Идеальный розовый. Главы 22 - 27

22

В полутьме зала слабым электрическим светом горели камеры профессора. Его колба застыла в пространстве, как вышка связи, передающая в иные миры, из какого-нибудь стародавнего космического блокбастера. Профессор не спал. Его камеры различали очертания спавшего человека на диване, мебель, предметы в глубине комнаты. Профессор с удовольствием то приближал, то удалял мелкие вещи, менял режим съемки, записывал и стирал кусочки видео. Он размышлял о текучести всего сущего, о пребывании его колбы посреди потока времени, как маяка на берегу океана: валы приходили из ниоткуда и бесшумно разбивались о толстый край дубового стола. Профессор приблизил спящего Руцева, рассмотрел хорошенько складки его одежды, закинутую на подлокотник руку с повисшей кистью, устремленный кверху нос и чуть приоткрытый рот, через который легкие гоняли спертый от перегара воздух.
Профессор выключил изображение, погрузился во тьму и тишину, нарушаемую лишь посапыванием пьяного. После расформирования профессор много раз переходил из рук в руки случайных владельцев. Он помнил их по именам, по тому, насколько аккуратно или нет они обращались с колбой, как часто его кормили и насколько точно они следовали инструкции по приготовлению питательного раствора – его завтрака, обеда и ужина. Профессору вспомнилось, как ругался уборщик из торгового центра, когда на барахолке, куда он притащил колбу, ему не дали ни гроша за «живой мозг ученого с мировым именем». Томительно тянулись месяцы в темной каморке уборщика среди швабр и прелых тряпок, вонявших гнилью и чистящим порошком. А потом в торговый центр ударила ракета – началась война. Профессор так и сгорел бы в каморке, но уборщик успел его вынести. Он оставил колбу на подземной парковке, а сам уехал из центра, по всей видимости, навсегда.
Спустя трое суток истощенного голодом профессора нашла девушка с тихим приятным голосом – волонтер социальной службы. Она с удивлением оторвала пыльный листок бумаги с рассказом профессора о себе и инструкцией по приготовлению питательного раствора. Девушка забрала профессора к себе домой, поставила на тумбу в прихожей, подсветив колбу синеватым фонариком. Так, в роли живого ночника, профессор провел следующие четыре года войны. В конце войны, изнуренная нищетой, волонтер продала профессора скупщику разного диковинного хлама, взяла с того расписку о гуманном обращении со светилом мировой науки, а также обязательство вернуть профессора ей за вдвое большую сумму через два месяца. Девушка надеялась раздобыть деньги у своих родственников.
Через два месяца, ранним весенним утром, скупщик, грузный, обросший щетиной кавказец, объявил, что теперь профессор является его собственностью. Так отвратительно мозг профессора еще никогда не питался, как у скупщика. Даже уборщику (уж куда ему, казалось бы, до постижения тайн синтетической кухни!) удавалось готовить профессору сносный раствор. Скупщик же, единожды прочтя рецепт питательного раствора, сразу же потерял его в заваленном вещами гараже. Готовил по памяти. На глаз высыпал витаминные и аминокислотные смеси в стакан, иногда забывая перемешать, заливал сырой не кипяченой водой и отправлял в колбу. Профессору мутило память, временами слух отказывал, появлялись галлюцинации – следствие заражения микробами. Система дезинфекции колбы не справлялась. Мозг профессора спас от неминуемой гибели продавец робототехники, выкупивший необычный экспонат у кавказца, чтобы украсить им свой прилавок. Там профессора и обнаружил Руцев.
Профессор снова включил камеры, оглядел темную комнату, попробовал голос в негромком гудении «у-у-у-у-у», «пум-пум», «пум», усмехнулся, прислушиваясь к своему голосу, наконец, отключил динамики и погрузился в близкое ко сну оцепенение ума, в полудрему и полусозерцание спавшего на диване тяжелым похмельным сном Руцева.
В полуподвальной зале не было окон, лучи солнца никогда не проникали в богато убранные покои Подорлика. Старинные часы над камином показывали семь утра, когда в залу заглянул Стас в белом махровом халате: он только что принял душ и чувствовал нестерпимый голод после ночи, проведенной в спальне своей новой хозяйки Вилены. Он включил свет, чем сразу вывел профессора из дремоты: металлические яблоки камер, коротко зажужжав, повернулись в сторону модика.
– А, профессор! – весело проговорил Стас, таращась на остатки вчерашнего ужина на столе. – Вы не спите. Я адски хочу есть, мой милорд. Мм, что это тут? – Он потянулся к жареной куриной ножке, угодив краем рукава в соус. – Ай, вот блин! Запачкал, ё-маё! – он принялся вытирать красное пятно салфеткой, бросил ее на стол и принялся за ножку. – Вам, профессор, наверно до смерти наскучил этот ваш питательный раствор. А что, если налить туда немного пива? – спросил Стас. – Ну, вот если самую капельку? А?
Профессор хранил молчание. Стас открыл бутылку пива, подошел к профессору с другой стороны стола, осмотрел, щуря глаза, основание колбы со множеством лампочек, регуляторов и проводов, увидел, наконец, что-то круглое и протянул свою руку, чтобы открутить. Громкий треск и яркая вспышка, озарившая залу, так напугали Стаса, что он сперва даже не почувствовал боли от удара током. Он отдернул руку, застыв перед колбой с перекошенным ртом, а потом глухо, по-заячьи, завыл, зажав в розовом кулаке саднящий палец.
– А, что такое? – Руцев приподнялся на локте, оглядывая зал припухлыми глазами. – Чего так воняет? Паленой шерстью воняет, а? Стас, это ты, что ли?
– Профессор бьется током! – просипел, превозмогая боль, модик. – Спасибо, благодарствую, Василий Валерьевич, я же как лучше хотел! – Стас отошел от профессора, по-прежнему пребывавшего в безмолвии, сел на край дивана, отпил из бутылки и протянул ее Руцеву. – Не желаете ли живительной прохлады в ваше пылающее горло, амиго?
Руцев глотнул пива и повалился обратно на диван.

23

Хельга проснулась в комнате, заставленной игрушками, села в изголовье кровати, вытянув ноги, чуть влажные от пота, поскольку была укрыта теплым пуховым одеялом, слишком теплым для комнаты с включенным отоплением.
Она вспомнила день, когда впервые увидела море. Это было в летнем лагере, куда ее направила после смерти матери служба социальной защиты. Конечно, море Хельга видела и до этого много раз на экране, но встреча с седым исполином, разбивающим о берег бесконечные ряды волн со времен сотворения мира, поразила девочку. Хельга полюбила это грохочущее шипение – песнь пенных валов в концертном зале вселенной. Когда другие дети играли вместе, она подолгу стояла на берегу, ее ступни утопали в мелкой холодной гальке, соленый язык древнего чудища лизал ее щиколотки, она смотрела вдаль и пыталась понять, о чем поет море, откуда оно, море, почему оно именно море, а не, скажем, гора или лес. Ее мокрое от брызг платье прилипало к телу под порывами ветра. Хельга вдыхала морскую соль и запах водорослей, ее слух наполнял шелест волн и крики чаек, она всматривалась в горизонт, почти забывала, кто она, ей казалось, что она видит источник волн. Раздавался голос вожатого, нужно было возвращаться в корпус, где их ждал ужин. Дети нехотя строились друг за другом в пары, вожатый громко звал остальных, Хельга поднимала с земли свои сандалии и подходила самая последняя, вожатый, плечистый прыщавый парень лет двадцати, долго и тупо смотрел ей в лицо, но видел лишь маску: настоящая Хельга оставалась там, далеко за горизонтом, у источника волн.
В дверь тихо постучали. Вошла Вилена, в легком розово-лиловом халате, с улыбкой на ненакрашенных губах, присела на кровати рядом с Хельгой:
– Доброе утро, моя хорошая. Нам принесут завтрак сюда. Лежи, лежи, дай я на тебя полюбуюсь, – Вилена провела ладонью по одеялу. – Скажи, – она прямо посмотрела в глаза Хельге. – Я виновата перед тобой. Да?
Хельга накрыла ее ладонь своей:
– Ты ни в чем не виновата, – сказала она и обвела взглядом комнату. – Сколько игрушек! Чьи они?
– Это все мое. Я перенесла свою детскую из родительского дома сюда, сохранила каждую деталь. Даже цвет обоев. Здесь я выросла, – Вилена бросила взгляд на полки с игрушками: на самых низких располагались тяжелые роботы-воины, страшилища динозавры, механические собаки, дворцы для принцесс, выше – куклы размером с годовалого ребенка, еще выше восседали плюшевые медведи всевозможных пород и расцветок, а на самых верхних полках помещались мелкие фигурки зверей и жителей сказочного мира.
– Это целая сокровищница, – сказала Хельга. – Мне было приятно спать здесь. Как будто сбылись мои детские мечты, и я оказалась в сказке.
– Оставайся и живи у меня! – воскликнула с чувством Вилена, к ней снова вернулась прежняя живость. – Если, конечно, пожелаешь, – учтиво добавила она.
Слуга принес завтрак: рисовую кашу с оладьями и клубничным джемом, кофе и пирожными. Разместились за небольшим столиком. Вилена отослала слугу, сказав, что сама поухаживает за гостьей.
– Мне у тебя очень нравится, Ви. Но остаться не могу. Я должна ехать с Сашей и профессором.
– А, он правда собирается полететь на «Эдем»?
– Правда. У него там жена.
– Но ведь это безумно опасно. С «Эдемом» нет связи уже много лет. Кто знает, что там вообще творится… – сказала Вилена, намазывая оладьи джемом.
– Он любит жену, – пожала плечами Хельга.
– И ты едешь с этим мужчиной, – сказала Вилена.
– Я бы хотела ему помочь. Он спас мне жизнь.
– Ты мне рассказывала, да! – Вилена передала оладьи Хельге. – Этот Саша такой смелый. Но я бы не стала, – прибавила Вилена шепотом, – тратить время на мужчину, у которого в голове другая женщина. Ну, ты меня понимаешь. Разве нет?
– Я согласна. Я сама так хочу, Ви. Я даже не знаю, что я к нему чувствую. Мм, оладьи восхитительные!
– Не хочу лезть не в свое дело, милая Хельга. Но какого, прости меня, хрена, он летит на «Эдем», когда рядом – ты? Только не говори мне больше про любовь к жене, которой он не видел кучу лет! У него что, за все это время не было женщины?
– Не знаю, Ви, – Хельга вздохнула и налила молока в кофе. – Мне с ним спокойно. И еще – он действительно любит ее. Это чувствуется. Я вижу.
– Моя дорогая, кажется, я тоже кое-что вижу, – Вилена испытующе поглядела на Хельгу с прищуром. – Этого, милая, от меня не скроешь…
Хельга улыбнулась, показав свои крупные ровные зубы.
– К тому же мне нравится путешествовать. Никогда не могла долго усидеть на одном месте. До войны пробовала работать в офисе, но боже мой! какая это была изощренная пытка. И вроде бы все под рукой, не надо никуда ехать, мокнуть под дождем, стоять на ветру под снегопадом, не нужно заботиться о тепле и пропитании, за тебя уже позаботились, но на самом деле – пытка настолько тонкая, что, как мне кажется, многие до самой пенсии не могут ее раскусить, не способны осознать, что они пытают сами себя! Вот ты сидишь в своем мягком кресле рядом с окном на 54-ом этаже, глядишь на бесконечные окна высоток, на море огоньков внизу, на дорогах все залито светом, все движется, мигает, горит, гудит, опаздывает, ныряет в подземные переходы, спешит по делам, на работу, домой, сами вечерние звезды кружат в небесах вместе с землей, – а ты сидишь себе такой в центре кружащегося мироздания, один единственный, кто замер, потому что ему надо делать отчет, смотришь в окно на всеобщее движение, а в этом окне отражается твоя недоделанная таблица иксель! Нет, эта работенка точно не для меня. Мне воздух нужен, мелькание деревьев в окне, шум ярмарки, толкотня рынка, холодная вода лесного озера, – Хельга с мягкой улыбкой взглянула на Вилену. – Может быть, ты увидела во мне именно это?
– Что?
– Любовь к свободе.
– Наверное, да. Не знаю. Ты необычная. Как будто тебе нравится водить за нос других людей, – Вилена отпила кофе и бросила взгляд на часы. – Уже скоро обед, а я еще не распорядилась. Мы еще с тобой поболтаем. Но если я не права насчет Саши – и ты действительно с ним, потому что любишь не его, а свободу, – советую, если ты, конечно, позволишь дать тебе совет, – обратить на него внимание.
– Почему? – спросила Хельга, когда Вилена уже открыла дверь, чтобы пойти на кухню сделать распоряжения к обеду.
– Потому что он – ведомый, воспитанный и неглупый. Самый подходящий тип мужчин для таких женщин, как мы.
– А какие – мы? – спросила Хельга.
– Любящие свободу, – сказала Вилена. – Только понимаем мы ее по-разному. Для меня свобода – делать все, что я захочу с другим существом, повелевать им целиком, без остатка. Для тебя – делать все, что захочет твоя душа, быть хозяйкой самой себе. Тебе вряд ли понравится человек, чья воля будет подавлять твою свободу. А умный и ведомый мужчина как раз для тебя. Но я ни в коем случае не навязываю свое мнение! Просто я прямая. Привыкла еще с детства говорить без обиняков.
Хельга встала с кровати, как была в ночной рубашке с розовыми единорогами, подошла к Вилене и поцеловала ее в щеку:
– Ты изумительная.
– Ой, да брось. Обычная. Просто очень много думаю. А от этого появляются морщины.
– А где же тогда твой ведомый?
– Опять ты за свои провокационные уловки? – рассмеялась Вилена и быстро пожала руку Хельги, заметив ее смущение. – Они все для меня недостаточно ведомы. Глаза мужчины даже в минуту экстаза выражают не изобилие любви ко мне, а всего лишь кайф от воплощения своих фантазий.
– А разве это плохо – подарить радость тому, кого любишь?
– Любовь женщины в глазах смотрящего на нее, Хельга. Вот когда я увижу любовь в глазах, по которым бьет плеть, только тогда поверю.
– Я знаю лишь одного человека, способного на такую любовь, – сказала Хельга. – И его уже давно распяли.
– До встречи на обеде, – сказала Вилена и вышла из комнаты.

24

Когда все общество собралось за столом к обеду, Подорлик поднял налитую рюмку и сказал:
– Ребята, Саш, я хочу выпить за вашу удачу. Дорога вам предстоит непростая, опасная, – он говорил твердо, большая неподвижная рука уверенно держала наполненную до краев рюмку, лишь тяжелые красные веки с рыжими ресницами выдавали вечернее застолье. – Я хочу сказать… я знаю Сашу. Я знаю своего друга – сильного, надежного… Да. Саш! – Подорлик встал из-за стола, пролив несколько капель на скатерть, подошел к вставшему ему навстречу Руцеву, обнял его одной рукой и сказал: – Мы ждем тебя обратно! Тебя и твою команду! Василия Валерьевича, Хельгу, Станислава! Пью за ваш успех, ребята. Дай Бог сил, удачи вам! – на этих словах он опрокинул рюмку в себя, поглядел в нее, пустую, поднял брови, будто чему-то удивляясь, и обратил взор на Стаса, который медленно поднялся со своего места. На кролике была зеленая с серебристым отливом рубашка, черные выглаженные штаны со стрелками и лакированные туфли – такие же, как у слуги Артема. Все взоры обратились к Стасу. Он подошел к Вилене, положил руку ей на голое плечо (она накрыла его руку своей ладонью) и сказал:
– Дамы и господа! В этот торжественный день я хочу сказать… Сияние судьбы ослепило меня. Я встретил самое блистательное создание во вселенной. Сердце мое растворилось в лучах нестерпимой красоты и мудрости…
– Короче, заяц, ты набиваешься в женихи к моей сестре? – пробасил Подорлик и оперся кулаком о стол.
Казалось, сам воздух в зале окаменел от воцарившегося молчания. Вошел слуга с бутылкой шампанского и стал хлопотать у столика с бокалами.
– Вот те раз, – сказал Руцев. – Да тут дикие страсти кипят, а я и не знал, – он съел ложку супу и поглядел на Хельгу. Ее опущенные вниз глаза и легкая улыбка говорили, что она если не знала точно, то могла предполагать что-нибудь подобное. Она ждала, что будет дальше. Ей казалось, Вилена должна была решить дальнейшую судьбу Стаса со своим братом наедине. Однако, вспоминая их утренний с Виленой разговор, она уже ничему не удивлялась. «Сейчас будет что-то оригинальное», – мелькнуло у нее в голове, когда Стас выпрямился по стойке смирно и отчеканил, как на военном смотру перед генералом:
– Так точно, вашвысокоблагородье!
Подорлик взял со стола вилку для омаров, тут же со звоном бросил ее обратно, тяжело втянул в себя воздух.
– Пойдем-ка со мной, Ви, – медленно произнес он и вышел прочь из зала, оставив дверь открытой. Вилена картинно закатила глаза, с насмешливой полуулыбкой отправилась вслед за братом. Стас сел на ее стул, поставил локти на стол и спрятал лицо в розовых ладонях. Колба профессора, по уже установившейся между им и обитателями дома традиции, возвышалась в центре стола, как старинный канделябр с двумя свечами-камерами. Яблоки камер, издав чуть уловимый жужжащий звук, повернулись к Руцеву, поедавшему куриный суп.
– Думаю, не нужно говорить, что оставить тут этого розовощекого наглеца было бы для меня предпочтительно, – сказал профессор ровным, без нажима, голосом. – Но решать не мне. Думаю, и не вам тоже, Саша. Поэтому запасемся терпением. Надеюсь, госпожа Вилена уговорит своего брата оставить рыцаря Станислава при дворе ее величества.
– Поддерживаю, – отвечал Руцев. Клешня краба привлекла его внимание, он отломил ее и расположил на своей тарелке, острые концы ее легли на стол. Отделил хитиновый панцирь и отправил себе в рот большой кусок розовато-белого мяса: вместе с бодростью после горячего супа он почувствовал прилив аппетита, его похмельному телу нужны были силы.
Профессор пустился в рассуждения о предстоящей дороге. Хельга подсела к Стасу, молча обняла его за плечи. Слуга предложил кофе. Хельга согласилась: капучино с корицей.
– Ты о чем, Ви? Ну о чем ты говоришь! – еле сдерживая гнев говорил Подорлик у себя в кабинете, стоя у картины с лесным пейзажем на фоне красного заката. – Чего тебе мало? Людей? Общения? Выезжай чаще! Зачем ты меня позоришь перед моими гостями! – он закурил сигарету, отчего сразу же разразился грудным кашлем. – Сейчас пройдет! Подожди! – он жестом остановил поднявшуюся было ему на помощь Вилену. Она постояла немного, вернулась в кресло и снова приняла то безразлично-учтивое положение, с каким всегда выслушивала недовольство кузена. – И что значит это его «так точно?» Вы что, с ним – уже того? Уже успели?
– Мой милый брат, – начала Вилена тягучим, как струйка меда, голосом. – Как верно ты заметил, мы того! Мы того! Да, милый брат! – Вилена не давала Подорлику себя перебить, он снова закашлял, Вилена терпеливо дождалась, когда приступ закончится. – Мой дорогой брат, видимо, не заметил, что я от и до всегда стараюсь выполнять все твои требования! Что? Просьбы! Конечно, просьбы. Ты не требуешь никогда, а только просишь. Допустим. И что это меняет? Мне, например, многое хотелось бы поменять в этом подземелье, но твои расчеты на безопасность, конечно, гораздо важнее моих безобидных желаний декорировать стены. Хорошо. Без проблем. И так во всем. Что касается кухни – твой вкус везде, уборка, стирка, закупка того-сего, все хозяйство – под тебя, для тебя, во имя тебя, брат! Разве не так? А что остается мне? Какие такие выезды ты мне предлагаешь? Ездить к женам твоих сотрудников из администрации? Слушать их бесконечные разговоры про памперсы и рецепты мяса по-французски? Ответь мне, братец, я у тебя что-нибудь реально просила за эти четыре года? Я тебя в чем-то, может быть, стесняла? Я живу тут, Мишенька, как твоя экономка. Как твоя бесплатная управляющая всем твоим домом. И мне плевать, что ты будешь делать, если этот модик останется у нас. Я надеюсь, что мне не придется делать выбор между твоим гостеприимством и им.
Подорлик откашлялся еще раз, высморкался в большой синий платок, подаренный Виленой, как, впрочем, и многие вещи, какими он любил пользоваться.
– И еще, – продолжала Вилена, – участвовать в твоих утехах я тоже не особо рада. Может быть, ты попросишь Артема привязывать тебя и раздрачивать? Я не хочу быть твоей страпонессой, милый кузен, всю жизнь. Ты должен найти себе девушку по душе. В конце концов, ты еще молод и можешь создать семью. В общем, вот тебе мой ответ. Я не думая соберу вещи и уйду, если ты не оставишь мне Стасика. Он будет только моим. Никаких твоих поручений ему. Он должен быть только и безраздельно моим. Я пойду к гостям. Подумай, пожалуйста, Миша, над моими словами, – Вилена встала с кресла, поцеловала брата в рыжую щетину и вышла из кабинета.
Подорлик опустился на кресло за массивным, обтянутым коричневой кожей столом. Ему хотелось курить, он достал сигарету, но поджигать не стал. Подержал ее во рту и бросил в мусорное ведро. Ему было досадно, что приступ кашля помешал ему убедить Вилену отказаться от модификанта. Однако, какие доводы он бы привел? После слов Вилены он уже не так уверенно смотрел на этот вопрос. Допустим, шерсть в доме – с его больными бронхами, конечно, это опасно. С другой стороны, он много времени проводит в гараже вместе с догом-полиморфом Цитроном, это прекрасно известно Вилене. Кроме того, в минуты волнения он упрямо пытается закурить, что гораздо хуже шерсти. Вот и сейчас. Куда подевалась коробка со снюсом? Пакетики с ароматизированным табаком под губу, никотин попадает прямиком в кровь, никакого дыма, как, впрочем, и удовольствия. Просто инъекция яда, чтобы снять никотиновое голодание. Утилитарная забота о курильщиках, когда они не могут позволить себе сигарету, например, в общественном месте. Или когда дым разрушает их бронхи и легкие. Отвратительные костыли вместо живых ног – вот что такое снюс для курильщика. Подорлик вынул из ящика стола коробку с пакетиками, приоткрыл ее, поморщил нос, сунул белый пакетик под верхнюю губу и откинулся в кресле. Завтра в администрации совещание, нужно просмотреть план, ничего не упустить на докладе, меры безопасности – основной пункт, мэр спросит о нападении киборгов, чем мы можем ответить на растущую угрозу, может быть, предложить расчистить старые укрепления вокруг города, нарыть еще траншей и оборудовать бетонные огневые точки. Подорлик подержал пакетик под губой еще минуту, выплюнул его вместе с горькой слюной в ведро, встал, успокоенный, почти примиренный с тем, что в его доме теперь будет жить модификант с розовой шерстью, длинными кроличьими ушами и обломанным зубом. Что ж, совместное житье-бытье это всегда компромисс. Все к лучшему. Модификант будет прислуживать Вилене, стало быть, слуга Артем сможет отдохнуть от ее поручений. Все к лучшему.
Вилена подошла к Стасу, взяла его уши в руки и поиграла ими. Он вскочил с места и кинулся к ней с объятиями, которые она быстро отвела от себя, погрозив пальцем присмиревшему в мгновение ока молификанту. Стас тихо сел на стул боком к столу, он смотрел на свою хозяйку полными обожания глазами и все ждал, когда она заговорит.
Вилена обратилась к Хельге:
– Вы ведь не будете сомневаться, что я стану ему хорошей хозяйкой?
– Он был сотворен, чтобы служить, – ответила с улыбкой Хельга. – Я уверена, в вас есть и доброта, и ответственность за этого юношу.
– Откуда вы знаете? – спросила Вилена.
– Думаю, если бы его глаза сейчас стали мишенью для вашей… ну, вы меня понимаете, вы бы увидели в них ровно то, что видите сейчас – безусловную любовь. И нужно-то было всего навсего подождать две тысячи лет.
Вилена сложила руки на высокой спинке стула, оперлась на них подбородком и в глубокой задумчивости устремила взгляд на Стаса.
– Пойдем, я покажу тебе твою комнату, – сказала, наконец, она и увлекла модификанта вглубь своих апартаментов.
– Я рада за него. И за нее, – сказала Хельга и глотнула шампанского. – Поистине пути Господни неисповедимы.
– Наверное, профессор и не думал, что произведение рук его станет таким… – Руцев запнулся, подыскивая слово.
– Человечным? – отозвался профессор.
– Да, наверное, я именно это хотел сказать, – тихо заметил Руцев. – О чем вы думаете, Василий Валерьевич?
– Я думаю, что время летит необыкновенно быстро. Но тем не менее, я все еще жив. Последние десять лет я провел в абсолютной темноте. Когда настала тьма, я уже был пожилым человеком. Сейчас мне почти восемьдесят лет. И я по-прежнему не хочу умирать. Даже когда я мысленно вздрагивал от любого шороха в бездонной пустоте, думая о грозившем мне гибелью случайном толчке какого-нибудь неуклюжего неряхи, даже когда у меня не оставалось никакой надежды на спасение, на то, что я однажды снова обрету зрение и возможность говорить, даже в такие… не минуты, нет, месяца черного отчаяния я не переставал любить жизнь. И сейчас у меня только один вопрос: когда уже мы, черт возьми, отправимся в Волоколамск?
– Мне нравится ваш настрой, профессор! – Руцев встал, собрал пальцы в замок и похрустел суставами. – Будем собираться. Выезжаем завтра на рассвете.

25

Волоколамск с его знаменитым мусорным полигоном и огромным рынком располагался в стапятидесяти километрах к северо-западу от Подольска. До войны дорога бы заняла не больше двух часов, но сейчас Руцев рассчитывал добраться лишь к вечеру. Батареи «Москвича» были заряжены на два дня пути, в него погрузили запасы воды и провизии на несколько дней. Руцев внимательно изучил предстоящую дорогу по старым довоенным картам. Решено было двигаться по ЦКАДу, а после Звенигорода свернуть на запад и продолжить путь по Новорижскому шоссе до самого Волоколамска.
Стас с радостью бегал по дому по поручениям Руцева, старался быть полезным всем, даже Подорлику, которого он боялся, но больше всего вертелся на глазах у Вилены, боясь упустить ее просьбу, чтобы, не дай Бог, ее не исполнил бы кто-нибудь другой. Хельга с улыбкой наблюдала эту кроличью активность и чуть-чуть завидовала Вилене: вокруг нее, Хельги, этот добрый модик так не крутился; рыцарствовал, да, но чтобы превратиться в безотказный механизм исполнения любых ее прихотей и желаний – такого не было и в помине.
– Не жалеешь, что оставляешь его тут? – подмигнула Хельге Вилена, проходя мимо нее с коробкой вяленого мяса из запасов своего кузена.
– Есть немного, – смеялась Хельга, глядя, как Стас бежал наперерез Вилене и, заглядывая ей в глаза, неуклюже пытался забрать из ее рук коробку, не тяжелую вовсе коробочку, чтобы отнести, куда ей будет угодно.
– Не надоедай, я сама отнесу. Учись ждать, когда я тебя попрошу что-то сделать, мой хороший, – ласково и терпеливо, как мать, воспитывала Вилена своего модика, внушая ему еще большую любовь и привязанность к себе.
Профессор молчал во время приготовлений и лишь когда последние напутствия и прощальные слова были сказаны, когда Стас не смог сдержать слёз и бросился в объятия Хельги, когда огромный песочно-камуфляжный дог Цитрон обнюхал фургон, чтобы запомнить запах и найти в случае чего этот фургон хоть на краю земли, сел у ног Подорлика и зевнул, широко раскрыв чудовищную черную пасть, лишь тогда из кабины «москвича» донеслись слова профессора: «Новый день – новая жизнь», – никто не придал значения этим словам, этой буднично прозвучавшей в минуту расставания расхожей фразе.
Фургон медленно, покачиваясь на ухабах, выкатился за ворота. Позади остались неприметные стены деревянного домика с покосившимся крыльцом – ветхой вершины подземного особняка-айсберга. Подорлик отправился с Цитроном в гараж, а Стас с Виленой вернулись в дом.
На выезде из города Руцев свернул на территорию заброшенной фабрики, где лежали в тайнике его сбережения. Он забрал все, что там оставалось. По его расчетам, должно было хватить на новое роботизированное тело профессора и на достройку космического корабля.
К вечеру путешественники достигли мусорного полигона. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались пестрые холмы отходов. Тут и там над холмами мелькали стаи птиц на фоне болезненно-желтого неба. Где-то на горизонте бульдозер изрыгал черные струи дыма.
Руцев остановил фургон перед шлагбаумом, подошел к охраннику выяснить, где тут можно остановиться на ночлег. Грузный охранник в окошке махнул рукой в сторону стоянки – там размещался постоялый двор, где можно было переночевать и заказать себе сносный ужин.
Постоялый двор состоял из несколько старых домов на колесах. Хельга осмотрела фургоны один за другим – все, кроме самого крайнего, у забора, были свободны – внутри такие же старые, неуютные, грязные, как и снаружи.
Молодой кавказец, что представился управляющим, курил с равнодушным видом на крыльце бытовки, пока гости осматривались.
Хельга подошла к Руцеву и тихо, так чтобы не слышал управляющий, сказала:
– Там жутко. А мы не можем заночевать в нашем «москвиче»?
– А что, поместимся.
Руцев заплатил управляющему за пользование парковкой, вернулся в фургон и принялся за ужин: овощной салат и тушеную картошку с курицей. Он рассказал, что управляющий дал ему контакт своего брата-торговца, он поможет с товаром.
– Скоро, Василий Валерьевич, уже никто не будет носить вас на руках, – сказал Руцев. – Будете сами кого хотите возить!
– Если бы вы знали, как мне не терпится прокатить вас с Хельгой, Александр!
Хельга улыбнулась и подложила Руцеву добавки.
После ужина стали обстраиваться на ночлег. Профессор остался на его привычном месте между передними сидениями, а Руцев с Хельгой расположились в проходе на матрасе. Руцев потеснился к боковой скамье, уперся коленями в ящик, под головой у него был рулон из нескольких полотенец, – как во время войны, скатывали что под руку попадется в рулон и клали под голову в блиндажах и подвалах. Усталость дня опустила свою мягкую руку ему на лоб, сделала мысли неясными, дыхание ровным, где-то проехала машина, послышался лай собаки, флюгер на крыше домика скрипнул и завертел лопастями из разноцветных баночных крышек. Что-то теплое и живое протиснулось в его мир, прижалось к его спине под одеялом.
– Я просто обниму тебя, – прошептала Хельга. – Я так маму в детстве обнимала, когда мне было страшно.
Руцев остался лежать неподвижно. Он чувствовал трепетное женское тепло всем телом. Но это тепло не смешивалось с его теплом, тревога охватила Руцева, его тело окоченело в напряжении. Хельга это почувствовала, глубоко вздохнула и отвернулась. Руцев угрюмо уставился на очертания армейского ящика под скамейкой. От ящика пахло мазутом и порохом.

26

Утром Хельга проснулась первой, вышла на улицу и встретила во дворе девочку лет семи, в добротном красивом платье и колготках со стразами. Девочка сосала леденец и смотрела на Хельгу большими черными глазами, будто спрашивая: кто она и откуда тут взялась? Хельга вынесла краски и раскладной столик, расположилась в тени фургона, чтобы восходящее солнце не слепило, подозвала к себе девочку и стала показывать ей фотокарточки рисунков. Девочка выбрала большой красивый цветок, села прилежно на стульчик и подставила щеку. Хельга быстро водила кистью по чуть смуглой бархатистой коже, девочка держала леденец в руке и косилась черными любопытными глазами на Хельгу, когда та приближала к ней свое лицо, чтобы выписать какую-нибудь мелкую деталь.
– Ани! – раздался громкий голос на крыльце бытовки. Управляющий крикнул в открытую дверь, одетый в халат и домашние тапочки, он не решился предстать перед Хельгой в таком виде. Девочка резко повернула к нему свое сердитое личико, ничего не ответила, а только махнула нетерпеливо рукой. Управляющий улыбнулся, прибавил добродушно что-то на армянском и скрылся в бытовке.
– Это мой брат, – сказала девочка. – Его зовут Самвел. Вы приехали на рынок?
– Да. Ани, только постарайся не разговаривать, – попросила Хельга. – Чтобы цветочек получился красивый. Так, сюда добавим. И сюда немного розового. Вот, готово! – Хельга поднесла зеркало,  девочка взглянула на себя и ее лицо осветилось улыбкой.
– Волшебный цветок! – она поднесла руку и чуть не тронула рисунок пальчиком.
– Ой, осторожнее! – предупредила Хельга. – Лучше не трогать, а то завянет.
– У тебя такая странная одежда, – сказала Ани, внимательно поглядев на Хельгу. – Зачем тебе столько розовых узелков?
– Я люблю розовый цвет. Я хочу придумать самый красивый оттенок розового на свете. Ну, или найти его, если он конечно существует, – сказала Хельга, убирая в футляр кисточки.
– А мне нравится голубой. Видишь, на платье тут голубой и еще тут. И на колготках – голубые стразы.
– Все цвета красивые, – ответила Хельга, встречая взглядом Руцева, вышедшего из фургона. – У каждого человека есть свой любимый. – Доброе утро! – сказала она приветливо Руцеву, открывшему с нахмуренным лицом дверцу в борту фургона. – А мы тут уже цветок нарисовать успели, – Хельга с улыбкой поглядела на Ани, положив ей руку на плечо.
– А-а, – протянул Руцев, лицо его чуть просветлело, когда он бросил взгляд на девочку. Он вынул из багажника разобранную тележку мороженщика и стал собирать ее на земле.
Профессор смотрел в лобовое окно: высокий коричневый сплошной забор отделял его от моря останков полезных вещей, служивших людям, дарившим им чувство свободы, защищенности, комфорта и радости. А что стало с телом профессора? Ему было еще рано на свалку, крепкому, выносливому телу, полному здоровья и сил еще на многие годы. Но его отобрали у профессора, разъяли на органы и отправили по разным местам: что на пересадку страждущим от жестоких болезней, что в амфитеатр медицинского училища – под любопытные взгляды студентов, что – в печь, сожгли непригодные, бесполезные для общества органы, мясо, кожу, кости, а могли бы, например, сделать вкусные консервы для домашних животных или корм для скота. Почему бы и нет! Профессор внутренне усмехнулся. Если бы у него было лицо, оно имело бы сейчас выражение иронично-горестное. Конечно, может приятно щекотать нервы мысль, что твой жир ушел на производство мыла, которым натирает свое прелестное тело какая-нибудь юная красавица, однако, все же было бы куда приятнее, если бы этот жир остался в твоем собственном теле.
Профессор повернул камеры на зеркало заднего вида: Саша закончил собирать тележку, вот он идет к кабине, открывает дверь:
– Пора, Василий Валерьевич.
– Я готов, – ответил профессор. – Признаться, Саша, я так не волновался перед расформированием, как волнуюсь сейчас, – голос профессора звучал ровно и спокойно, пока Руцев нес его к тележке, устанавливал и закреплял ремнями коробку с колбой. – Ведь это новое, можно сказать, рождение, в прямом, физическом смысле, да, Саша? Как вы считаете?
– Надо сначала найти и купить все, что нам нужно, – Руцев потянул ремни на себя, проверил надежность. – Надеюсь, проблем не будет, рынок огромный.
– Да, да, огромный. Накройте меня чем-нибудь, пожалуйста! Накройте, – профессор увидел, что к тележке приближается девочка с большим красивым цветком на щеке, – я не хочу, чтобы она видела меня такого.
– Сейчас, сейчас, – отозвался Руцев, – пойду поищу что-нибудь, а пока накрою крышкой. Раньше вас не смущал ваш внешний вид, профессор.
– Я теперь вижу, как вы, Саша. И ни у кого из вас не торчат мозги наружу, вот и мне не хотелось бы…
Руцев отошел от тележки, прикрытой фанерной крышкой, из-под которой, как глаза моллюска из раковины, выглядывали серебристые яблоки профессорских камер.
Ани с любопытством заглянула в тележку, соображая, с кем это тут разговаривал этот угрюмый небритый мужчина в кожаной куртке, но не обнаружив никого, с кем, на ее взгляд, можно было бы вести беседу, она решила, что мужчина не в себе, возможно, чем-то расстроен, вот и болтает сам с собой, бедняга. Ани взглянула на отражение цветка в серебристом яблоке, нагнулась, чтобы еще разок рассмотреть как следует цветок, улыбнулась сама себе и побежала в сторону бытовки.
Хельга сложила походный столик, взяла саквояж с красками, чтобы отнести в фургон, подошел Руцев, молча взял столик и саквояж у нее из рук:
– В фургон? – спросил он.
– Да, в фургон, – Хельга улыбнулась было, но опустила глаза. – Ты хмурый какой-то. У тебя все хорошо?
– Да, я в порядке, – сказал Руцев, заходя в фургон.
– Я очень этому рада, – бесцветным голосом ответила Хельга. – Мы идем на рынок?
– Да, профессор готов. Я тоже, почти. Надо еще взять… – не успел он договорить, как Хельга перебила его:
– Я останусь тут. Идите без меня. Приготовлю что-нибудь на обед, – она убрала к стене поставленные Руцевым на пол столик и саквояж. – Спасибо за помощь, – сказала она и вышла из фургона на улицу. Ветер подхватил полы ее одежды, розовые ленточки затрепетали, как цветы на поле. Навстречу Хельге шла средних лет армянка с платком на шее, ее догоняла Ани.
– Здравствуйте! – сказала женщина. – Ани мне сказала, что вы художница. Какой красивый цветок вы ей нарисовали! – она говорила быстро и почти без акцента. – Пойдем, покушай с нами! И вас мы тоже приглашаем! – сказала она громко проходившему мимо Руцеву, он поглядел на нее с угрюмым удивлением. – Лепешки просто мед!
– Я не голоден, благодарю, – ответил он и склонился над тележкой с колбой.
Армянка пожала плечами:
– Пойдем, моя красавица! – она взяла Хельгу под руку и увлекла с собой. Ани взяла Хельгу за руку и жестом попросила ее нагнуться к ней:
– У меня есть розовые ленточки и еще платочек. Мне папа подарил. Хочешь посмотреть? – сказала она ей на ухо.
– Да, очень хочу, – кивнула Хельга и бросила взгляд в сторону тележки с профессором. Руцев что-то прилаживал внутри нее. Ани взяла Хельгу за вторую руку и попыталась закружиться, но мама коротко остепенила ее на армянском.
– Ничего, пусть, она у вас чудо, – сказала Хельга, погладив девочку по голове.
– А-а, вот мои гости дорогие! А где ваш… – Самвел выглянул из двери, увидел Руцева рядом с тележкой и крикнул ему зычным голосом: – Ай, дорогой! Эй! – вышел из бытовки и направился было к Руцеву, но мама его остановила:
– Сем, не мешай человеку, работает он.
– Эй, дорогой, потом приходи! – крикнул Сем. – Обязательно приходи!
Когда все четверо скрылись в бытовке, Руцев вытер рукавом пот со лба и сказал:
– Все готово, профессор. Можем идти.
– Почему вы не остались с этими людьми? – спросил профессор. – На рынок бы еще успели.
– Надо скорее решить с вами вопрос.
– Я десять лет ждал, Саша. Уж пару часов подождал бы.
Руцев ничего не ответил, поправил свою сумку через плечо и толкнул тележку перед собой. Покачиваясь, она легко покатилась по утоптанной земле в сторону рынка.

27

Руцев взошел с тележкой на небольшой холм, откуда дорога полого сбегала к рыночным воротам, куда с раннего утра уже вливалось множество народу. Профессор приподнял на телескопических штангах серебристые яблоки глаз, чтобы лучше рассмотреть панораму огромного рынка. Тут и там над низенькими лачугами торговцев тянулись в прозрачном августовском воздухе тонкие дымы из печных труб; на вышках, по сторонам ворот, чернели на фоне неба фигуры автоматчиков, а внизу, под вышками, дежурила охрана на пикапах.
Руцев уже почти миновал охранников, когда окрик одного из них заставил его остановится. Профессор слышал через плотно закрытую над ним крышку, как охранник спросил, какое есть мороженое. Руцев ответил, что это просто ящик и мороженым он не торгует. Тонкие лучики света из щелей разрезали окружавшую профессора темноту. Какое-то время он ничего не слышал, потом раздался звук приближающихся шагов, и профессор увидел сквозь тонкую щель пыльные военные ботинки возле тележки. Охранник спросил, что находится в ящике?
– Заспиртованный мозг профессора Маркина, – ответил Руцев. – Документы на владение артефактом есть.
– Давайте-ка взглянем на ваш артефакт, – сказал охранник, профессор закрыл объективы камер, крышка над ним поднялась,  внутренности ящика осветились ярким светом. Охранник, молодой высокий парень со скошенным подбородком, заглянул в ящик, придерживая автомат на ремне. – Настоящий мозг, что ли? – осведомился он.
– Настоящий, – подтвердил Руцев. – Мировая величина в науке. Я ищу для него какое-нибудь украшение, красивый абажур или шторки на колбу, – Руцев наморщил лоб, стараясь измыслить что-нибудь правдоподобное.
– Шторки на колбу, – ухмыльнулся охранник. – А это что? – он указал на штанги с яблоками камер.
– Украшение. Прежний владелец его очень любил, – сказал Руцев.
– Игорян, ну что там? – крикнула из окна пикапа голова в пятнистой кепке. – Неси уже мороженое!
– Проходите, – махнул рукой Игорян, развернулся и зашагал журавлиной походкой к пикапу.
Руцев закатил тележку в железные ворота и оказался на мощенной булыжниками площади. От площади по рынку расходились три главные улицы. Руцев двинулся вперед по средней, толкая перед собой тележку. Вместе с ним направлялось множество народу, встречались носильщики, нагруженные огромными тюками, дети торговцев возились в пыли между прилавками, их матери сидели на свежем воздухе, чинили одежду или вязали, громко переговариваясь с соседями. Пройдя несколько кварталов, Руцев остановился перед лачугой №72. К прилавку вышел грузный армянин с густой черной шевелюрой и вопросительно поглядел на него маленькими желтыми глазками.
– Я от Самвела, управляющего мотелем, – сказал Руцев.
Продавец бросил взгляд через прилавок на тележку, медленно, чуть прихрамывая, обошел стойку и открыл стеклянный шкаф с фотографиями в рамках. Взял оттуда фото благообразного, еще не старого мужчины с усами и большим орлиным носом, показал Руцеву и сказал, вздохнув:
– Самвел мне как брат, ему тут нет и пятидесяти.
– Это другой Самвел, – ответил Руцев. – Я от управляющего мотелем.
Торговец кивнул, поставил фотографию обратно в шкаф и вернулся за прилавок:
– Чем могу помочь?
– Может быть, тут какая-то ошибка, – сказал Руцев. – Самвел молодой, а вы мне показали…
– Я вам показал дядю Ашота, – с утомленным видом отвечал торговец. – Мне надо было убедиться, что вы знаете настоящего Самвела.
– Ну, конечно, я знаю. Я остановился у него.
– Чем помочь, друг?
– Я хотел спросить, вернее, сначала показать. Вот, – Руцев открыл крышку ящика, откуда на штангах выдвинулись камеры профессора, поднялись вровень с глазами торговца, и уставились на него. Голос профессора, приглушенный деревянными стенками, прозвучал как из колодца:
– Приветствую, уважаемый! Меня зовут Маркин Василий Валерьевич, в прошлом профессор и биоинженер. От меня остался только один мозг, долгая история. Тем не менее, я могу слышать и видеть вас, не знаю вашего имени...
– Артур.
– Прекрасно! Мы с моим другом Сашей планируем сделать мне новое небиологическое тело. Вам что-нибудь известно о кибернетической системе shock troops?
Артур нахмурился, как будто что-то припоминая.
– Я знаю, кто вам может помочь, – Артур что-то крикнул в коридор на армянском, оттуда вышел малый в красной рубахе. – Проводи их к инженеру Гаврилину, – сказал ему Артур. Руцев последовал за ним с тележкой, над которой, как две мачты, возвышались камеры профессора.
Малый привел их к мастерской инженера Гаврилина – невысокого кудрявого человека с брюшком, молчаливого и имевшего привычку беспрестанно потирать руки о бока своей засаленной жилетки. Молчаливый Гаврилин, однако, выпив водки, стал необычайно словоохотлив, все норовил вступить в спор с профессором на какую-нибудь техническую тему. Заговорили о модернизации небиологического тела профессора. Гаврилин вдруг переменился: слушал молча, не перебивая. Даже лицо его приобрело иное выражение – вместо шутливо-воинственного оно стало вдумчивым и серьезным.
За беседой не заметили как наступил вечер. Гаврилин набросал план действий, составил примерный список необходимых узлов, деталей и механизмов; поставить профессора решено было на гусеничную базу робота разведчика – очень маневренную и с мягким ходом. Когда список был готов, Гаврилин предложил немедленно за это выпить.
Руцев к тосту присоединился, но пить не стал: надо было еще возвращаться в мотель с профессором. Остаток вечера, пока Гаврилин обсуждал с Василием Валерьевичем технические детали его трансформации, Руцев бродил между стеллажами и рассматривал старые бытовые приборы. Гаврилин зарабатывал тем, что чинил бытовую технику, которую ему несли со всего рынка. Сильно захмелев, инженер достал гитару и хотел петь, но вместо этого тихо уснул на диване.
Гости ушли.
Дни для Хельги потянулись однообразной чередой, и отель на колесах стал бы для нее тюрьмой, если бы не ее ремесло. Каждое утро она провожала Руцева и профессора к инженеру Гаврилину, занималась хозяйственными делами, стирала, готовила пищу, после обеда брала саквояж с красками и шла на рынок рисовать детям аквагрим. Брала совсем недорого, оттого к ней всегда была длинная очередь. Хельга не успевала раскрасить всех желающих до закрытия рынка. Ей пришлось даже повесить на столике объявление, чтобы после пяти часов вечера к ней уже не занимали очередь. Но люди все равно приходили. Хельгу охватывала печаль, когда приходилось складывать краски в саквояж и уходить на глазах у детей, желавших заиметь у себя на личике игривого дельфина в бирюзовой волне или гордого розового фламинго на фоне зеленых зарослей. Хельга обещала вернуться на следующий день, и возвращалась, и рисовала, и так же, уходя вечером, слышала плачь какого-нибудь ребенка из очереди. Однажды один маленький мальчик, до которого не дошла очередь, сказал, что он уезжает завтра утром далеко-далеко – и там, куда они с мамой держат путь, никто никогда не рисует на детских лицах. Хельга позвала их с мамой к себе в гостиницу – и нарисовала ему на правой щеке зеленого динозавра. Мальчик осмотрел себя в зеркало и сказал, что теперь всегда будет спать только на другой, левой, щеке. Хельга не взяла с его бедной мамы ни копейки. Они ушли, а Хельга стала смотреть на звезды и перебирать на своем одеянии розовые ленточки, которые ей подарила Ани. Хельга заплакала. Сама не зная почему. Ей было одиноко в темноте ночного воздуха. И звезды смотрели с небес холодно и безучастно.