправности электрокара и отправился на радиорынок за видеокамерами и чековой лентой для профессора. Вернулся уже после обеда, не застал Хельгу и Машу, которые, по словам дяди Егора, ушли гулять, установил бумажную ленту и принялся настраивать камеры. К вечеру вернулись Хельга с Машей, с большими букетами полевых цветов, усталые, с исцарапанными колючками ногами, но улыбчивые, разговорчивые, смешливые. Руцев повел Машу в гараж, где оставил профессора. Две небольшие камеры, прилаженные на вертикальных рейках, делали профессора похожим на какое-то механическое насекомое, как заметила шепотом Маша, разглядывая новое усовершенствование. Профессор сообщил, что видит он только размытые силуэты, но пытается исправить это перенастройкой драйверов. Маша осталась в гараже с профессором, а Руцев вышел во двор, где Хельга помогала Марине Сергеевне пересыпать гречневую крупу из мешка в большое круглое сито с ровными жестяными краями. Он отнес мешок с остатками гречки обратно в кладовую и, выходя во двор, встретил в дверях Хельгу с ситом. Она задержалась на мгновение, как бы отвечая на его взгляд, что он бросил на нее во дворе. Руцев взял сито у нее из рук:
 – Хельга, мне надо сказать тебе…
Они вышли во двор.
– Я завтра утром уезжаю, – сказал Руцев. – Я подумал, что ты могла бы остаться тут. Дядя Егор, Марина и Маша полюбили тебя. Зачем тебе уезжать? Зачем странствовать?
Хельга слушала его с вниманием.
– Мне правда очень бы хотелось, чтобы ты обрела покой, и знаешь… Как бы это сказать… Обрела не только покой. А еще семью, что ли.
– Я думала об этом, – ответила Хельга. – Да, мне приходила уже эта мысль. Я тоже полюбила этих простых и милых людей. Особенно Машеньку. Но я не останусь. Нет. Не останусь, потому что я хочу быть с тобой.
– Хельга, видишь ли… Моя жизнь…
– А зачем мне вся твоя жизнь? Мне она не нужна. Я просто хочу сесть вместе с тобой в эту машину и поехать туда, куда нужно тебе. Я планировала вояж по ярмаркам, хотела копить на старость, но я передумала. Нет, может, я вернусь к своему замыслу, но пока мне интересно, чем кончится твоя история. Вот и все. Так что не ленись понять простоту и глубину моего желания: я не буду обузой, ты открыл для меня книгу своей жизни и я читаю ее, чтобы там дальше ни было написано, – Хельга улыбнулась своим широким ртом, складка губ легка чуть наискось, будто разбавляя эти слова порцией иронии, так делала мама Руцева, когда хотела показать, что его детская игра зашла слишком далеко и пора не прекратить ее, нет, но вспомнить, что их сказочная страна находится все же посреди реального мира.
– Взаправдашняя понарошность, – вымолвил Руцев, не отрываясь глядя на рот Хельги.
– Именно, Саша, – ответила Хельга совсем как его мама.
– Как это все чудно, – прошептал Руцев, – как будто я во сне.
– Давай собираться в дорогу. Твоя жена тебя ждет, – сказала Хельга, улыбнувшись одним ртом, глаза ее оставались холодными. Вообще рот был самой примечательной частью ее лица. Рот как бы смазывал ее лицо, делал его не таким, каким оно было в действительности, он притягивал к себе все внимание смотрящего на нее, очаровывал.
– Ты права, надо собираться, – согласился Руцев. – Я сложу вещи и отнесу в машину.
– Где Маша?
– В гараже с профессором.
– Я схожу к ней. Надо подготовить девочку. У меня сердце разрывается.
Подходя к гаражу Хельга услыхала восторженный смех Маши, хлопки в ладоши и снова смех и хлопки:
– А теперь… – пропел ее голосок, когда Хельга вошла в гараж, занятый фургоном. – А теперь – какой вот это цвет? – Маша указала пальцем на зеленый ящик на стеллаже. Профессор издал жужжащий звук, из щели показался листок со словом «зеленый». Маша подбежала к профессору, оторвала листочек и с радостным смехом показала его вошедшей Хельге. – Он видит, он видит, он наконец-то видит, как мы, Хельга!
Хельга взяла листок, вгляделась в Машины серые глубокие, сиявшие от радости глаза, обняла ее лицо ладонями и поцеловала в мокрый, покрытый прилипшими светлыми волосками лоб и обратилась к профессору:
– От всей души поздравляю вас, Василий Валерьевич! Но вынуждена забрать у вас Машу. Машенька, пойдем со мной, мне надо тебе что-то сказать.
– Хельга, – сказала Маша с досадой, – профессор много лет жил в темноте, как слепой, и теперь он видит! Я хочу побыть с ним. Разве разговор такой срочный?
– Мы уезжаем, Маша, – еле слышно сказала Хельга.
– Что? Что ты сказала? – повторила девочка, тяжело и часто задышала ее грудь под тоненьким платьицем в крупный цветок.
– Машенька, ты только не волнуйся. Саша, я и Василий Валерьевич обязательно скоро вернемся…
– Не надо разговаривать со мной, как с маленькой! Вы бросаете меня тут! Вы бросаете меня. Одну. Со стариками.
– Они родные тебе, Маша, они будут о тебе заботиться. Ты несправедлива, – сказала с укором Хельга.
– Я поеду с вами. Вы возьмете меня с собой? – Маша взяла Хельгу за рукав и потрясла. – Вы возьмете?
Хельга молчала. Маша подошла к профессору, стоявшему на небольшом ящике и глядевшему на нее двумя круглыми камерами на железных хромированных трубках. Послышался легкий скрежет и шелест, из коробки под колбой как будто едва-едва движимый роликом высунулся, как язык у маленького щенка, кусочек бумаги с напечатанными словами:
«Маша, путь, куда мы отправляется слишком опасен даже для взрослых. Мы все должны соблюдать осторожность, а дети – тем более. Послушай меня: кто поступает осторожно – поступает мудро. Мы обязательно вернемся за тобой, я даю тебе слово. Если ты проявишь терпение и дождешься нас, я обещаю тебе рассказать в подробностях обо всем, что с нами случиться в этом опасном путешествии. Будем долго сидеть с тобой вечерами и любоваться закатом, ты будешь слушать мой рассказ о нашем путешествии… Я надеюсь, что к тому времени я обрету способность говорить. Да… Отличная идея. Как тебе кажется?»
– Мне кажется, что вы хотите меня заболтать.
«Это само собой, но все же идея замечательная – получив зрение, научиться говорить. Кстати, я тебе скажу по секрету – ты тут самая красивая девушка, поверь, с тобой никто не сравнится. И мне было бы жаль, если ты загубишь свою красоту в тяжелых условиях нашего странствования».
– Я ничего не боюсь!
«Я знаю. Ты смелая. Но если ты действительно ничего не боишься, тогда ты не испугаешься остаться тут и позаботиться о своих родных дедушке и бабушке. Война отняла у тебя родителей, не бросай же стариков на произвол судьбы. Они без тебя погибнут!»
– Погибнут? – вытирая слезы, спросила Маша. – Почему погибнут?
«Потому что в тебе сила огня. А они старые водяные кикиморы».
Маша засмеялась:
– Почему кикиморы?
«Вот ты кто по знаку Зодиака? Овен. Огненный знак. А вот дедушка твой – Рыбы. И бабушка тоже, кажется, что-то в этом роде. Вот ты сама подумай, смогут ли какие-то старые рыбы и раки без могучего огненного овна? Не думаю».
– Это очень интересно, Василий Валерьевич. Но мне обидно, что вы бросаете меня тут.
«Прости, но твоя обида растет из самолюбия. А представь, каково было мне, когда меня посадили в эту банку? Без малого десять лет мой мозг заперт в этой стеклянной тюрьме. Я только сейчас обрел счастье видеть тебя. И знаешь, ты прекрасна, как утренний цветок. Не гневайся на Хельгу, не гневайся на Сашу, не гневайся на меня. Мы вернемся. Я тебе обещаю».
Маша сглотнула стоявший в горле комок, положила этой последний отрывок к остальным в своей ручке и вышла с ними из гаража. Хельга приблизилась к профессору, чуть нагнулась к колбе, поглядела сначала в один объектив камеры, потом в другой и сказала:
– Спасибо. Я бы пожала вам руку, профессор, но у вас нет рук.  Но это пока. Обещаю, я сделаю все, чтобы они у вас были.
Из коробки появился листок:
«И еще ноги, пожалуйста :)»
– И еще ноги, – улыбнулась Хельга и последовала за Машей.

13

На утро перед отъездом Руцев хлопотал в гараже, загружал в фургон сумки и коробки, закреплял их, чтобы не мотало при езде. Хельга помогала ему, собирала в пакеты провизию, наполняла водой и прилаживала где-нибудь на полу, у стены под скамейкой, пластиковые канистры. Профессор стоял на скамейке, поворачивал туда и сюда свои серебряные яблоки камер, наблюдая за подготовкой и никак в ней не участвуя, отчего ему было досадно. Иногда он выпускал сообщение с советом или предостережением: «Эту коробку лучше плашмя положить, как бы не упала от толчка», «вон там место есть, под скамейкой, как раз туда и войдет…», – но его сообщения тихо скручивались в рулончик, никем не прочтенные в суете приготовлений.
Маша лежала на кровати в своей комнате, слушала музыку в наушниках, иногда по ее щеке катилась слеза-другая, она их слизывала языком и представляла, как фургон разворачивается в дороге и возвращается к их двору, из него выходит Хельга, берет Машу за руку и сажает на переднее сидение, рядом с Руцевым. Все, разумеется, происходит в молчании, ведь все понимают без слов, что никуда без нее, Маши, не смогут уехать ее друзья. Маша приоткрыла занавески и выглянула во двор, куда Руцев уже выгнал фургон и о чем-то говорил с дядей Егором. Старик имел вид спокойный, слушал племянника без волнения, что показалось Маше, конечно, большим притворством.
Руцев закрепил колбу профессора между передними сидениями, чтобы ему была видна дорога. Простился с дядей Егором и его женой, ждал, что Маша спустится к ним обняться, но ее не было.
– Оставь, – сказал дядя Егор, махнув рукой, когда Руцев хотел сам пойти к ней. – Не в настроении. Только хуже сделаешь.
Руцев помялся на месте в нерешительности, наконец, сел в фургон, где его ждала Хельга. Она смотрела в лобовое окно неподвижным взглядом. Чуть вздрогнула, когда Руцев завел машину, вытянула шею и поглядела вверх на Машино окно. Оно было задернуто шторами. Руцев посигналил громко, чем вызвал переполох в курятнике, где-то залаял соседский пес. Штора чуть отодвинулась, Маша бросила взгляд во двор и снова спряталась за плотной тканью.
Фургон выехал в открытые ворота, колыхнулся на ухабе и покатил по пыльной дороге.
На Калужском шоссе их нагнал полицейский пикап с сиреной. Руцев съехал на обочину, разглядывая в зеркало заднего вида пикап и двух вооруженных короткоствольными калашами полицейских, что вышли из машины и направлялись к его фургону.
– Хельга, накрой профессора пледом, – сказал Руцев. – Вот, возьми за сидением. А, не надо уже. Поздно.
Гаишники подошли к фургону с двух сторон. Один, что был со стороны Хельги, не стесняясь разглядывал салон в пассажирское окно, в то время как его напарник внимательно просматривал переданные ему Руцевым документы.
– А это что? – указал он на колбу.
– Это живой мозг светила мировой науки профессора Василия Маркина, – отвечал Руцев с серьезной миной. – Он вас слышит и даже видит. Хотите с ним поздороваться?
– Мозг профессора, говорите? – переспросил гаишник.
– Да, профессора. Василий Валерьевич, нам не верят. Дайте знак, что вы действительно светило и мировой гений.
Коробка зажжужала и выдала бумажку:
«Вас приветствует глобальный мозг профессора. Будьте добры показать мне ваш анализ крови. Мои сенсоры обнаружили зарождающуюся ужасную болезнь в вашем теле».
– Вот, прочтите, – Руцев передал листок гаишнику.
– Это прикол какой-то? – спросил тот, прочтя.
– А, про болезни пишет, – обратился Руцев к Хельге. – Теперь он думает, что он профессор медицины.
– Василий Валерьевич, – строго сказала Хельга, повернувшись к колбе, – вы опять забыли принять ваши таблетки!
– А вы шутники, как я вижу, – отозвался гаишник.
– Простите, – сказал Руцев, – дядя подарил эту штуку, развлекает нас в дороге.
– Лучше бы оставил ее у себя, – вздохнула Хельга.
– Вот что, – сказал гаишник, похлопав документами по своей ладони, – ваша машина подходит под описание угнанного фургона. Придется вам проследовать за нами.
– Но мы ничего не угоняли, – возразил Руцев.
– Я не говорю, что вы угнали, – сказал гаишник. – Я говорю, что подходит под описание. Поезжайте за нами.
– Куда?
– В Троицк. Тут недалеко, – он сунул документы в нагрудный карман и направился с напарником к пикапу.

14

В отделении полиции не оказалось свободных камер, поэтому Руцева с Хельгой определили на время разбирательства в камеру, где уже находился один задержанный. Он спал под одеялом на откидных нарах. В углу камеры за перегородкой помещалась параша, рядом с ней –  железная раковина с куском хозяйственного мыла и серым полотенцем на крючке.
– Привет, ребята, – сказал высокий и немного картавый, но приятный голос. – Наконец-то ко мне подселили. Будет с кем поболтать. Меня зовут Станислав. Можно Стас.
Задержанный откинул одеяло и сел на нарах. Это был человекоподобный кролик невысокого роста, в джинсовых шортах и футболке с портретом чернокожего репера. Над кроличьей головой возвышались два длинных уха. Все тело модификанта покрывала короткая розовая шерсть. Хельга пришла в восторг. Стас даже взял одеяло и выставил его перед собой в виде щита, когда Хельга со словами: «Какой милый!» – двинулась к нему, чтобы рассмотреть его хорошенько.
– Но-но, дамочка, не так быстро! – сказал Стас, округлив и без того большие глаза с красными кроличьими зрачками. – Может, сначала познакомимся? – Улыбка обнажила два его передних крупных зуба, торчавших лопатками, причем один зуб был заметно длиннее своего соседа.
Хельга сделала реверанс и сказала нараспев:
– Меня зовут Хельга, а моего друга – Саша, – она посмотрела на Руцева, чтобы он тоже сказал что-нибудь этому милому кролику. Руцев молча опустился на табуретку. Он беспокоился о профессоре, оставшемся в фургоне. Фургон наверняка обыщут – что тогда будет с профессором? и как Руцев сможет ему помочь? Руцев надеялся, что недоразумение с подозрением в угоне быстро разрешится и они смогут продолжить путь в Подольск.
– Можно немного побыть в тишине? – проворчал Руцев.
– Я есть сильно извиняться, но кажется, вы есть меня обижать? – сказал Стас с обиженной гримасой, уши его повисли, мордочка приобрела плаксивое выражение, что сделало его похожим на ребенка, у которого отобрали игрушку.
– Зачем ты так? – сказала Хельга Руцеву, подошла к Стасу и опустилась перед ним на корточки. – Ну-ну, не расстраивайся. Давай-ка лучше я тебя обниму, – она обвила его руками и притянула к себе, Стас прильнул к ее груди, крепко обнял в ответ, глубоко вздохнул и сказал:
– Прекрасная Хельга! Можно я буду вашим рыцарем?
– О, да! – рассмеялась Хельга. – Будьте моим рыцарем, достославный Станислав!
Стас улыбнулся и потянулся губами к Хельге, вознамерившись ее поцеловать.
– Эй! – Хельга легко хлопнула его по щеке. – Вы забываетесь. Никогда, слышите, никогда достославный рыцарь не позволит себе вольности к своей прекрасной даме!
Стас встал перед Хельгой на одно колено, сложил свои руки у себя на груди и патетично пропел:
– Казни иль милуй, я буду повторять, о Хельга, что ты  прекраснейшая из всех женщин на земле!
Руцев покачал головой, отвернулся к стене и стал читать надписи, оставленные прежними сидельцами. Хельга тем временем рассказывала Стасу о своем ремесле художника, он увлеченно слушал ее, иногда с ребяческим нетерпением перебивал восклицаниями, бывало, засыпал ее вопросами, так что она не успевала отвечать на них. Ей нравилась детская непосредственность Стаса, его импульсивность и полное отсутсвие тупой серьезности, свойственной взрослым.
– За что тебя взяли? – вдруг спросил Руцев из своего угла.
– Мон сеньер! – воскликнул Стас, прижав руку к груди и низко поклонившись, так, что его длинные уши едва не коснулись пола. – Позволю себе предположить, что меня «взяли», как вы выразились, за то же, что и вас! – кролик улыбнулся, выставив вперед два своих зуба.
– Ты тоже, что ли, угнал собственную машину?
– Я не знаю, в чем вас подозревают, мон сеньер, однако, это не имеет никакого значения, равно как и то, в чем подозревают меня. Вы и я оказались тут по одной единственной причине: на вас пало подозрение.
– Не надо называть меня «мон сеньер», – мрачно проговорил Руцев и добавил, обращаясь к Хельге: – Ты слышала? Просто нас в чем-то подозревают, вот и все. А в чем именно – неважно. Может, этот розовый – стукачек засланный, а?
– Саша, прошу тебя! – взмолилась Хельга. – Он же просто ребенок!
– Я есть вызывать вас на дуэль! – вскричал кролик, выхватил невидимую шпагу и встал в стойку.
– Прекрасно! – Руцев выпрямился, закатывая рукава рубашки. – Кажется, непослушных детей надо воспитывать. Этим сейчас и займемся!
– Ну все, хватит! – Хельга встала между ними. – Прекратите оба! Мы должны думать, как отсюда выбраться. Стас, не задирай моего друга. Саша бывший военный, он всю войну прошел, имей уважение! А вас, Александр, попрошу проявить терпение. Стас, – сказала Хельга и взяла его розовую руку. – Успокойся. Расскажи, пожалуйста, что ты имел в виду, когда сказал, что неважно, в чем нас подозревают? Что это значит?
Стас присел на табуретку и, искоса поглядывая на Руцева, отступившего обратно в угол, сказал:
– Я прервал дуэль только ради тебя, прекрасная Хельга. А схватили вас только потому, что в этом городе так принято: вас могут остановить на улице, сообщить о каком-то подозрении и отвести сюда. Что с вами и случилось!
– Мы в город даже не заезжали, – сказал Руцев.
– Это неважно.
– Бред какой-то, – сказал Руцев. – А если мы ничего такого не совершали, что тогда? Или это тоже неважно?
– А вот это важно! Если не совершали – вас отпустят.
– Что, правда? Это прекрасно! А зачем тогда вообще надо было нас сюда сажать?
– Значит, надо было. Меня, например, забрали, когда я спал на лужайке в парке. Разбудили и сказали, что подозревают в незаконной торговле овощами и пивом. Я, видите ли, похож на того кролика, что открыл торговую точку без согласования с мэрией. И всё – вот я тут, сижу с вами, – кролик поерзал на табуретке. – С вами вежливо разговаривали?
– Да, вполне, – ответила, припоминая, Хельга. – Грубости не было.
– Ну да, не было, – подтвердил Руцев. – Я все равно не понимаю, в чем смысл хватать ни в чем не повинных граждан, держать их в камере, а потом отпустить: им что – больше заняться нечем?
Стас зевнул, почесал подбородок и нехотя ответил:
– Не волнуйся ты так, отпустят тебя. Если разговаривали вежливо, отпустят. А зачем они все это делают, лучше их самих спросите, – Стас поболтал ногами на табуретке, спрыгнул на пол и пододвинул табурет к Хельге: – Присаживайтесь, отдохните, прекрасная Хельга! Прошу меня простить, что не предложил вам этого раньше. Плохой кролик! Плохой! – он несколько раз треснул себя по голове.
– Перестань! – вскричала Хельга. – Приказываю тебе прекратить бить себя! – она привлекла его к себе, погладила по голове, села и расправила складки своего одеяния с пучками розовых лент, рассыпанных по ткани, как цветы по весенней лужайке.

15

Принесли обед: рассольник и перловую кашу рыбными котлетами. Сели все вместе за стол. Кролик уплетал свою порцию с таким аппетитом, что Хельга невольно улыбалась. Руцев ел сосредоточенно и угрюмо.
– Интересно, сколько нас тут продержат? – сказал он, доев и бросив вилку на стол.
– Не кипятись. Прошу, пожалуйста, – взмолилась Хельга.
– Если до вечера не отпустят, тебя, грозный военный, оставят тут со мной. А Хельгу отведут в женский блок. И поселят на полу, потому что свободных коек, скорее всего, там нет.
– Я не хочу в женский блок, – сказала Хельга, отодвигая от себя тарелку.
– И я не хочу расставаться с тобой, – отозвался Стас. – Но долг рыцаря подчиниться своей судьбе и стойко переносить ее лишения!
– Ты хорошо знаешь местные порядки, – сказал Руцев. – Сиделец со стажем?
– Я уже третий раз тут, – усмехнулся Стас.
– А до этого чем занимался?
– В смысле, кто я по жизни?
– Ну да.
За дверью лязгнул засов, отворилось окошко. Надзиратель потребовал сдать посуду. Передав ее через окошко, Руцев устроился на табурете у стены. Он продолжал беспокоиться о профессоре, оставшемся в фургоне. От местной полиции можно было ожидать чего угодно.
– А сколько тебе лет?
– Я не знаю. Не считал никогда. Может 20.
– Ты выглядишь как подросток.
– Говорю же, восхитительная госпожа, не знаю. А что?
– Да нет, просто. У тебя есть дом?
– Когда-то был, – отвечал кролик, задумавшись. – А теперь нет, слоняюсь туда-сюда.
– А где был дом? С кем ты жил? Расскажи, мне интересно, – сказала Хельга.
– Расскажу, если хочешь, – сказал Стас, и глаза его наполнились влажным блеском.
– Я с удовольствием послушаю твою историю, мой рыцарь, – сказала Хельга с улыбкой.
– Благодарю, моя прекрасная госпожа! – Стас устроился удобнее в табурете и его голос звонко зажурчал среди холодных стен. – Когда-то у меня был дом. Я жил в доме своей хозяйки – девочки Алисы. У нее была богатая семья. Родители позволяли своей единственной дочери многие шалости, за которые другие родители, победнее, могли бы и пришибить. Алиса, впрочем, была девочка совсем неглупая, но очень тщеславная. Она была как маленький диктатор для своих кукол, медведей, жирафов, антилоп, крокодилов и всевозможных птиц, обитавших на просторах детской в превеликом множестве. Алиса наказывала игрушки за малейшую провинность. Девочка устраивала целые судебные процессы. История не помнит оправдательных приговоров. Алиса облачалась в черную, оставшуюся с чьих-то похорон, мамину шаль, как в судейскую мантию, выводила обвиняемого в центр комнаты и спрашивала: «Что ты можешь сказать в свое оправдание?» В ответ, естественно, не раздавалось ни звука. «Виновен!» – объявляла она. Осужденный помещался в темную коробку на долгие дни, или должен был стоять в постыдной позе на виду у других игрушек, или, что самое страшное, его могли подарить другой девочке или мальчику. Кстати, о мальчиках. Однажды к Алисе в гости пришел ее школьный приятель. Этому мальчику очень нравилась Алиса, он всегда с радостью выполнял все ее просьбы: если она не успевала сделать домашнее задание, давал списать; носил после уроков ее рюкзачок с тетрадками; дарил красивые наклейки, угощал сладостями… И вот, оставшись с ней наедине в ее комнате, мальчик ненароком поцеловал Алису. Она с удивлением посмотрела на него, взяла скотч и приказала мальчику вытянуть руки перед собой. Вскоре мальчишка лежал на полу с обмотанными ногами и руками, жалобно мыча, поскольку его рот также был заклеен скотчем. Алиса рассадила игрушки вокруг мальчика, даже достала из коробок всех осужденных, надела судейскую мантию и задала подсудимому свой обычный вопрос: «Что ты можешь сказать в свое оправдание?» Он заерзал и что-то промычал. «Я так и думала, – сказала Алиса. – Виновен!» Несчастный был приговорен к наказанию скакалкой. Услышав приговор, он задрожал и задергал ножками, умоляюще глядя на Алису. Она сказала, что приговор обжалованию не подлежит, взяла скакалку и принялась раздавать удары разным частям его беспомощно трепещущего тела. Попутно она объясняла другим игрушкам, что будет с тем, кто посмеет дотронуться до нее без разрешения. Никто не поручился бы за сохранность мальчика, если бы в комнату не заглянула мама Алисы с тарелкой горячих пирожков. Мальчика освободили, а Алиса была вызвана в кабинет своего отца. Там ей пришлось долго выслушивать его наставления о том, что живой мальчик – это не игрушка, с ним нельзя обращаться, как, например, с куклой. Алиса слушала, потупив взгляд. Она не смела возразить, да и что она могла выставить против папиного ума и власти? «Так что, моя дорогая, будь добра, не повторяй этой ошибки», – с такими словами отец отправил дочь восвояси. На последовавшем затем родительском совете было решено, что девочке не хватает социальной компетентности (папа был очень умный), что обычные игрушки и домашние питомцы не способны развить в ней необходимые коммуникативные качества и что Алисе нужен особенный друг, какой помог бы ей стать добрее к живым существам.
Стас почесал за розовым ухом и продолжал:
– Помню, было ясное весеннее утро, когда я в последний раз позавтракал в столовой своей родной биоинженерной лаборатории. После завтрака я сел в черную машину и отправился в мой новый дом. Это был настоящий особняк с бассейном и лужайкой. Алиса встретила меня хмуро. «Я думала, он будет белый, – сказала она родителям. – В книге написано "White Rabbit", там не написано "Pink Rabbit"!» Она надула губки, сложила ручки на груди и так села на диван. Родители переглянулись. Я стоял посреди детской, в расшитом сюртучке и белой кружевной рубашке, и не знал, что делать. Казалось, игрушки и те смотрели на меня с осуждением. Папа Алисы взял меня за руку и отвел в свой кабинет, а мама осталась с дочерью. В кабинете он закурил трубку и долго наблюдал в окно, как сосед грузит чемоданы в машину. «Не переживай, – сказал он будто не мне, а соседу. – Она передумает». И действительно, вскоре в кабинет вошла Алиса, взяла меня за руку и увела прочь – в мир строгости и послушания, преданности и любви, великих проказ и сказочных откровений. Она надела на меня красивый ошейник с надписью: «Станислав, собственность Алисы». Когда она приходила из школы домой, я встречал ее на коленях, целовал ручку и бежал со всех ног готовить ее любимый черничный морс. Иногда Алиса приглашала к себе подружек пообсуждать последние школьные новости и «съесть кексик». Я прислуживал девочкам в костюме пажа – лиловом бархатном камзоле и пурпурном берете с ястребиным пером. В хорошую погоду Алиса часто брала меня с собой на велосипедную прогулку. Ветер бил мне в лицо, когда мы неслись вниз с крутого спуска. От страха я закрывал ушами глаза, а она кричала мне: «Расслабься и кайфуй!» Но я кайфовал и так – оттого, что был рядом со своей хозяйкой. Однажды, поздно вечером, когда родители Алисы принимали внизу гостей, мы с ней выбрались через окно на крышу. Звездное небо казалось таким огромным! Алиса взяла меня за руку и сказала, что никогда-никогда меня не отпустит. Я обнял ее со слезами. Мне казалось, я обрел семью... 
Стас подошел к нарам, достал из-под матраса окурок, чиркнул спичкой и закурил. Вытянул окурок весь до последней крупинки, так что опалил себе шерсть на руке. Запах паленой шерсти повстречался в воздухе с запахом табачного дыма, они обнялись, как приятели, и так, в обнимку, но не смешиваясь, стали плавать по камере.
Руцев покашлял:
– Кхе-кхе. А можно не курить?
– Простите, – Стас торопливо затушил окурок, подул перед собой и помахал руками, разгоняя дым. – Мне всегда хочется курить, когда я придаюсь воспоминаниям.
– И что было дальше? – спросила Хельга.
– Как-то на вечеринке одна девочка сказала Алисе, что иметь в доме прислугу в виде продукта генной инженерии уже не модно. На что Алиса ответила, что я не продукт, а ее верный паж и смелый рыцарь. Тогда девочка предложила спор: если я докажу, что я действительно рыцарь, она напечатает портрет Алисы на майках перед ежегодным конкурсом на самую клевую девочку в школе и бесплатно раздаст их ученикам. Алиса всегда мечтала победить в этом конкурсе. Девочки между собой решили, что я должен пробраться к крыльцу соседского дома мимо пса по кличке Пират. Это был очень злой, но глуховатый и почти слепой от старости пес. Я очень его боялся. По-моему, у него были не все дома. То есть, чердак протекал по полной. «А если я не пройду?» – спросил я. – «Тогда Алиса подарит тебя мне», – сказала девочка. – «Не бойся, Стасик, – успокаивала меня Алиса. – Пират уже давно глухой и все время спит». Накануне испытания я умолял свою хозяйку, чтобы она отказалась от спора. Но Алиса не обращала на меня внимания, потому что думала о победе в конкурсе. И вот девочки подсадили меня на забор. Я долго не решался спрыгнуть на соседский участок, на другом конце которого спал Пират. Наконец, я сполз по забору вниз и, не чувствуя под собой ног от страха, двинулся к крыльцу. Пират не шевелился. Я шел по мягкой траве газона. Солнце светило мне в лицо. До крыльца оставалось совсем немного, когда я заметил, как с той стороны двора мелькнула чья-то тень. Я остановился и посмотрел назад. Над забором торчала череда головок с бантами и косичками. Несколько пар испуганных глаз смотрели на меня, среди них были они – самые дорогие на свете глаза Алисы. Я продолжил путь.

Я шел по пространству, лишенному тверди,
я слышал, что время утратило звук.

Тук-тук. С той стороны двора раздался стук. Тук-тук. Я застыл в пяти шагах от крыльца. Пес открыл глаза и зевнул. Понюхал воздух. Тук-тук. Пират вскочил и бросился ко мне с глухим лаем. Я уже бежал обратно к забору. Подпрыгнув, я уцепился за край и что было силы молотил ногами по доскам. Девочки с визгом перетащили меня на другую сторону. Пират с грохотом врезался в забор. «Это нечестно, нечестно! – твердил я на руках у Алисы. – Его разбудили!» Но Алиса молчала, окруженная подругами. Все было кончено. На мои возражения подружка Алисы только махнула рукой: «Он не только не рыцарь, но еще и лгун!» Я клялся Алисе, что слышал стук, ползал у нее в ногах, просил не отдавать меня этой обманщице. Но Алиса лишь смотрела на меня и ничего не говорила. Так я оказался в другой семье. Моя новая хозяйка никогда не позволяла играть с ней, плохо со мной обращалась и держала неделями взаперти. Алису после этого я видел всего раз в окне, когда она с другими девочками проходила мимо моего дома. Мне показалось, что она тоже видела меня. Она задержала взгляд всего на секунду, но мне хватило, чтобы вспомнить в то мгновение всю нашу жизнь вместе. Жизнь, когда я был счастлив. А потом началась война – во время эвакуации я сбежал от своей хозяйки. Бродяжничал. Но никогда не переставал надеяться, что снова встречу мою Алису... – Стас достал из кармана платок и громко высморкался в него. Руцев поморщился, а Хельга грустно улыбнулась.
– Хочешь поехать с нами? – спросила она.
Руцев поглядел на Хельгу, не веря своим ушам.
– Саша, пожалуйста, позволь мне взять его с собой! – сказала она с чувством. – Стасик не причинит тебе неудобства, я обещаю. Прошу тебя, ради всех святых!
Руцев сжал губы и тяжело опустил голову.
– Мне-то что, пусть едет. Только странно: Машу мы не взяли, а его ты берешь.
– У Маши есть родные, а у него – никого, – Хельга подошла к Стасу, мявшему в розовых пальцах платочек, обняла его и прошептала: – Теперь ты со мной. Все будет хорошо. Ничего не бойся, я тебя не брошу!
Загремел засов, дверь открылась и в камеру вошли офицер полиции и надзиратель. Руцеву с Хельгой велено было собираться: по их делу произведена проверка, подозрение в угоне не подтвердилось.
– Благодарим за ожидание, – говорил полицейский, выискивая что-то в папке с бумагами. – Распишитесь вот тут и тут. Старшина проводит вас к выходу.
– А как же Стас? – Хельга прижала к себе кролика. – Отпустите его, он ни в чем не виноват!
– На выход, гражданка, на выход, – ответил офицер и покинул камеру, оставив старшину.
– На выход, – безучастно повторил старшина и позвенел ключами. – А этого воришку ждет суд. Да-да, ишь, спрятался. Достал уже, наглец. Который раз ловим. Ну, ничего, теперь тебя крепко прищучили!
Старшина повел Руцева с Хельгой к выходу из участка. По пути он рассказал, что Стас – воришка, попался на краже в супермаркете. Скорее всего, его приговорят к исправительным работам – пойдет на стройку чернорабочим или мусор будет убирать на улицах. А сажать в тюрьму его не станут: «Кому он нужен, дуралей ушастый».
Хельга прищурилась от дневного яркого света, когда дверь на улицу распахнулась перед ней. Она схватила руку старшины и прижала ее к своей груди:
– Отдайте его нам. Отдайте, пожалуйста. У меня есть деньги. Сколько вы хотите?
– Хельга, не надо… – вмешался было Руцев, но Хельга еще крепче сжала руку старшины.
– Тихо-тихо, дамочка, – с неловкой полуулыбкой бормотал седовласый надзиратель, пытаясь освободиться от ее цепкой хватки. – Да не могу я отдать! Начальству доложить надо. Эх, рассказал на свою голову! – Наконец он высвободил руку. – Доложу, не уходите, – и скрылся за дверью.

16

Хельга отдала за Стаса все деньги, что ей удалось заработать на ярмарке. Средства были небольшие, но выгода полиции была в другом – избавиться от хулиганистого воришки, пусть себе ворует где-нибудь в другом месте!
Хельга гордо глядела на дорогу, на мелькавшие деревья и столбы, поля и овраги, ей было хорошо и весело на душе. Руцев молча вел фургон, вздыхая порой и усмехаясь на свою податливость. Почему он так быстро согласился взять с собой модификанта, почему не настоял на своем: не брать – и точка! От этого кролика никакого проку, одни только растраты и неприятности. Занимает лишнее место в машине – раз. Надо кормить еще один рот в дороге – два. Наконец, просто невоспитанный наглец – три. Так думал Руцев за рулем ровно бегущего по шоссе фургона, но за железной сеткой его мыслей мелькнул блеск Хельгиных глаз, когда Стас вышел из участка, – этот же блеск мелькнул впереди ровной озерной гладью. Руцев поглядел на Хельгу – и ослабла железная хватка, что сжимала его голову уже многие километры пути. Он сам весь как-то обмяк, пальцы уже не впивались в руль, он расправил плечи и вздохнул полной грудью. Блеск впереди приближался и ширился. Они съехали с шоссе, дорога запетляла между деревьями и вывела на берег небольшого озера.
Стас первый выскочил из машины и побежал к воде, снимая на ходу футболку. Хельга расстелила покрывало на берегу и выложила на него пакеты с овощами, жареной курицей и вишневым пирогом. Руцев принес из машины колбу с профессором и поставил ее камерами к озеру. Стас плескался в воде, фыркал и нырял. Руцев открыл бутылку с яблочным компотом, отпил с наслаждением и сказал:
– Ну, до чего же хорошо! До Подольска тут рукой подать, торопиться не будем.
– Я вспомнила то самое озеро, – сказала Хельга, наблюдая за купавшимся Стасом. – То дерево на берегу. Оно спасло нам жизнь. Мне иногда снится, знаешь, что я поднимаюсь наверх, как будто хочу взлететь, а внизу что-то пытается меня схватить. Это не собаки. Что-то другое. Я не знаю, что. И мне очень страшно.
– Я бы хотел забыть то озеро. И не только его. Но память, к сожалению, просто так не выключить, – сказал Руцев, покусывая сорванную травинку.
– Профессор, а вам тут нравится? – спросила Хельга.
Коробка, помедлив, выдала бумажку:
«После того страху, что я натерпелся, пока вы были в участке, у меня чувство, что я оказался в раю».
– Да вы романтик! – улыбнулась Хельга.
«Я вообще люблю природу. Знаете, я не теряю надежды как-нибудь искупаться так же, как этот кролик. Веселого же друга вы себе нашли! ))»
– Это ваш смех, профессор? – сказала Хельга. – Никогда не видела, чтобы вы смеялись.
– Этого кролика тоже вы создали? – спросил Руцев, отломив кусок вишневого пирога.
«Создал ли я этого модификанта? – отвечал профессор. – Ну, это слишком сильно сказано. Моя главная заслуга, если хотите знать, в том, что я совершенствовал механизм репликации ДНК. Можно сказать, я создал новую ступень эволюции. Конкретно этот экземпляр – очень качественная штучная работа под заказ. Это все, что я могу сказать».
– Насколько я знаю, репликация – это когда ДНК делится на две части и копирует саму себя, – сказал Руцев. – У модификантов разве не так?
«Все именно так, но поначалу клетки модификантов не хотели делится, как чесловеческие, – отвечал профессор. – Дело в том, что долгое время значение репликации сильно недооценивали. Именно непонимание важности этого процесса мешало совершить качественный скачек в исследованиях. Я помню, как мы с моими коллегами создавали вполне жизнеспособные сочетания генов человека и животного, но как только дело доходило до созревания элементарного зародыша – клетки переставали делиться. Ни в какую – и всё тут! Так вот, модифицировать генную матрицу – это далеко не самое сложное. Самое сложное, как оказалось, это заставить такую искусственную конструкцию создавать свою копию, воспроизводить себя в каждой новой клетке. Сделать искусственное естественным – именно такая задача стояла перед нашей научной командой. И мы с ней, заявляю с гордостью, справились превосходно».
– Как хорошо вы объясняете, Василий Валерьевич! – воскликнула Хельга, передавая Руцеву листок со словами профессора. – Я все прочитала и не почувствовала себя полной дурой. Жаль, что вы не можете говорить. Саша, – обратилась она к Руцеву, – может быть, можно как-нибудь сделать, чтобы профессор мог говорить голосом?
– Наверное, можно, – отвечал тот.
Подул холодный ветер, по воде побежала крупная рябь. Сосны зашумели на другом берегу. Озеро и лес накрыла тень большого облака, темного в середине и светлого по краям.
– Погода портится, – сказал Руцев. – Как бы не ливануло.
Хельга взяла полотенце и направилась к воде с торчавшей из нее розовой головой кролика, помахала ему и крикнула:
– Стасик, выходи, мы уезжаем!
Кролик вышел на берег, отряхнулся, образовав вокруг себя целое облако брызг, закутался в полотенце и, дрожа всем телом, последовал за Хельгой.
Руцев отправился с колбой к фургону. Установил ее на прежнее место и услышал знакомый сигнал.
«Саша, я хочу спросить у вас, – прочел он на появившемся листке. – Зачем вы взяли меня с собой?»
– Профессор, вы мастерски разобрались с этим блоком управления. Я не знаю, сколько бы я провозился с ним, если бы не вы. Машина старая, мало ли что в дороге может случиться. Да и знаете, мне приятна ваша компания.
«Благодарю вас за добрые слова! Мне доставляет невыразимую радость сознавать, что после стольких лет бездействия я наконец-то стал полезен».
– Вы говорили, что хотите себе кибернетический экзоскелет shock troops военного образца. Вы собрались брать штурмом «Новую жизнь»?
«Да, Саша, наш разговор тогда прервался. Как раз об этом я хотел с вами поговорить. Все, что сказала волчица про нас с Августом – правда. Но есть еще кое-что, чего вы не знаете. В дипнете я нашел то, что искал. Я нашел Августа. Я нашел своего сына. Он на «Эдеме».
– Что же вы молчали, профессор? – воскликнул Руцев.
«Простите, не знал, как подступиться к разговору».
– Да как он там оказался?
«Об этом информации я не нашел. Возможно, его направили туда вместе с командой сотрудников «Новой жизни» для решения какой-нибудь важной задачи. Я не удивлюсь, если так. Август очень умный. Так или иначе, ясно одно: он на ковчеге. Саша, теперь от вас зависит, продлиться ли моя жизнь, наполненная смыслом и надеждой снова встретить моего любимого мальчика, или я сгину навсегда в бессмысленной череде унылых дней. Я прошу вас взять меня с собой на «Эдем».
– Взять на «Эдем»? можно! Вот только лететь пока не на чем. Мой корабль нуждается в серьезном ремонте.
«Я не ошибся в вас, – прочел Руцев на очередном листке. – Вы спасли меня уже один раз, забрав из магазина, а теперь вновь спасаете. Я обязан вам жизнью дважды».
– Да ладно вам, профессор, слишком уж торжественно расписываете. Ничего особенного я не сделал. А вот вы – починили машину. Я бы, конечно, справился сам, но сколько времени и сил бы это отняло! Так что будем квиты.
«Саша, дорогой, отныне все мое время, все силы, все знания – ваши. Я сделаю все, чтобы как можно быстрее починить ваш старшип. Но, сами понимаете, без возможности самостоятельно передвигаться, без манипуляторов помощник из меня так себе…»
– Я займусь этим, профессор, как только раздобуду средства. Сделаем вам полный абгрейд.
«Вы вдохнули в меня жизнь! В первую очередь мне нужны голосовые динамики, манипуляторы, развивающие силу военных образцов, ходовая часть на гусеницах, бронекапсула».
– Неслабо. Надо, конечно, подумать, где все это взять.
Боковая дверь отъехала, Хельга и Стас со смехом заскочили в фургон, принеся с собой свежесть летнего ливня. Только теперь Руцев заметил, что на улице уже вовсю бушевала гроза.
– Трогай, шеф! – бросил Стас, развалившись на сидении. – Уф, классно я понырял!
– Чуть было не выплескал все озеро, – улыбнулась Хельга, вытирая полотенцем свои мокрые от дождя волосы.
Руцев поглядел на них в зеркало заднего вида, улыбнулся чему-то и завел машину.

17

Руцев остановил фургон перед чугунными воротами, вышел из кабины и нажал на кнопку звонка. Ворота долго не двигались с места; наконец, лязгнув ржавым механизмом, медленно отъехали в сторону. Руцев завел фургон в тесный темный двор.
– Мы приехали? – сонным голосом спросила Хельга. Она задремала в дороге. Потянулась в кресле, обернулась в салон, где на коробках под старым покрывалом спал Стас. Профессорская колба тускло поблескивала в свете лампочки.
– Да, – отвечал Руцев. – Это дом моего старого армейского друга. Надеюсь, он еще не спит.
Капли глухой дробью скакали по крыше фургона, ручейки змеились по  окнам, низкие тучи заволокли небо – дождь обещал быть затяжным. Хельга откинула солнцезащитный козырек и принялась расчесывать свои волосы, глядя в маленький прямоугольник зеркальца. Стас заворочался на коробках и что-то пролепетал во сне.
Дом был двухэтажный, слегка покосившийся, с заколоченными ставнями и облезлыми колоннами на старом крыльце. На крыльце показалась широкая фигура хозяина в тельняшке, камуфляжных брюках и резиновых сапогах. Во рту его тлела сигарета. Хозяин спустился по дощатым ступенькам во двор, Руцев уже спрыгнул на землю и шел по лужам ему навстречу. Приятели обнялись, вернее, хозяин сгреб Руцева своими могучими, сплошь покрытыми густой рыжей растительностью руками, приподнял над землей и поставил обратно. Хозяина звали Михаил Подорлик.
– Кто с тобой? – спросил он.
– Ее зовут Хельга. Еще кролик-модификант и еще один…расформированный. Мозг человека, в общем, в колбе.
– Цирковых артистов везешь?
– Погоди смеяться, Мишань! Все расскажу, дай войти только.
– Да заходите, конечно!
Руцев вернулся к фургону – позвать Хельгу со Стасом и забрать колбу с профессором.
Хельга склонилась над спавшим кроликом и потрясла его легонько за плечо:
– Стасик, вставай. Приехали.
Кролик протер глаза, сонно озираясь, надел кроссовки и последовал за Хельгой. Руцев осторожно нес в руках колбу профессора. Они вошли в дом и очутились в темном помещении с наполовину окрашенными стенами, с пыльной мебелью и мешками строительного мусора на полу.
– Сюда, ребят! – пробасил хозяин из соседней комнаты. – Сань, дверь на улицу закрыли?
– Закрыли. У тебя ремонт, что ли?
– Ага, ремонт. Осторожно, тут ступеньки.
Спустились вниз. Хозяин открыл перед гостями тяжелую железную дверь и пропустил их в светлую гостиную с белыми кожаными креслами и диваном; в центре стоял большой красивый стол с толстой столешницей, в которой, залитые прозрачной смолой, навсегда застыли бутоны живых цветов. За барной стойкой гостей встретил приветливой улыбкой молодой человек в белой рубашке с черной бабочкой. Он предложил гостям что-нибудь выпить – коктейли, чай, кофе, алкоголь… Хозяин пригласил всех устраиваться и быть совершенно как дома.
– Это мой настоящий дом, друзья, – сказал он, разливая водку по рюмкам и поглядывая на кролика Стаса. – Пригубим за встречу. Сань, ушастый пьет?
– Нет, он еще маленький, – поспешила с ответом Хельга.
– Пью, – уверенно сказал Стас и подошел к рюмке. – За встречу, команданте!
Подорлик улыбнулся:
– Сань, почему он называет меня команданте?
– Он трудный подросток, – ответил Руцев, понюхав водку. – Высший сорт, Миш. Ну, за встречу!
– За встречу! – подхватил хозяин и протянул бокал с вином Хельге. – Отведайте. У меня свое производство в Крыму. Молодое игристое, урожай позапрошлого года.
– Благодарю, – сказала Хельга, взяв бокал.
– Ну, за встречу!
– За встречу!
Выпили, закусили селедкой и соленьями, поднесенными официантом.
– А это, значит, живой мозг, – хозяин оглядел колбу профессора. – Мощно. Он говорит?
– Да, печатает на бумаге, – отвечал Руцев. – И все видит и слышит.
– Ага, вижу – камеры. Может, налить ему рюмаху прямо туда? – хозяин загоготал, но его шутку никто не поддержал. – Да ладно, шучу. Добрый день, профессор!
Раздался сигнал, из коробки появилась бумажка:
«Здравия желаю! Спасибо за гостеприимство. Жаль, не могу пожать вашу мужественную руку».
– Мы с Сашей половину войны прошли вместе. Его друзья – мои друзья. Я хочу угостить тебя шашлыком! Только давай без этих «спасибо-благодарю», не трать чернила. Скажи, это реально – тебе попробовать шашлыка?
Профессор напечатал:
«Увы, должен отказаться. У меня строгая диета. Обычная пища мне не доступна. Надеюсь, что это временно».
– Интересно. Ты собираешься вернуть себе тело? – Подорлик взял большую вилку и стал накладывать гостям горячие куски мяса, внесенные в гостиную шашлычником в белом фартуке.
«Если так будет угодно Господу», – ответил профессор.
– Ушастый, бери больше. Маринад я сам делал. Как на вкус – с лимоном не переборщил?
– Шашлык – улет! – ответил жуя кролик и запил лимонадом.
– Саш, у меня хороший кибернетик есть. Можно свозить к нему профессора. Адресок дам, если что.
– Я в Волоколамск на барахолку собираюсь. Профессор хочет себе shock troops.
– Мощно. Кого крушить будешь? – со смехом обратился Подорлик к профессору. – Да, и как зовут-то тебя?
«Василий Валерьевич, очень приятно. А крушить я буду всякую нелюдь, которая возомнила о себе, что она выше всего человеческого. И это не месть, а лишь воздаяние за преступление против отцовской любви. А если вы, Михаил, поможете с комплектующими – век не забуду».
Подорлик читал ответ профессора, закусив нижнюю губу, отчего его суровое лицо с рыжей щетиной приобрело выражение наивное, даже детское.
– Что-нибудь придумаем. Ладно, вы тут кушайте и пейте, не стесняйтесь. Сань, выйдем покурим?
Руцев вытер салфеткой рот и направился вслед за хозяином наверх.
По сумеречному небу шли тяжелые тучи; порывы ветра швыряли дождевые струи на крыльцо. Подорлик закурил.
– Похоже, еще не скоро лить перестанет, – выпуская дым уголком рта, сказал он. – Ты извиняй, что я твоих в гостиной угощаю. Хотел глянуть, что за ребят ты привез. Вернемся, запущу дальше в хату.
– Ты, я погляжу, нормально так отстроился, – сказал Руцев. – Когда я был у тебя крайний раз, ты только купил этот участок. Значит, ведешь жизнь крота?
– Да уж, вырыл себе нору – на пятнадцать комнат, не хило так. У нас тут, знаешь ли, к чиновникам повышенное внимание: кто где живет, сколько чего имеет и так далее. Вот я и решил не давать никому повода для беспокойства. Пусть видят этот домик и не волнуются. Да и сам я, знаешь, привык к блиндажам и землянкам, так спокойнее. Кстати, помнишь я из Волоколамска подбитую БМПТ привез на трале?
– Помню. Восстановил?
– А то! Намучился, – вздохнул Подорлик. – Короче, детали по твоему списку все достал. Лежат в ангаре.
– Отлично, Мих. Пока у тебя пусть будут, потом заберу. Надо сначала с профессором решить. Прикуплю ему, что надо, потом уже во Внуково двину – старшип ремонтировать.
– А что, он правда – профессор?
– Правда, большая шишка был. Работал в «Новой жизни», выращивал модификантов.
– А за что его так – один мозг оставили?
– О, там целая история. Сделал себе сына модификанта, а тот начитался Библии и пошел проповедовать. Скандал был, потом суд. Вот профессорская карьера и закончилась. Говорит, его сын сейчас на «Эдеме». Со мной к нему лететь хочет.
– Ну, сюжет! Безбашенный ты, Сашка. И друга себе нашел такого же, безбашенного, – Подорлик затушил окурок. – Ладно, пойдем в ангар, «Марусю» покажу.

18

Приятели спустились в скрытое наполовину под землей помещение ангара. Подорлик включил свет, отодвинул брезентовую штору и похлопал по огромной механической ноге бронированную машину. Ее башня почти упиралась в потолок, в зеленоватом стекле отразилось восхищенное лицо Руцева. Он подошел ближе, желая рассмотреть во всех подробностях боевую машину поддержки танков – двухместную, с мощными руками-манипуляторами, четырьмя короткоствольными пушками, противотанковыми ракетами и шестиствольным вращающимся «Вулканом». Подорлик совершил, можно сказать, инженерный подвиг, полностью восстановив подбитого монстра. Руцев обошел вокруг «Маруси», поднялся в кабину, осмотрел места механика-водителя и командира-наводчика, расположенные одно позади и чуть выше другого. Оба кресла членов экипажа находились в бронекапсуле, за которой располагалась энергетическая установка. Миша кропотливо собирал машину по чертежам, выкупал у дилеров нужные детали и запчасти, восстановление шло медленно, однако, облегчалось тем, что бронекапсула выдержала подрыв на противотанковой мине, экипаж остался жив, а элементы управления получили лишь незначительные повреждения.
– Круто, просто охренеть, как круто! – Руцев спрыгнул с подножки. – Я такие только издали видел. Это же 35-ая модель, да? Еще прыгать умеет!
– Она самая – «жаба», – с гордостью подтвердил Подорлик.
– А это кто? – Руцев обернулся к стеллажам, откуда раздался низкий утробный рык.
– А, Цитрон проснулся, – сказал Подорлик. – Я тебе не говорил: я завел полиморфа. Цитрон, к ноге!
Из-за стола со столярными инструментами показалась огромная собака – чудовищных размеров дог с мощным мускулистым телом песочно-камуфляжного окраса. Когда это существо вышло на свет, низко наклонив морду с приоткрытой черной пастью, Руцев невольно отступил назад.
– Не бойся, Сань, Цитрон добрый, – поспешил успокоить друга Подорлик. – Ну, для своих конечно.
Подорлик похлопал по своей ноге, собака подошла к хозяину и потерлась мордой о его ногу, села, зевнула, показав совершенно черную пасть с черными зубами, и уставилась черными, лишенными белка и радужной оболочки и оттого еще более страшными глазами на Руцева.
– Ты вырастил полиморфа! – воскликнул Руцев. – Я-то думал тебя модификантом удивить!
– Да, этот посерьезнее твоего ушастика будет, – довольно заметил Подорлик.
– Как ты окрас такой сделал? – спросил Руцев, разглядывая камуфляж полиморфа: аккуратные, с ровными краями, светло-коричневые, серо-бежевые и дынно-желтые пятна покрывали его лоснящуюся кожу.
– Сфоткал дога, потом наложил на него в фотошопе камуфляж. Фотку приклеил на стекло камеры с полиморфом, когда он еще был сгустком черной бесформенной массы. Цитрончик подрастал и потихоньку приобретал форму и цвет собаки на картинке.
– Здорово ты придумал с камуфляжем, – восхитился Руцев.
– Мне тоже нравится.
– Если бы война не закончилась, мы с Цитроном такие бы вещи творили, ей-богу! – Подорлик почесал собаку между острыми ушами. – Он теперь тут службу несет – «Марусю» охраняет.
Друзья вернулись в гостиную. Новое лицо привлекло  внимание Руцева: красавица в элегантном платье вишневого цвета, не вставая с дивана, где она сидела вместе с Хельгой и кроликом Стасом, протянула Руцеву тонкую смуглую руку с изящными ухоженными пальцами. Подорлик представил другу свою кузину – Вилену. Кролик помещался между дамами, попеременно обращался к ним и не упускал случая шепнуть им на ухо комплимент – да так ловко, что щеки каждой после его слов приобретали розоватый оттенок, а глаза – влажный блеск. Колба профессора возвышалась посреди стола, обставленная блюдами и напитками, которых он не мог попробовать. Его камеры беззвучно поворачивались то туда, то сюда; Василий Валерьевич наблюдал молча, ни клочка бумаги не появлялось из щели в черной коробке.
В дверях появился охранник. Подорлик выслушал его тихую сбивчивую речь и с озабоченным видом подошел к Руцеву, уже успевшему удобно расположиться в кресле со стаканом водки, смешанной с апельсиновым соком.
– Саша, – наклонившись к уху Руцева, проговорил Подорлик. – Надо съездить кое-куда. Дело срочное.
Руцев вздохнул. Ему совершенное не хотелось иметь никаких срочных дел, он уже настроился провести вечер в спокойном опьянении, без размышлений о трудных предметах и уж тем более без того, чтобы ехать куда-то на ночь глядя.
– Далеко? – спросил он, хотя ему было, в сущности, все равно. Перед необходимостью ехать вообще куда бы то ни было детали их путешествия были не так уж важны.
– Тут недалеко, – шепнул Подорлик и обратился ко всем: – Друзья, моя кузина покажет вам наш дом. Вы сможете отдохнуть, принять душ, в сауне посидеть, словом, обращайтесь к Вилене с любыми вопросами.
– Артур, – Вилена обратилась к официанту, – мы идем в зал, перенеси все туда. И не забудь про десерт.
Компания медленно поднялась, переговариваясь и шутя, прошла в открывшуюся толстую бронированную дверь в подземные покои дома-крепости. Спустившись по лестнице на нижний этаж, гости оказались в просторном зале со множеством предметов роскоши: золотые, серебряные и медные статуи древних божеств высились на постаментах из камней ценных пород. Стены украшали картины известных мастеров: Шишкина, Айвазовского, Кандинского, Малевича. В центре зала помещался массивный овальный стол из красного дерева, инкрустированного драгоценностями. В углу поблескивали доспехи средневекового рыцаря с длинным мечем…
Вилена предложила гостям располагаться и чувствовать себя как дома.
Артур перенес из гостиной выпивку с закусками; когда гости осмотрели похожее на музей помещение и заняли места в мягких креслах, подали десерт – три небольших торта: сливочный, персиковый и клубничный – белый, желтый и красный. Кролик Стас вызвался произнести тост, но с первых же слов спутался, замолчал, виновато оглядел с собравшихся и юркнул к ногам Хельги.
– Какой замечательный у вас друг, – сказала Вилена, пригубив вина. – Совсем еще юный, – улыбнулась она на благосклонный кивок Хельги, – юный паж у ног своей госпожи!
– Он не только паж, но еще и верный рыцарь, – заметила Хельга.
– Удивительный розовый оттенок, ровный, как загар, – сказала Вилена и добавила с грустью. – Я потеряла своего Тэдди во время обстрела. Мне подарили его, когда мне было пять. Мы были неразлучны. Я вам завидую, Хельга.
– Мы познакомились со Стасом только сегодня, – сказала Хельга и погладила кролика, глядевшего завороженным взглядом на Вилену, на ее стройный стан, на ее обнаженную, изящно выдвинутую в боковом разрезе платья ногу с острой коленкой и тонкой щиколоткой.
– Только сегодня – и он уже у ваших ног! – сказала с чувством Вилена.
Кролик от смущения зарылся розовой мордочкой в одеяние Хельги и затих.
– У моих ног, – повторила с улыбкой Хельга. – Конечно, не таких красивых, как ваши.
– Спасибо, – чуть слышно ответила Вилена. – Вы очень добры.

19

Чернявый водитель УАЗа, что приехал за Подорликом, чтобы отвезти его на место, плохо знал по-русски.
Подорлик с Руцевым сели машину.
– Из администрации уже подъехал кто-то? – спросил Подорлик чернявого.
– Знать, подъехал.
– А кто, не знаешь?
– Не знать.
Подорлик вытер ладонью капли дождя со своего лба.
– Ладно, поехали. Только не гони.
Машина повернула, втиснулась в узкую улочку дачного кооператива и покатила по колее, наполненной водой. Вдоль дороги, на фоне сумеречного неба, среди желтых теплых окон домов изредка мелькали зубчатые стены руин с торчащими, как обгорелые ребра, стропилами.
Подъехали к дому над речкой с горбатым мостиком, остановились у ворот. Чернявый поморгал фарами. Ворота открыл старик в дождевике.
Подорлик с Руцевым вошли в дом. В коридоре плакала женщина в домашнем халате, ее обнимал мальчик лет восьми, в пижаме, он гладил ее седую голову и смотрел перед собой неподвижными глазами.
Оперуполномоченный проводил Подорлика с Руцевым в комнату, где на полу лежал труп в черном костюме. Пол и стена были забрызганы кровью. Из развороченной головы трупа выглядывали металлические детали и провода. Опер рассказал, что нападавшего застрелил хозяин дома. Преступник обездвижил мать и двоих детей с помощью отравляющего вещества, отнес мать и младшего ребенка в машину, вернулся в дом за старшим, но был застрелен подоспевшим хозяином.
– Хозяин сейчас у нас, дает показания, – уточнил опер.
Подорлик присел, чтобы лучше разглядеть голову киборга.
– Что думаешь, Саш?
Руцев пожал плечами.
– Кто-то послал киборга забрать семью. Сам киборг до этого вряд ли бы додумался.
– Погляди, какая тут шайба здоровая, – Подорлик указал на деталь в голове трупа. – Никогда такого не видел. Какой-то усовершенствованный тип.
Приехал кибернетик, подключил провода к блоку в голове киборга, просидел около часа перед монитором, но так ничего и не выяснил. Система киборга была повреждена выстрелом. Приезжали чиновники – всё люди из подольской администрации, интересовались, что да как, просили соблюдать секретность, хотя уже весь город знал о нападении и полнился слухами. Это было уже третье нападение на семьи с детьми в городе. Первые два оказались для похитителей удачными: им удалось захватить родителей вместе с чадами. Киборги работали дерзко, молниеносно и наверняка. Меткие, сильные, безжалостные, глухие к чувствам человеческим, эти бывшие люди использовались на войне всеми противоборствующими сторонами. Попадались, правда, довольно примитивные модели киборгов, их на передовой называли ББМ – брутальное боевое мясо. Их производили из тяжелораненых, обреченных солдат прямо на поле боя: вживляли процессор прямо в мозг, контроллер движения в позвоночник, залатывали наскоро раны и увечья, давали в руки оружие и возвращали в строй. Бывало, ранят паренька сильно, что уже не спасти, думаешь, прощай, герой, покойся с миром, а потом раз – и видишь его с забинтованной туго головой и стеклянными мертвыми глазами, шагающего снова в атаку, чтобы умереть во второй раз.
Приехал мэр Подольска. Выслушал доклады силовиков и чиновников; поговорил тихонько с семьей, обещал всестороннюю помощь; сделал несколько распоряжений – дельных, ясных, своевременных, – и уехал. Спустя минут двадцать после того привезли хозяина дома, уложившего киборга. Обняли его родные со слезами, мужчины крепко пожали ему руку, по-военному отдал он честь Подорлику: все знали Мишу как дельного зампредседателя местного самоуправления. Знали, конечно, что и бизнес у него свой имеется, но никто его за это с госслужбы не гнал: слишком ценны были в послевоенную пору толковые руководители, знающие обычаи и людей в родных краях.
Подорлик еще раз поговорил с кибернетиком и приехавшим к нему на подмогу компьютерщиком. Убедился, что проку не будет. Сказал об этом Руцеву.
На замечание Подорлика, что нет у них специалистов, чтоб взломать киборга, Руцев спросил:
– Может, у профессора получится?
– Это у того, из колбы? – поднял брови Подорлик.
– У того, Миш. Он по компьютерам мастер.
– О, а чего ты молчал? Давай за ним, Сань. Где там наш орел? – Подорлик вышел на крыльцо и кликнул водителя.
Руцев сел в УАЗ и той же дорогой, по заполненной водой колее, устремился к дому Подорлика.
Руцев застал Хельгу и Вилену полулежащими на диване в домашних халатах. Вилена курила кальян, в воздухе плавали волны сладкого абрикоса и кислого киви. Хельга обратила взгляд на Руцева. Он взял колбу профессора и, не задерживаясь, удалился с ней. Хельга чуть сдвинула брови. Вилена, которая с полуулыбкой удовольствия что-то ей рассказывала, замолчала. Стас сидел на полу у обнаженных ног Вилены и массировал ей ступни, распаренные в травяном настое.
– Все хорошо? – спросила Вилена.
– Хотела бы я знать, – пожала Хельга плечами. – Прошу тебя, продолжай, я слушаю.
Кибернетик сообщил вернувшемуся с профессором Руцеву, что, пока его не было, киборг пришел в движение – то рукой дернет, то ногой, словом, с ним начало происходить что-то странное. Кроме того, сканирование его тела показало, что внутри его костей содержится инородное вещество. Такой рентгенографии у киборгов кибернетик с напарником никогда не встречали. Профессора подключили к компьютеру, а также напрямую к киборгу. Спустя несколько минут профессор сообщил, что блок в голове киборга это только уловка, настоящий его центр управления выстрел не затронул, поскольку он находится в грудной клетке. В настоящее время киборг ищет способ компенсировать разрушенные области головного мозга.
«У него, кажется, ничего не выходит, – напечатал профессор. – Он закрывает все программы. Активность падает».
Спустя минуту: «В диспетчере не осталось активных задач. Кроме одной. Я не могу ее распознать».
Еще через несколько секунд: «Температура его тела повышается».
Кибернетик, с изумлением наблюдавший за профессором, вдруг закричал:
– Все отсюда! Из дома – быстро! Ну же, быстрее!
Все бросились прочь – кто куда. Руцев схватил колбу профессора и, обрывая провода, прыгнул вместе с ней в уже проломленное кем-то окно в сад. Огненный шар вынес вслед за ним обломки мебели и куски разорванной плоти киборга. Все заволокло пылью и густым дымом. Послышались крики раненых. Кого-то придавило рухнувшей стеной. Люди поднимались в пыли, с одинаковыми серыми, оцепенелыми от ужаса лицами. Подорлик с вывихнутым плечом выбрался на улицу, хотел крикнуть своим зычным командирским голосом, все ли живы, но голос ему изменил, он лишь глухо прохрипел, откашлялся и опустился на землю, утирая пыль с лица. В доме начинался пожар. Уцелевшие выводили раненых во двор.
Руцев с профессором угодил в кусты боярышника, оцарапал лицо и руки, но колбу не выпустил. Ему помог подняться кибернетик. Руцев только сейчас как следует рассмотрел его лицо в зареве начинающегося пожара: неприметное, с рыжеватыми усами, с глубоко и узко посаженными глазами, скромно глядевшими из-под густых бровей.
– Спасибо, вы спасли нас всех, – Руцев крепко пожал его жилистую руку. – Если бы не вы…
– Да я-то что! Это вашему, в колбе, спасибо: вовремя заметил, что киборг нагревается, – кибернетик оглянулся на дом и указал рукой на красное от огня окно. – Воды бы надо, разгорается.

20

В то время как Руцев и остальные уцелевшие, выбиваясь из сил, ведрами колодезной воды тушили пожар, в уютном зале гостиной с диванами и кальяном утомленные беседой женщины сомкнули веки и предались каждая своим воспоминаниям. Вилена перенеслась мыслями в родительский дом. Отец Вилены, генерал ФСБ,  позаботился, чтобы она получила великолепное образование, освоила финансовое право и вошла в круг влиятельных и богатых семей со связями и счетами в оффшорах. Ее мать, любившая шумные вечеринки и долго еще искавшая наслаждений после того, как молодость ее миновала, любила дочь как свою копию и ничего ей не запрещала. Вилене прислуживал модификант Тедди – небольшой человекоподобный медведь, с плюшевой мягкой шерстью, пухлой круглой мордочкой кофейного цвета и черными пуговицами глаз. Тедди был излюбленным источником радостей для маленькой Ви. Она играла с ним дни напролет, а когда подросла – они вместе учились читать и писать, она наряжала его в самые причудливые и дорогие наряды, не могла вынести с ним в разлуке ни дня. Во время воздушной тревоги, в конце первого года войны, Тедди замешкался в толпе на мостовой, его сбил с ног случайный прохожий, бежавший с людским потоком в подземный переход. Ракета ударила в стену здания, посыпались обломки, а когда пыль осела и успевшие спрятаться в переходе люди выглянули на улицу, они увидели еще живого модификанта, он полз к переходу и хрипел окровавленным ртом имя своей хозяйки. Так он и замер навсегда посреди обломков на мостовой. Вилена горевала сильно, не могла себе простить, что потеряла тогда в толпе своего дорогого друга. Об этом она рассказывала Хельге на диване, поглядывая на Стаса, мявшего пальцами ее ступню. Она тихонько поглаживала его мягкую розовую шерсть другой ногой, он чувствовал ее прикосновения, они его волновали и пугали, он не смел поднять взгляд на Вилену, но еще больше боялся увидеть осуждение в глазах Хельги.
Хельга, засыпая, спустилась по ступенькам памяти в темный подвал своего детства. Она была родом из неспокойного пригорода Санкт-Петербурга, много гуляла одна, дичилась других детей и дружила с бродячими кошками. Дома ее встречала мать с худым бескровным лицом, часто болевшая и умершая от рака, когда Хельге было одиннадцать. Отца Хельга не знала – и к лучшему: соседи рассказывали, что он много пил и пьяный бил маму. Он уехал куда-то на юг, оставив жене годовалую дочь и долги. Мама умирала мучительно. Ее тонкое, съеденное болезнью тело несколько дней исторгало хриплые стоны. Хельга была у нее вместо сиделки и, несмотря на любовь к маме, ждала, когда она наконец перестанет хрипеть и замолчит. Хельга слушала ее стоны в тесной квартирке на окраине большого города, и сердце девочки каменело. Утром мама затихла. Хельга не проронила ни слезинки. За минувшую неделю она выплакала все слезы и повзрослела на десять лет. Девочка уснула на полу, успокоенная выпитым вином, которое она давно заприметила в мамином шкафу, и все ждала случая открыть бутылку.
– Твоя хозяйка спит, малыш, – сказала Вилена и поманила Стаса пальцем. – Ну, иди сюда, не бойся, я не кусаюсь. Посмотри, как бьется сердце, – Вилена взяла Стаса за руку и приложила ладонью к своей груди. Маленький бугорок соска упруго впился в розовую ладошку. Стас задышал тяжело, уперся взглядом в вишневые губы Вилены, она обвила руками его шею и поцеловала в губы.
– Тебе никто не говорил, что ты зажигалка? яркая такая зажигалочка? – сказала Вилена. – Да не молчи же, скажи что-нибудь. Я с тобой разговариваю!
Она опустила лямку платья, обнажив аккуратную небольшую грудь, притянула потерявшего дар речи Стаса к себе и заставила приникнуть ртом к темному выпуклому соску:
– Лижи. Мне тебя уговаривать нужно?
Стас немного пососал, оторвался, чтобы вдохнуть воздуху, Вилена отстранила его от себя:
– Какой-то ты деревянный. Хозяева тебя не научили, что ли? Моя мама часто брала Тедди к себе в постель. А потом и я стала. Разве ты не доставлял удовольствия своим хозяевам?
– Ннет, – ответил Стас. – Но я очень этого хотел.
– Конечно, хотел, – подняла брови Вилена. – Вот тебе новое задание. Называй меня Ви. Скажи: «Маленькая Ви, ты самая красивая девочка на свете!» – проговорила Вилена капризным тоном и слегка ударила модификанта ладонью по щеке.
– Маленькая Ви, ты самая краси...
– Хватит, заморыш дикий. Ты просто глупая дрянь. Даже сказать не можешь. Обидел меня, кретин ушастый!
– Прекрасная леди! – Стас приподнял уши и встал на колени. – Простите меня за подлое поведение! Я желаю искупить свою вину.
– Да что ты можешь, несчастный! – сказала Вилена тихо, прикрыла грудь платьем и отвернулась. – Это ты прости меня. Я думала, ты такой же, как мой Тедди...
– Ви, маленькая Ви, ты самая прекрасная девочка на свете, – Стас дотронулся до ее матового плеча и заглянул в полузакрытые, горевшие влажным блеском глаза.
– Спасибо, Стас, ты настоящий рыцарь. Отправляйся к своей хозяйке.
– Я однажды видел в открытую дверь спальни, что он делал со своей женой... Я хочу показать... – Стас погладил закинутую на диван ногу Вилены и порывистым движением приник к ее промежности. Вилена засмеялась, приподняла за уши его голову и сказала:
– Ах ты грязный выродок! Ты хотел запустить свой вонючий язык в мою розу?
– Я... извините, – пролепетал Стас и совсем стушевался. – Простите безмозглое создание, я очень раскаиваюсь...
– Ты просто конченый идиот! – сказала с улыбкой Вилена, ее щеки покрыл розовый румянец. – Рыцарь хочет что-то еще сказать?
– Простите, я не должен был...
– Какое чудесное нытье недоделанного урода! Ты сейчас же снимешь свои шорты и попросишь прощения на коленях, придурок.
Стас остался в одних трусах.
– И трусы снимай, – сказала Вилена. – Какое мерзкое зрелище. Подойди поближе, хамоватое существо. Бесконтрольно двигаться не будешь. Запрещаю бесноваться языком, прикладывать пальцы и раздвигать меня. Если ты, чмо ушастое, станешь ценить свою работу, получишь в свою задницу сколько захочешь. А это что еще за убожество? У тебя встал на мои слова о твоей дырке? Бесполезный заморыш! Получишь, получишь в дырку, не переживай. Только не сколько захочешь ты... а сколько... захочу я... – эти слова Вилена уже произносила прерывисто и глубоко дыша, опустив раздвинутые ноги на пол. Модификант задрожал всем телом, словно в горячке, оторвался от ее промежности, но она схватила его пребольно за ухо и вернула обратно. – Куда!? Какая же ты бестолковая никчемная скотина!
Стас застонал, резко выдохнул и весь разом обмяк. Вилена приподнялась и заглянула вниз.
– А кто это посмел тут кончить? Забрызгал мне весь диван. Шикарная благодарность!
Стас принялся собирать в руку густую сперму, но Вилена жестом остановила его: в коридоре послышались голоса. В дверь вошли охранник и незнакомый низенький человек, с ног до головы покрытый густой серой пылью, с всклокоченными волосами и кровавой раной на щеке, неумело залепленной пластырем. Это был посыльный Подорлика, приехавший за дизельным генератором, в то время как сам Подорлик руководил тушением пожара и спасением раненых. Охранник провел посыльного через зал в коридор, оттуда они спустились в подземный гараж.
– Не хочу, чтобы кто-то увидел это безобразие, – сказала Вилена. – Давай убирай быстро, салфетки на столе. Ну, живее! - подгоняла она модификанта. Стас принялся стирать бледные следы спермы с темно-зеленой кожи дивана, он торопился, слезы восторга катились по его розовым щекам, он едва сдерживался, чтобы не засмеяться от переполнявших его чувств. Закончив уборку, он обратился к Вилене, но не произнес ни слова, лишь замер в почтительном внимании: его будоражила мысль, что эта восхитительная женщина сейчас что-то скажет ему, жалкому модификанту, получеловеку-полукролику, его маленькое заячье сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, глаза смотрели на обворожительные линии ее тела, но Вилена молчала. Она обратила взгляд в сторону, ее губы тронула гордая улыбка, наконец, она опустила глаза, вздохнула и серьезно посмотрела Стасу в лицо. Он, затаив дыхание, робко повернул голову в ту сторону, куда только что смотрела Вилена. На него с тихой заботой и нежностью, с беспрекословной любовью святого всепонимания глядела Хельга. Стас закрыл лицо руками и заплакал навзрыд, как только умеют плакать еще совсем юные мальчики.
– Не плачь, мой храбрый рыцарь, – сказала Хельга. – Ты стал мужчиной, мой храбрец. В тебе нашлось достаточно мужественности, чтобы доставить удовольствие столь женственной и прекрасной девушке. Благодарю вас, Вилена, маленькая Ви, самая красивая девочка на свете.
– Хватит этих соплей! – бросила Вилена и поглядела грозно, почти с вызовом на Хельгу. Впрочем, этот порыв длился лишь мгновение. Ее взгляд смягчился. – Что было, то было, – сказала она с усмешкой. – Благодарю вас за это маленькое приключение. Оставлю вас одних, думаю, вам есть о чем поговорить. – Она взяла бокал вина и вышла из зала.
– Подойди ко мне, мой рыцарь, – сказала Хельга. – Успокойся, все хорошо. Ты большой молодец. Я восхищаюсь тобой, ты настоящий мужчина! – она гладила его по поникшей голове, модификант всхлипывал, шмыгал носом и утирал его рукой, потом, наконец, взглянул на Хельгу, в ее светлые глаза, упал к ее ногам, обхватил ее колени и проревел тонким детским голосочком, словно его кто-то больно ущипнул и он приник к ногам существа, которое одно на всем белом свете могло прийти ему на помощь, потому что весь белый свет и был этим существом:
– Мама!
– Все хорошо, не надо так сильно плакать, мой милый мальчик! – сказала Хельга. – Ну-ну. Хотя поплачь. Эти слезы золотые, мой хороший. Ты больше никогда не будешь так плакать, искренне и нежно.

Оставайся стойким и нежным,
Любовь и доблесть нетленны…

– эти стихи написал один польский поэт в нацистском концлагере. Верь, все будет хорошо, не бойся ничего, глупенький. Все будет замечательно!
– Что такое концлагерь? – всхлипнув, спросил Стас.
– Сейчас там музей, – ответила Хельга. – Может быть, мы когда-нибудь съездим туда.
Она гладила у себя на коленях кролика с человеческим сердцем,  юношу с кроличьими ушами, созданное в лаборатории существо, никогда не знавшее прикосновений теплой материнской руки. Стас всхлипывал все реже, наконец, умолк и ровное его дыхание означало, что он уснул.
– Пусть хорошие новости разбудят тебя, – прошептала Хельга, поцеловала его в лоб и направилась искать кого-нибудь, кто мог бы ей рассказать, где Руцев и не угрожает ли ему какая-нибудь опасность.

21

Попытка похищения киборгом целой семьи было событием неординарным даже для богатой всплесками преступности и насилия послевоенной Москвы.
Лабораторный анализ подтвердил, что вещество в костях киборга было взрывчаткой, которую сложно было засечь с помощью рентгена и спектрального анализа и, главное, нельзя было извлечь из живого организма. Высокое качество киборга говорило о том, что его произвела какая-то очень крупная компания. По словам профессора, это могла быть только «Новая жизнь». Зачем корпорации похищать родителей с детьми, сколько еще таких похищений было, о которых ничего не известно, будут ли нападения повторяться в будущем, все эти вопросы, заданные на следующий день на совещании у мэра, оставались без ответа. Решено было повысить бдительность на всех уровнях, установить охранные системы в домах с детьми, напоминать населению о мерах безопасности и т.д.
В то время как Подорлик был на совещании у мэра, Руцев отправился в самый большой в Подольске магазин электроники, где купил все необходимое для воплощения давней мечты профессора обрести свой голос. Голос его, которым он заговорил при помощи небольших, но мощных динамиков, вполне можно было назвать приятным: это был голос какого-то известного, как утверждал разработчик, актера. Хельга, Стас, Вилена и Руцев выбирали из нескольких голосов, принадлежавших разным людям, этот голос известного актера всем показался самым подходящим. Профессор не проявил к звучанию голоса никакого интереса, он охотно согласился с мнением большинства. Первые слова профессора, сказанные им впервые за десять лет, были: «Кхе-кхе, как слышно? Гм. Нормально? Да, вроде я сам себя слышу. Все работает. Да... гм. Эхм... Эгм».
– Василий Валерьевич! – воскликнул Стас. – У тебя реально крутой голос! Скажи еще что-нибудь.
– Спасибо вам всем, мои дорогие друзья. Особенно тебе, мой друг Саша. Я никогда не забуду твоей доброты.
– Это вам спасибо! – отвечал Руцев. – Благодаря вам, профессор, мы с Мишей остались живы.
– На все воля Божья. Ушла в прошлое целая эпоха моей жизни. Недавно я обрел зрение, а теперь могу говорить с вами, друзья. Я провел в немой темноте многие годы, я не мог даже мечтать, что судьба будет настолько благосклонна ко мне... Господи, иже еси на небесех, да святится имя твое; да приидет царствие твое, яко на небеси и на земли... Господи, я говорю слова молитвы, вижу ангелов твоих передо мной! Спасибо, Господи, не смею молить тебя, чтобы настал однажды день, когда я смогу не только лицезреть ангелов твоих, не только говорить молитву во славу твою, но и преклоню колени перед тобой и поклонюсь тебе до земли, мой Спаситель!
– Сможешь, Валерьич. Сможешь поклониться, – прогудел растроганный голос Подорлика. – На Волоколамском полигоне Саша подберет тебе все, что нужно. Да, Саш?
– Да. Завтра отправляемся, – ответил Руцев. – Миш, детали для старшипа оставляю пока у тебя. На обратной дороге все равно к тебе заедем. Тогда и заберу все разом.
– Конечно, пусть лежат. Возьми Валерьичу все по высшему разряду, денег не жалей. Если что, я добавлю. Профессор, возвращайтесь и оставайтесь у нас, в Подольске, работы тут много. Надо восстанавливать производство, хозяйство, медицину. Словом, будем вас ждать. Для меня будет честью пожать вам вашу новую руку!
Профессор поблагодарил Подорлика. Принесли чай. Разговор затянулся за полночь, Хельга ушла спать, Стас оставил компанию за столом, а сам вышел во двор подышать ночной свежестью, к нему подошла Вилена. Они не разговаривали со вчерашнего вечера. Вилена хранила гордую самоуверенность, Стас не смел от смущения поднять на нее глаза. Вилена оперлась на перила садовой ограды и сказала:
– Прости, что я тебя называла всякими плохими словами. Я на самом деле не грубая, – она взглянула на Стаса, быстро отвела глаза и добавила: – Ты не сердишься?
– Как я могу на тебя сердиться! – воскликнул Стас. – Я обожаю тебя, люблю больше жизни. Думаю о тебе каждую секунду! И мне очень нравится, когда ты называешь меня такими словами. Это наслаждение для меня быть твоим рабом…
– Довольно излияний, я поняла, – оборвала его Вилена. – А как же Хельга? Разве ты не принадлежишь ей?
– Хельга мне как мать. Она, ты знаешь, влюблена... Я открою тебе тайну. Я замечал, как она смотрит на Сашу. Она его любит!
– Ах, вот оно что! – Вилена задумчиво улыбнулась. – Я так и думала. Скажи, а тебе обязательно ехать с ними?
Стас недоверчиво уставился на Вилену. Он даже не допускал мысли, что может остаться с Ви – «самой красивой девочкой на свете»! Вилена обвила его шею рукой и прошептала, чуть приподняв розовое ухо:
– Иди ко мне под ошейник. Будешь моим, только моим. Пойдешь?
– Мне надо спросить, вернее, сказать Хельге, – ответил смущенный и обрадованный модификант. – Она вытащила меня из тюрьмы. Я бы очень хотел остаться с тобой. Я тебя люблю!
– Скажи ей завтра же. А теперь пойдем ко мне в комнату. Только не через зал!
Они обошли гостиную, где все еще беседовали мужчины, через котельную и прошли в спальню Вилены. Она закрыла дверь на ключ, приглушила свет и поманила Стаса рукой...
Руцев с Подорликом тем временем, подливая себе водки, с горячим воодушевлением планировали «апгрейд» профессора: в их воображении он превращался в смертоносную боевую машину, по убойной силе не уступающую БТРу, а по мобильности далеко превосходящую его. Бронекапсулу с колбой, блоком управления и оружием (короткоствольными автоматами, запасом гранат и отсеком для хранения выстрелов для ручного гранатомета) рассчитывали установить на базе гусеничного робота-сапера. Подорлик, наполнив рюмку Руцева, предложил «опрокинуть стопарь» в питательный раствор, чтобы профессор почувствовал вкус «настоящей жизни». Василий Валерьевич, рассмеявшись, заверил, что его «настоящая жизнь» начнется, когда он встанет на гусеничные ноги и поднимет мощными манипуляторами пару шестиствольных «Вулканов» с полуторатысячным запасом патронов. Вот тогда его жизнь заиграет всеми красками! За это решили немедленно выпить.
– Отбивать сына, значит, летишь, – сказал Подорлик, опорожнив рюмку и закусив соленым лососем. – А вот Саня за женой любимой летит, за лялей своей, зазнобушкой.
– Ты все ёрничаешь, Миш. Тебе, бобыль старый, не понять, – добродушно отбивался Руцев. – Нашел бы ты себе кого-нибудь, что ли. Дитёнка родили бы, а может не одного. Живешь один без радости, помрешь без наследников.
– Нет уж, не родилась еще краля, кого бы я долго вытерпел. Я и сестру-то свою двоюродную иногда с трудом выношу. А это вообще чужой человек шнырять тут будет! Нет, Саня. Семья – это твоя полянка, ты меня не втянешь в ваше дружное стадо ослов!
Профессор засмеялся, но тут же осекся.
Руцев хмыкнул, признавая остроту язвительных доводов своего друга. Они так и сдружились, что не побоялись показать друг другу себя настоящих, шутили друг над другом, иногда весьма жестко, да только знали, что это шутки и ничего больше, хоть и правда в них есть по пословице, но не обижались, как бы грубо и честно шутка ни звучала. Оттого и рассорится им было тяжелее, чем порвать швартовочный канат.
Подошел слуга Артем с новой порцией закусок. Приятели уже напились-наелись так, что сидеть было невмочь. Выпили по последней. Подорлик ушел, пошатываясь, к себе. Руцев тоже было встал, чтобы идти в свою спальню, но какая-то мелкая мысль отвлекла его, наподобие той, почему у покрывала кисточки внизу синие, а по бокам красные? Он сел обратно на диван, задумавшись. В хмельной голове полетело все разом в какую-то воронку, закрутилось, перемешалось и, как поплавок, вынырнуло из этой круговерти лицо его жены Кристины. Лицо стало расти, раздуваться вширь и, наконец, превратилось в спасательный круг, круг подхватил Руцева и поплыл вместе с ним, покачиваясь на волнах, куда-та в белый туман.