Идеальный розовый. Главы 51 - 56

51

До конца недели Хельга должна была овладеть управлением локустом по ускоренной программе профессора Быкова. Подорлик привозил Хельгу рано утром в лабораторию, ее встречал Быков и после коротких наставлений передавал офицеру спецназа Лили, грубовато-заботливой лесбиянке. «Могучая тетка», как окрестила ее про себя Хельга, твердо решила сделать из своей подопечной первоклассного пилота.
Хельга послушно внимала своей наставнице, невольно любуясь ее мускулистой фигурой с выдающимися полусферами грудей. В своем обычном облачении Лили напоминала воительницу из компьютерных игр начала века, все в ней дышало притягательностью силы и красоты: лицо молодое, свежее, но твердый рисунок рта указывал на наличие у его обладательницы мужской воли, в туго забранном назад пучке черных лоснящихся волос – в конском хвосте амазонки – хранилась сила Самсона. Хельга резко одернула руку, когда ее пальцы случайно коснулись ладони Лили, когда она поясняла назначение различных устройств и приборов в кабине локуста. Лили с искринкой насмешливости глянула на Хельгу и продолжала с невозмутимым видом рассказывать о тонкостях управления локустом. Локуст, по ее словам, был очень продвинутым экзоскелетом, роботизированным продолжением своего хозяина – киборга. Система управления локустом строилась на очень сложных алгоритмах выбора приоритета в реализации импульса – интенции – если киборг мог предложить что-то действительно выдающееся, какое-нибудь быстрое нестандартное решение задачи, локуст действовал так, как мыслил киборг, если операционка локуста, несравненно более мощная, чем у киборга, предлагала решение лучше, – вся система киборг-локуст выбирала этот вариант. Впрочем, ученые все-таки отдавали приоритет киборгу в принятии решений в спорных ситуациях, а также выборе стратегической цели. Многое в локусте оставалось пока еще непонятным, однако, уже было ясно, как подключится к операционке локуста человеческому сознанию. Для этого надо было надеть специальный интерактивный шлем, или сферу Быкова, как ее называли в лаборатории: именно Быков нашел способ проникнуть внутрь операционки локуста и заставить его выполнять приказы человека.
Настал день, когда Хельга с волнением надела на голову сферу Быкова, чтобы взять управление локустом на себя. Первое соприкосновение ее сознания с системой локуста прошло великолепно. Стоило Хельге лишь подумать о каком-либо движении, та самая часть локуста, которая лучше всего отвечала за выполнение этого движения, мгновенно выполняла его. Хельга была в восторге. Она с упоением ребенка, получившего новую хитроумную игрушку, осваивала способности локуста: приседала, делала шаги, распускала и складывала крылья, вертелась как юла и  подпрыгивала невысоко на месте. Руки и ноги Хельги были свободны, хотя в кабине имелись рычажки, кнопки, круглые ручки с таинственными обозначениями, но она ими пока не пользовалась. Как объяснила Лили, все эти приборы пригодятся, если надо будет управлять локустом вручную. А пока – думай себе, воображай, тренируй связку между ОС локуста и собой! Хельга вышла опьяненная первым успехом из кабины, ей навстречу вышел Подорлик с озабоченным лицом.
– Я только что от замминистра. Быков тоже был. У нас не очень хорошие новости, – он взял Хельгу под руку и отвел в сторону от Лили, подошедшей, чтобы справиться у Хельги об ее впечатлениях от управления локустом. – Наверху хотят откататься от операции. Считают, что штурм базы локустов может привести к жертвам среди гражданских заложников в центре Москвы. Сейчас там более полумиллиона человек…
Хельга молчала.
– И еще. Вилена знает про нас.
– Нас видели?
– Она не сказала прямо. Я думаю, подослала своего Стасика шпионить за нами. Хотя это не важно. Она жутко злится. Ей кажется, что ее власть в доме пошатнулась. Я постарался ее успокоить, задобрить.
– Получилось?
– Не знаю.
– Вилена может думать, что хочет. А вот что делать нам, если операцию отменят?
– А что мы можем?
– Значит, смиримся?
– Проявим благоразумие.
– И дадим им убить Машу. Как тех детей в поезде.
– Ты хочешь проникнуть туда в одиночку?
– Нет, вместе с тобой.
– Убьешь и себя, и меня.
Хельга глубоко вздохнула. Опустила глаза. Поглядела на Лили, заботливо ухаживающую за локустом.
– Если надо, я отправлюсь туда одна.
– Хельга, – Подорлик взял ее ласково за руку. – Мне самому не нравится, что операцию отменяют. Но если так подумать, а что если и правда – локусты начнут убивать людей в городе. Полмиллиона заложников!
– Поедем домой, – тихо сказала Хельга и вынула свою ладонь из Мишиной руки.
– Да,  – согласился Подорлик. – Надо все спокойно обдумать. И решить, что делать.
Успокоительные ноты в голосе Подорлика не возымели на Хельгу никакого действия. Она жила, горела, дышала одной лишь возможностью найти Машу. В своих мечтах она уже обнимала этого ребенка – чужого, в сущности, ей ребенка – прижимала к своей груди, будто она была ее дочь. Она бы хотела воспитывать ее, держать за руку на прогулках, жить с ней одной жизнью, она уже придумала эту жизнь себе, отчаянно борясь с мыслью, что нельзя думать о пока не сбывшимся как о сбывшимся, нельзя питать себя завышенными ожиданиями. Иначе потом – слишком тяжело будет, если мечты не сбудутся. «А, ну и пусть будет тяжело, – отвечала Хельге ее другая часть, – это будет потом, а сейчас, Боже, дай мне этого ребеночка, дай мне его!»
Хельга провела в молчании последующий день. Напрасно Феликс со Стасом пытались ее развлечь, напрасно Вилена бросала в ее сторону тяжелые взгляды, напрасно Подорлик спрашивал ее о самочувствии. Хельга просилась обратно в лабораторию, чтобы проститься с локустом. Подорлик удивился, но возражать не стал. Об отмене операции еще не объявили, хотя своим чиновничьим чутьем он улавливал именно такой исход.
Профессор Быков встретил ее с озадаченным видом, молча, уже без расспросов об успехах и всегдашних советов, как лучше приспособиться к экосистеме локуста, провел ее к нему. Хельга попросила оставить из одних. Быков пожал плечами и открыл капсулу пилота. Хельга забралась в нее, намереваясь как следует выплакать свое горе неудавшегося спасения Маши. Так не должно быть, так не правильно, что ее лишают последней надежды вырвать  дитя из чрева смерти и дать ей жизнь – во второй раз, став навеки вечные названной матерью-спасительницей!
«Пожалуйста, Бог, услышь мольбы мои, – плакала Хельга в кабине локуста, – во имя Отца, и Сына, и Святого духа, во имя жизни, слез, которые падают сейчас на это кресло, пусть этот плач разбудит твое милосердие, Господи Боже!»
По приборной панели локуста пробежали световые импульсы. Перед заплаканным лицом Хельги возникла голограмма головы девочки с двумя коротки косичками: голова была настолько реальна, что Хельга застыла в неподвижности, даже дышать перестала. Ее мокрые глаза отчетливо различали мельчайшие черты на этом удивленном, заинтересованном, юном личике. С минуту обе разглядывали друг друга.
– Приветик, – сказала голова девочки. – Почему ты плачешь?
– Привет, – отвечала Хельга, вытирая рукавом истечения из своего носа, – я уже не плачу. А кто ты?
– Я Алина. Мне семь лет. А где моя мама?
– Твоя мама? – слезы снова навернулись на глаза Хельги. – Я кажется догадываюсь, кто ты. Твоя мама была тут, на моем месте, ведь так?
– Да, моя мама занята на очень важной работе. Я ей иногда помогаю.
– Значит, ты не знаешь, что твоя мама… Ее перевели на новую работу, – солгала Хельга. В памяти ее возникло лицо погибшей женщины из локуста – киборга, до конца сопротивлявшегося людям и уничтоженного ими. О том, что электронная копия дочери этой женщины живет в локусте, Хельге никто не сообщил. По всей видимости, ученые сами не подозревали об этой «опции» локуста.
Голограмма рассказала, что она – субличность реальной девочки Алины. Создатели с помощью квантового компьютера считали структуры ее мозга и воссоздали его атом за атомом в виде компьютерной модели. Перенесли каждый нейрон ее мозга на карту. И получили ее точную компьютерную копию.
– Поразительно, что ты знаешь такие подробности, – сказала Хельга. – Ты очень умная девочка. Тебе наверное очень одиноко тут без мамы.
– Да, бывает, я грущу. Но у меня много книг с собою, я постоянно читаю. А еще я люблю играть! Я столько бродилок и стрелялок прошла, наверное, тысяч двести или триста. Но читать я все же люблю больше. А ты что любишь делать?
– Я люблю путешествовать. Скажи, а кто такие «создатели», которые сделали тебя?
– Я этого не знаю. Но они очень добрые. Они дали мне прекрасные вкусовые рецепторы и снабдили программу морем вкуснейших конфет. Жаль, что ты их не можешь попробовать.
– А где сейчас настоящая девочка Алина?
– Этого я тоже не знаю. Наверное, где-нибудь сейчас играет с другими детьми. Или читает книжку.
Дверь в лабораторию открылась, голограмма мгновенно исчезла. Профессор Быков вместе с Лили и еще одним сотрудником в белом халате подошли к кабине локуста.
– Хельга, у вас все хорошо? – спросил Быков.
– Да, я в порядке. Я бы еще хотела побыть тут. Можно?
– Наши приборы зарегистрировали активность центрального процессора локуста. Необычную активность. Это может быть опасно для вас, Хельга. Мы бы хотели сейчас подключить некоторое оборудование к локусту. Вы можете прийти завтра, если хотите. И еще, вы знаете о планах руководства касательно операции по проникновению на базу локустов?
– Да, Миша мне рассказал. Очень жаль, что мне придется прекратить подготовку.
– А вот об этом не было ни слова. Мы ведь не можем додумывать за начальство. Вот скажут прекратить подготовку, тогда и прекратим, – Быков улыбнулся одними глазами.
– Я очень этому рада, профессор, – отвечала Хельга, едва сдерживая ликование.
Хельга никому не стала рассказывать об Алине. Дома она наблюдала обитателей будто сквозь прозрачное стекло открывшегося ей знания. Ее лицо временами озаряла задумчивая улыбка. Она была ласковой со всеми, даже Вилена невольно покорилась ее обходительности и мягкости, хотя по-прежнему  видела в ней соперницу за влияние на Подорлика и власть в доме. Феликс со Стасом целыми днями занимались стрельбой в тире из боевого оружия. Феликс обучал «юного новобранца» тактике ближнего боя, рассказывал обо всех премудростях солдатской жизни, что узнал сам за годы войны. Хельга не могла дождаться, когда снова окажется в кабине локуста. Она боялась, что Алина, напуганная накануне появлением Быкова, не захочет снова показаться перед ней. Ее опасения были напрасны. Как только она села в кресло пилота, Алина выглянула из-за выступа приборной панели и улыбнулась:
– Приветик!
Хельга рассказала Алине, что она хочет научится управлять локустом совсем, как ее мама. А после этого она отправится туда, где живет другая девочка – Маша, которая попала в беду и ей очень нужна помощь.
– Она твоя дочка? – спросила Алина, рябь помех прошла по голограмме ее белокурой головки.
– Она… нет, ее родители погибли, но я ее люблю как дочку.
– Жаль, что моей мамы нет рядом. Я по ней скучаю.
– Алина, а ты когда последний раз видела свою маму вживую?
– Я этого не помню. Она очень красивая, моя мама. Я не знаю, где она. И мне не нравится место, где мы находимся, – она обвела строгим взглядом высокие своды лаборатории. – Я бы хотела покинуть это место.
– А что ты будешь делать потом?
– Искать маму.
– Алиночка, милая девочка, мне тебе надо кое-что рассказать. Ты только, пожалуйста, не волнуйся и не переживай. Я точно знаю, что Бог милосерден, не смотря ни на что. Что бы с нами в этой жизни не случилось, я всегда надеялась, что он слышит меня. Не знаю, почему так. Может быть, потому, что моя мама умерла очень рано, когда я еще была маленькой девочкой. Папы у меня не было. То есть он был где-то, но не со мной. И вот знаешь, в самые тяжелые моменты я ложилась на пол, на землю, на холодный бетон и говорила: «Боженька, я отдаю тебе эту боль, возьми ее». И он брал. И мне становилось легче. Потом, правда, я забывала об этой своей детской молитве, да и молитвой эти простые слова никогда не считала. Но если это не молитва, тогда что же? Вот у меня слезы стоят в глазах оттого, что я должна тебе сказать…
Хельга еще дома решила, что если Алина выйдет к ней, то она расскажет ей правду. Она долго думала, как начать, как подступиться, чтобы рассказать ребенку (а она верила, что перед ней не машина, не программа, а настоящее сознание девочки), чтобы рассказать ребенку, быть может, физическая оболочка которого уже мертва, что ее мамы больше нет на свете. И конечно, Хельга начала совсем не с того, с чего собиралась. Она глядела в глаза Алины и слова застряли комом в горле.
– Ты мне хочешь сказать что-то плохое? – спросила Алина.
– Я не знаю, как сказать, но я должна.
– Наверное, что-то связанное с мамой. Скажи, она умерла?
– Да, – сквозь сдавленные слезы проронила Хельга.
– Почему-то я так и думала. Мне снились ужасные сны. Даже когда мама была тут, рядом со мной. Я думаю, я потому живу тут, в этом локустике, что и меня настоящей больше нет. И мне очень от этого грустно.
Хельга закусила губу. Ей стало совестно, что ребенок стойко переносит такое печальное известие, а у нее опять на глазах слезы и дрожь в голосе.
– Я тоже хочу вырваться отсюда, – сказала Хельга. – Они, люди, которые все решают, не позволят мне отправиться на поиски Маши. Моей доброй, хорошей Машеньки. Я даже не знаю, увидимся ли мы с тобой в следующий раз. Меня могут просто не пустить сюда – и все. В общем, этот локуст моя последняя надежда спасти Машу. Или потерять ее навсегда.
– А где она живет?
Хельга рассказала про базу локустов. Про события последних недель. О том, что есть на земле силы, способные сеять зло, но с которыми можно бороться. Хельга говорила долго. Алина слушала – и ее лицо темнело. Тень взрослого мира легла на ее детское электронное личико. Хельга не сказала лишь, что сделали с ее мамой, перед тем как загрузить личность Алины в локуста. Голограмма стала бледнеть, растворяться, словно туман в лучах солнца, и наконец исчезла. Напрасно Хельга просила Алину не покидать ее. Она осталась одна в холодных внутренностях механического чудовища. С минуту сидела в неподвижности. А потом все вокруг задрожало, в кабине вспыхнули огни, каких она никогда тут не видела, все тело локуста пришло в необычайное движение. Хельга едва успела пристегнуть ремни безопасности, как локуст плавно поднялся над полом. В лаборатории завопила сирена, по стенам и потолку побежали красные отблески, в помещение забежали люди в белых халатах, закрывая руками лица от струй раскаленного воздуха, изрыгаемых соплами двигателей локуста. Люди суетились вокруг своих компьютеров, в то время как локуст оброс броней и поднимался все выше.
Хельга вцепилась в подлокотники и замерла от страха.
– Я не умею управлять.
– Держись, – послышался голос Алины. – Я разрушу крышу, а потом отпрыгну в сторону, чтобы нас не раздавило обломками. Три, два…
– Стой! Стой! Там люди!
– Говорит борт Л-0480! – загремел на всю лабораторию сквозь вой сирены голос Алины. – Уходите все сейчас же! Убегайте прочь, если хотите жить!
Люди в халатах бросились к выходу, едва не сбили профессора Быкова с Лили, спешивших им навстречу. Лили уже вскинула автомат и готова была стрелять по локусту. Быков приказал ей опустить оружие.
– Так мы его не остановим! – прокричал он. – Уходим! Давайте, все, скорее!
Вспышки пушек ослепили Хельгу. Ее сильно дернуло влево. Обломки крыши посыпались на площадку, где секунду назад был локуст. Одним прыжком он взмыл в образовавшуюся вверху пробоину. Хельгу вжало в сидение с невероятной силой. Она мотнула головой и потеряла сознание.

52

В лабораторию прибыла правительственная комиссия для расследования причин потери боевого локуста. Следователи не понимали, как Хельга – новичок в управлении локустом – смогла «угнать» его из стен прекрасно охраняемого военного объекта (лаборатория была в ведении министерства обороны). Профессор Быков сразу заявил, что версия об угоне несостоятельна, поскольку у Хельги не было для этого необходимых навыков. Он продвигал идею о скрытых протоколах локуста, сработавших по неизвестной причине и заставивших локуста покинуть лабораторию. А наличие в его кабине Хельги вообще могло быть чистым совпадением. Следователи изъяли все оборудование и компьютеры для исследования, в том числе на предмет государственной измены. Быков и вся его команда была задержана и находилась под чудовищным давлением следствия.
Подорлика вызвали к замминистру обороны, где ему предстояло выдержать долгий и очень обстоятельный разговор, а по сути допрос, с участием высокопоставленных чинов ФСБ. Ему было нечего скрывать, поскольку он знал ровно столько же, сколько любой посвященный в подготовку операции по проникновению на базу локустов в Новом Иерусалиме.
– Товарищ генерал, возьму на себя смелость осторожно напомнить, – заявил Подорлик, – вы сами дали добро на эту операцию.
– И, видимо, напрасно, – отвечал замминистра, мрачно глядя на собравшихся через длинный стол. – Мне нужно знать, что там вообще такое было. Вечером докладываю министру, а он – президенту. И желательно нам иметь какую-то крепкую версию, без лишнего драматизма. И где сейчас может быть этот локуст? По этой женщине – полное досье мне на стол через час. Журналистов к лаборатории не подпускать.
Вечером Подорлик получил на личный аккаунт в даркнете зашифрованное сообщение, где содержались координаты какого-то места в семи километрах от Нового Иерусалима. На картах это был пустырь в два футбольных поля, никаких примечательных строений или объектов вблизи не находилось. Подорлик хотел сообщить об этом ФСБ, но остерегся. Зная резкость реакции на всякую непонятную угрозу – «сначала бей, разбирайся потом» – он оставил полученное сообщение в тайне. Ему не спалось. Размышлял, что скрывалось за этими координатами. Первая догадка – там скрывается Хельга. Возможно, потерпела аварию. Но как она узнала его аккаунт? Это секретный канал связи, о нем знал лишь узкий круг его коллег и руководства. И почему нет тогда более подробной информации: только сухие координаты – широта и долгота? И самое главное: что ему теперь с этим делать? Посоветоваться с Быковым? Но его держат в какой-то загородной резиденции; если и допустят к нему, то каждая фраза их разговора будет известна ФСБ; вопросов потом будет – не отобьешься. Либо говорить им все сразу, либо молчать и действовать самому. А что значит – самому? Один ведь в поле не воин. Он перевернулся на другой бок. Больно защемило поясницу. За дверью послышался шум. Раздался легкий стук – знакомый стук, от которого когда-то во рту у него становилось сухо, а в животе приятно ныло от выброса адреналина. Дверь тихонько отворилась – в комнату вошла Вилена. На ней был черный плащ, туфли на шпильках, волосы собраны в два тугих пучка, глаза обведены черным.
Все это Подорлик увидел в слабом свете горевшей свечи, что несла перед собой Вилена.
– Я подумала, ты не спишь. Вот, решила проведать.
– Да, – не своим от сбившегося дыхания голосом отвечал Подорлик. Он привстал на постели, потер глаза.
– Я поставлю свечку на стол и сяду в кресло, – раздался  тихий голос Вилены. Она выполнила все, о чем сказала. Устроившись в кресле, расстегнула плащ и откинула его полы в стороны. Ее тело было туго перетянуто кожаными с клепками ремнями, груди были прикрыты лишь в области сосков черными блестящими кругляшами, в промежности было черно, так что разобрать, надето ли что-нибудь у нее между ног или нет, не было решительно никакой возможности.
Подорлик тяжело выдохнул:
– Зачем ты?
– Я же сказала, пришла проведать. Я была холодна с тобой в последнее время, признаю. Между нами ледяная стена недосказанности, Миша. Я хочу ее растопить.
– Гм, – промычал Подорлик и снова потер глаза. – Я знаю, что должен был, наверное, все сам тебе рассказать… О нас с Хельгой. Но я уже объяснился с тобой. Ты остаешься тут, в доме, вместе с твоим Стасом, тебя никто никуда не гонит. Чего ты боишься? Я никому не позволю занять твое место. Ты годами преданности нашему совместному очагу доказала, что ты достойна самого глубокого доверия, – Подорлик умолк, пожевал губами, словно прикидывая, достаточно ли он был убедителен, перевел взгляд на Вилену. Что-то она ответит? Она молчала, глядела на него спокойно, без эмоций. В ее взгляде можно было различить лишь ожидание чего-то, но ожидание без нажима, без принуждения, словно ожидание того, что само обязательно рано или поздно случится. Подорлик знал этот взгляд. Вилена едва заметно, на какой-то крохотный миллиметр раздвинула ноги – или вернее даже это ее намерение раздвинуть их Подорлик принял за реальное движение ее ног в сумраке комнаты.
Он ощутил, как во рту стало суше. Сердце забилось сильнее. В животе сладко заболело от выброса адреналина. Стресс вперемешку с дофаминовыми волнами заставил его облизнуть губы: так медведь, найдя лакомство в куче мусора, оставленной туристами, вылизывает языком пустые банки с остатками варенья, джема, сгущенки, сахара!
– Голодный. Я вижу, – прозвучало в комнате. Голос был совсем не Вилены, а охотника, что засел в овраге и наблюдает за медведем. – Ку-ку, бездомный. Верь не верь, а фонарный столб тебе краше пентхауса покажется, если я тебя к нему привяжу. Итак, мне, знаешь ли, все равно, что там у тебя с этой ванилькой Хельгой. Я подружилась с твоей простатой задолго до ее появления в этом доме. Да что там, в доме, – в твоей жизни! Ну, взяла тебя за яйца глупая сука и держит. Приятно?
– А я не желаю! – только и вымолвил, сам того не ожидая от себя Подорлик. – Не желаю слушать тебя!
– Сколько раз кончать с ней планируешь? Ну? В день? Или в неделю? Два? Три? – Вилена сделала паузу. – Молчишь. А у меня ты кончал по три раза за вечер. В общем, я пришла, чтобы увидеть твои глаза такими в последний раз. И увидела. Глаза голодного сильного зверя. Вопросов больше не имею. Может быть, ты хочешь что-то спросить у меня?
– Ничего, – Подорлик опустил глаза.
– Миш, ну ты чего? Я ж просто пришла к тебе. Без всякой мысли. Оделась так – ну, настроение нашло, – Вилена поднялась с кресла и подошла к кровати. Подорлик не успел опомниться, как получил легонько плеткой по щеке. – А ты уже подумал, я тебя расходовать буду. Тебе теперь нельзя. Теперь ты ебешь настоящую ванильную даму. В анус уже лазил? Да не себе! – еще легонький удар по щеке. – У нее шевелил в пиковом тузе своим валетом? Нет? Ах ты шарлатан брезгливый! – она засмеялась низким утробным смехом, убрала рукоятью плетки его руки с одеяла, откинула одеяло и спустила рукоятью край его семейных трусов вниз. – Нынче в моде легкая небритость. Твой ствол шикарен, как всегда. Мощная пушка. Я так, глянуть одним глазком. Не натворила ли эта кукла с тобой какого-нибудь непотребства. Вроде все ок. Осмотр окончен. Можешь надевать.
Вилена отошла в сторону, убрала плеть и стала застегивать плащ. Подорлик встал с кровати и опустился на колени, уронив подбородок на грудь, стараясь не смотреть на свой возбужденный прикосновением холодной кожаной рукояти член.
– О, встал. Во всех смыслах, – сказала Вилена и продолжала:

– И он возник, как призрак странный,
В час неминуемой беды.
И на руках своих израненных,
Он нес кровавые цветы.

Тебе нравятся мои стихи, курва ты бедовая?

– Да. Очень, – тихо отвечал Подорлик.
– Почему ты отвечаешь, как робот?
– Говорю, как обычно.
– Нет. Механически, как робот.
Подорлик молчал.
– Картина – загляденье. Покрытый густой рыжей шерстью атлет со спущенными семейниками. Бал начинается, господа. ****ь готова к употреблению. А теперь – быстро брить жопу и почисть там все. Наверное, целый чемодан волос отрастил, пока я тобой не занималась, – говорила Вилена, в то время как Подорлик уже открыл кран в ванной и готовил бритву с пеной. – Запустил ты себя, мой друг, совсем запустил…
Подорлик готовился стать образцовой сукой, слугой, пажом, бездарью, подхалимом, ублюдком, бомжом, которому дает себя полизать красивая дама, любящая погрязнее, и еще десятком персонажей – кем именно он будет, он не знал до самой последней минуты, когда все приготовления будут закончены и он предстанет в девственной чистоте белого листа (холста!), на котором прекрасная и строгая художница изобразит что-нибудь на свой вкус. В минуты приготовлений в ванной сознание его ускорялось и расширялось невероятно: давнишние вопросы находили нетривиальные ответы, застарелые желания облекались в четкий план действий, из глубины души всплывали приятные в своей новизне образы из его жизни, события будущего обступали его ровным и логичным полукругом, а он, как полководец на войсковом смотру, оглядывал их стройные ряды…
Координаты – поле – пустырь – локуст – прыжок – отскок – прыжок – отскок…
Итак, Хельга прислала ему координаты. Зачем? Вероятно, чтобы позвать его. Куда? На то место, куда доставил ее локуст. Оттуда Хельга добралась до ближайшей точки доступа к даркнету и отправила ему координаты места своей посадки… Какая нелепица! Теперь в его сознании, освещенном предвкушением личностной трансформации, эта схема рассыпалась, испарилась, как туман под лучами солнца. Это же было так очевидно! А он столько времени плутал в лабиринте догадок, когда выход был совсем рядом! Так, с бритьем покончено, гладкий инжир сфинктера призывно выпирает наружу, внутри чисто по целый локоть, лакуна готова и ждет, чтобы ее заполнили. В голове – ясность и пустота. Все очевидное – очевидно. В животе – напряжение как перед схваткой. В сердце – сострадание к самому себе оттого, что мужская природа будет предана, разрушена, растоптана. А где-то в глубинах древних структур мозга, на миллионы лет эволюции отстоящих от образованной, удобренной и утоптанной воспитанием коры головного мозга, трепещет и ждет освобождения миленькая девочка, готовая исполнять все прихоти прекрасной матери-госпожи, открывшей и родившей ее миру.
Подорлик вышел из ванной, продолжая думать над загадкой координат. Нет, координаты указывают не на место приземления локуста. А совсем наоборот. Даты нет, время не указано. Возможно, дата открыта, то есть отсутствие какой-либо привязки ко времени – это «когда-то в будущем», то есть Хельга или тот, кто отправил ему координаты, еще не знает, когда в этом месте может случится что-то, в чем необходимо участие Подорлика. Ведь он же получил в конце концов эти координаты!
Он вошел в комнату, обернутый полотенцем. Вилена сидела в кресле и листала журнал.
– Что так долго?
– Простите меня, – улыбнулся Подорлик. – Надо было кое-что обдумать.
– И как – успешно?
– Теперь я знаю, что нужно делать, – сказал он и опустился на колени перед своей госпожой.

53

Подорлик проснулся с ощущением баснословной легкости во всем его большом теле и с чувством глубокой вины перед Хельгой. Прошлым вечером он уснул почти сразу же после окончания, к которому вела его Вилена около двух часов, он не мог кончить раньше, поскольку Вилена – его жестокая госпожа – поместила его пенис в тесную клетку, что стало для изнывающего от желания и унижений Подорлика еще одним источником сладостной боли – его орган раздуло не на шутку, он выпирал из клетки багровым  латексным шариком, готовым вот-вот лопнуть от напряжения. Чтобы избавить его от застоя крови, Вилена ударила несколько раз, довольно сильно, носком своей туфли по клетке, Подорлик скорчился от боли, возбуждения спало, что явилось причиной долгих слезливых излияний благодарности, которыми он до того утомил госпожу, что получил еще несколько болезненных ударов.
Одним словом, Подорлик с кузиной оторвались, как говорится, по полной.
Подорлик корил себя за слабохарактерность, жалел, что не закрыл дверь на замок, обдумывал, как теперь ему быть, говорить ли Хельге о своем падении или же оставить все в тайне. Вилена заверила его, что ни одна душа не узнает о том, что случилось прошлой ночью. Подорлик знал, что она сдержит слово. За годы их тематической связи она не дала ни одного повода упрекнуть ее в нарушении конфиденциальности. Она была не болтлива, знала цену словам, ценила его откровенность выше своего права воспользоваться ею в своих целях. Однако, несмотря на гнетущее чувство вины перед Хельгой, он не мог не признать, что благодаря БДСМ-сессии он смог выйти за рамки привычного мышления, нашел ответ на мучивший его вопрос о таинственных координатах, полученных по секретному каналу даркнета. У Подорлика даже мелькнула неутешительная мысль, что сессии для него стали чем-то вроде наркотика, без помощи которого он не сможет теперь обходится; и не важно, связан ли он ванильными отношениями в данный момент или нет. Грустно было ему лежать в постели в семь утра, но вскоре необычайное ощущение воздушности во всем теле взяло верх над грустью. Подорлик улыбнулся, вспоминая, как остроумно и изобретательно издевалась над ним вчера Вилена; она, решил он, тоже соскучилась по нему. Кролик Стас слишком податлив; другое дело он – альфа в социуме, покорная шлюха под острым каблуком Вилены. Он видел ее возбуждение, видел его не раз до этого, знал, что она тоже кончала, только никогда в этом не признавалась. Ну что, собственно, теперь с этим делать – вернулся он мыслями к своему открытию причин появления координат в его секретном даркнете («Не таком уж и секретном!» – вынужден он был признаться себе).
– Идти к этим координатам, что же еще делать! – проговорил он вслух, встал с постели, накинул халат и прошел в гараж, где помещалась его любимица «Маруся» (БМПТ – боевая машина поддержки танков: огромный реактивный экзоскелет с мощными пушками, ракетами, системой маскировки и антирадарной защитой. Подорлик на всякий случай привел «Марусю» в боевую готовность в самом начале массовых беспорядков, после которых локусты захватили центр Москвы).
В гараже его встретил Цитрон. Полиморф положил морду на протянутую ладонь хозяина, готовый выполнить любой его приказ: убить или умереть самому.
Подорлик сел в кабину «Маруси», включил зажигание, но заводить не стал. Место второго пилота оставалось свободным. Подорлик вызвал по внутренней связи к себе в гараж Феликса. Тот явился сразу же: давно уже хотел поглядеть на «Марусю» вблизи, видел ее в работе на фронте и, конечно, остался под большим впечатлением. А тут это чудо ВПК оказалось под боком, немного пострадавшее, однако, в боях, но оттого еще более желанное любому мальчишескому сердцу. Феликс обошел кругом стоявшую на двух мощных ногах «Марусю», рассматривая по очереди каждую деталь; особенно ему нравились манипуляторы, похожие на огромные руки механического великана.
– А ну-ка, брат, садись-ка в кабину, – сказал ему Подорлик.
Феликс занял место второго пилота, выполнявшего роль штурмана или стрелка, смотря по боевой обстановке. Подорлик объяснил ему назначение приборов управления огнем, показал, как можно переводить «Марусю» в автономный режим, когда она превращалась в самостоятельного робота. За ними снизу наблюдал Цитрон, облизываясь черным языком. Он не спускал глаз с Феликса: всякое новое лицо в окружении его хозяина становилось для полиморфа предметом пристального внимания. Феликс чувствовал себя неуютно от этого пронизывающего взгляда черных, как уголь, глаз.
– Чего он на меня пялится? – спросил он Подорлика.
– Он тебя изучает. Когда поймет, что ты не опасен, перестанет смотреть.
– А эту пятнистую шкуру ты ему придумал?
– Я. Мы в Сирии такую форму носили. Смотрю я на него и ностальгирую. Ладно, ты говорил, что был птурщиком? С «Фаготом» работал?
– Так точно.
– Отлично. В общем, слушай…
Подорлик рассказал Феликсу о своем плане отправится на место по указанным координатам в районе базы локустов, замаскироваться как следует и ждать. Сделать это надо будет в ближайшее время в строгой секретности. Никому об этот деле – ни слова. Если Хельга жива, то эти координаты, возможно, единственный шанс ее спасти.
– Нам вступать в бой с локустами или киборгами, сам понимаешь, невыгодно, – говорил Подорлик. – Подежурим там, понаблюдаем за обстановкой. Главное, чтобы эти твари нас не засекли. Ну, тут отличная система маскировки, – он похлопал по приборной панели. – Я думаю, нам боятся нечего. А если что – у нас наготове полный боекомплект.
– Есть, командир, – отозвался Феликс.
Вечером Подорлик объявил Вилене о своем решении отправится в район Нового Иерусалима, в то место, где он должен был встретиться с Хельгой.
Вилена уже догадалась, что Подорлик затевает что-то необыкновенное: слуги донесли о его приготовлениях в гараже и встрече с Феликсом. Теперь она могла оценить весь масштаб «безрассудства», в которое ввергал себя ее кузен.
А знают ли в министерстве обороны о твоем гениальном плане? – спросила Вилена.
Подорлик глубоко вздохнул и промолвил:
– Узнают, обязательно узнают.
– Я так и думала, – с ледяным спокойствием отвечала Вилена.
– Послушай, Ви, ты вот думаешь, что я с ума сошел! Что нет причин мне ввязываться в это. Ты так думаешь, я знаю. А вот представь, если она на этом локусте найдет что-то, что позволит остановить войну, освободить заложников. Полмиллиона человек сейчас под властью этих исчадий ада. Она не испугалась, залезла в этого кузнечика и полетела туда. Я не могу спокойно сидеть тут, когда знаю, что могу быть полезен там.
Вилена сидела неподвижно в кресле, глядела с покорностью перед собой. За годы жизни в доме Подорлика она крепко усвоила, что если ее кузен за что-то взялся, с выбранного пути его уже не отклонить. Легче гору подвинуть.
– Я обязательно вернусь, обещаю, – сказал Подорлик. – Я все предусмотрел. Тем более, я буду не один. С Феликсом. Это  толковый и опытный солдат.
Подорлик вышел из комнаты. Вилена взглянула на себя в зеркало, взяла с туалетного столика подаренный ей Подорликом флакон духов, хотела запустить им в дверь, но вместо этого сжала его до хруста в пальцах и бросила на стол.

54

Тем временем на окраине космопорта Внуково из заброшенного ангара вышел Руцев, окинул привычным взглядом залитую солнцем взлетную полосу, поросшую бурьяном и мелкими деревцами, и с облегчением закурил. С самого раннего утра он трудился в подземном цеху, готовил старшип к полету: чинил, налаживал, тестировал.
Руцев глядел, выпуская сизый дым, на колыхание травы на взлетной полосе, на некогда грандиозные, а ныне печальные в своей ненужности остовы воздушных лайнеров, ржавеющие в поле. Таким же ненужным он виделся сам себе, когда думал о Хельге. Теперь нечего было помышлять о воссоединении с ней, она забыла о нем, это ясно. Руцеву ничего не стоило сознаться себе в этом, он даже испытывал некоторое удовольствие от ясности своего положения, а на самом деле – от свободы, какую он заполучил после короткого романа с этой странной, живой, но всего более одинокой женщиной. Он чувствовал это одиночество в ней, даже когда они были вместе. Есть такие люди на земле, думал он, пуская тонкой струйкой дым, одинокие по судьбе, живущие в объятиях одиночества, разорвать которые не в силах никто. Можно лишь обнять такого человека вместе с его одиночеством, как мать с ее ребенком. Руцев хотел думать о жене. Но что думать, если все уже много раз передумано? Тяжело не иметь внутренней опоры, когда стоишь вот так перед солнечным простором, свежий ветер обвевает волосы, освежает темное от копоти лицо, в небе вьются ласточки, жизнь полна, но не для тебя.
Руцев бросил окурок на землю, растер его подошвой и вернулся в ангар. Прошел между пыльными ящиками, отворил тяжелую крышку в полу и стал спускаться вниз – в подземный цех, оборудованный вокруг серебристого тела старшипа, что тянулось к небу из бетонного колодца в пять этажей.
Руцев вошел в комнату с разложенными на столе чертежами, налил в кружку остывший кофе и сел в старое кресло с протертой, местами до дыр, коричневой кожей и отломанным подлокотником. В глубине помещения заворочалось что-то громоздкое, тени расступились и к Руцеву выехал профессор, обвешанный проводами, измерительными приборами и ремнями с инструментами. Его серебристая броня сильно потускнела, на ней появились царапины и вмятины, маслянистые пятна украшали его некогда сиявшую грудь. Весь его вид напоминал неутомимых роботов-трудоголиков с заводов Центральной Азии.
– Я разобрался, почему давление в контуре охлаждения скачет, – объявил профессор. – Датчики в порядке, все дело в насосах. Второй и четвертый надо отрегулировать. А если не поможет – заменить.
– И еще месяц ждать, когда их доставят, – уныло отозвался Руцев. Ему порой казалось, что именно профессор, а не он – главный двигатель подготовки к полету; если бы не его энтузиазм, Руцев бы, наверное, давно уже опустил руки и сдался под непосильным гнетом реставрации старого, отслужившего свое космического корабля.
– Эти насосы, прошу заметить, последнее серьезное препятствие. Устранив его, мы сможем быть уверены, что полет состоится. По крайней мере, взлет – точно.
– А как же банда Анюты Синеглазки?
– Я списался с диггером Нодом. Помните такого?
– Помню, еще бы.
– Я спросил его, возможно ли нам безопасно стартовать во время очередного пролета «Эдема»? Он сходил к Анюте и вот ее ответ: она не знает, те ли мы, за кого себя выдаем. И чтобы убедиться, что мы действительно те самые, она просит нас прибыть к ней лично.
– Нас? – с досадой возразил Руцев. – А я-то ей зачем? Скажите, что вы летите на «Эдем» один.
– Ей все равно, – отвечал невозмутимым голосом Василий Валерьевич. – Она ждет нас обоих.
В Руцеве пробудились воспоминания о встрече с волчицей Анютой – яркие, стыдливые, болезненные. Он с удивлением отметил, что при мысли об ее ласковой, тяжелой, горячей женской силе приятная волна прокатилась по его телу. Что это? Нет, нет, никогда он больше не позволит ей прикоснуться к себе – то, что было, забудется, а он останется тем, кем был всегда – настоящим мужиком Александром Руцевым!
Однако, его решимость не привела к успокоению. Он чувствовал тревогу, думая об Анюте. Он бы остался тут, но делать  было нечего, придется ехать. И надо еще как-то постараться не рассердить властную повелительницу диггеров. Руцев запустил руку в штаны – поправить набрякший с приливом крови орган, чтобы не саднил. Ну и что, думал он, все это глупости, реакция здорового мужского организма. Вспомнило его тело горячее лоно полуженщины-полуволка. Бывало, привстанет на какую-нибудь девку от долгого воздержания – что ж теперь, бежать и падать ей в ноги, умоляя о близости? Чепуха. Любой взрослый мужчина знает разницу между настоящим чувством и мимолетной эрекцией. Если встреча с Анютой Синеглазкой неизбежна, решил Руцев, он не допустит повторения своей ошибки.

55

Утром профессор с изумлением увидел выходящего из ангара Руцева: на нем была свежая рубашка, новые штаны и начищенные до блеска ботинки. Лицо и руки были вымыты как следует, пожалуй, впервые за много дней.
Сели в фургон и – не успела еще ночная роса высохнуть на придорожной траве – прибыли в Голицыно.
База Анюты показалась на этот раз Руцеву опустевшей и покинутой: ни шумной толпы любителей пива у подъезда, ни задумчивых, погруженных в себя бритоголовых диггеров, медленно тянущих свои коктейли за столиками. Двое охранников проводили их в незнакомое помещение с экранами в виде окон, за которыми шумела осенняя роща. Руцев сразу же устроился в кресле и закурил. Профессор втиснулся между диваном и креслом, чтобы занимать как можно меньше места. Шум ветра, спокойное кружение листьев на экранах-окнах успокаивало, навевало мысли о бренности бытия, волны дыма плавали в воздухе, добавляя элемент тумана в общую композицию.
Дверь открылась, показалась Анюта в сопровождении охранника и диггера Нода. Она была в домашнем костюме с золотыми крылатыми львами, на ногах ее удобно сидели тапочки с греческим орнаментом. Нод совсем не изменился: все тот же проницательный взгляд из-под сбритых бровей, затейливые узоры татуировок на лице и руках, ожерелье с крупными бусами и камнями на тонкой смуглой шее.
Руцев встал, проворно затушив сигарету. Профессор сообщил о своем присутствии миганием сферы.
Анюта приветливо поздоровалась с гостями, предложила Руцеву сесть, не спуская с него глаз. Наконец, перевела взгляд на профессора и медленно и громко захлопала в ладоши. Нод почтительно остался стоять рядом с госпожой, когда она села в кресло, приникла боком к подлокотнику, опершись на него одной рукой, а другой – немного расстегнула молнию кофты, так что виднее стали очертания ее грудей. Руцеву показалось, что ее груди стали больше с последней их встречи. Анюта заметила его взгляд, улыбнулась и стала расспрашивать профессора о его новом теле. Василий Валерьевич обстоятельно рассказал о своих новых возможностях, продемонстрировал некоторые из них, Анюта с восторгом хлопала в ладоши и вообще вела себя исключительно дружелюбно, что немало обнадеживало гостей. Когда же речь зашла о Руцеве, Анюта приняла на себя серьезный вид, задумчиво поглядела на него и, чуть опустив голову, сказала в ответ на прямой его вопрос, позволит ли она им безопасно взлететь, то есть не выстрелят ли по их старшипу ее ребята из зенитки, ответила едва ли не извиняющимся тоном, что она теперь не контролирует ребят с зенитками. Теперь они, объяснила она, – «отдельное подразделение хранителей пределов Земли». Это означало, что они сами решают, стрелять или нет по «прыгунам».
– У них есть командир? – спросил Руцев.
– Я не знаю, – все тем же тихим голосом отвечала Анюта и как бы с надеждой поглядела на Нода. – Эти ребята – совершенно независимая команда.
Нод глубоко кивнул в знак согласия.
– Но есть же способ с ними договориться? – с нетерпением произнес Руцев. Он-то ожидал, что договариваться придется только с Анютой.
– Какое у тебя любимое время года, Саша? – неожиданно спросила Анюта.
– Я не знаю, может быть, лето, – слегка растерявшись отвечал Руцев. Анюта поглядела в окно экрана, где кружились сухие листья и пара молодых людей, держась за руки, шла по устланной красно-желтым ковром дорожке.
– А я люблю осень, – сказала она. – На улице весна, а тут – моя любимая осень. Объяснять, почему именно осень, думаю, бессмысленно. Все равно, что объяснять, почему ты любишь клубничный коктейль, а не шоколадный, – она повернула голову к Руцеву, он глядел в ее голубые глаза не отводя взгляда, застыл словно перед неразрешимой загадкой.
– Ну, что же мы сидим, – улыбнулась Анюта. – Давайте выпьем!
– Отличная идея! – подхватил Руцев.
Уголки Анютиных губ дрогнули мгновенной улыбкой.
Нод выставил на стол несколько бутылок и вышел распорядиться насчет закуски.
– Как переменчива жизнь, правда, папа? – обратилась она к профессору. – В последнюю нашу встречу ты даже не мог говорить, а теперь у тебя шикарный голос. Да и все остальное – тоже просто отпад! Расскажи, каково это – жить растением, а потом снова превратиться в человека?
– В человека? – с улыбкой в голосе переспросил профессор.
– А кем ты себя считаешь?
– Пожалуй, человеком, – отвечал Василий Валерьевич. – Очень давно один мечтатель сказал: «Человек создан для счастья, как птица для полета». Я слышал эту фразу еще мальчишкой. Но понял ее только сейчас.
– Какой тонкий и мудрый ответ, – отвечала Анюта, наблюдая, как Нод разливает вино по бокалам. – Или ты будешь что-то покрепче? – спросила она Руцева.
– Можно покрепче, – отвечал он, чуть приподнялся в кресле и замер в нерешительности.
– Ну, поухаживай за собой, – сказала Анюта. – Чем же мне тебя попотчивать, папа?
– Ничего не нужно, благодарю!
Разговор зашел об особенностях функционирования профессорского тела. Анюта с любопытством рассматривала его механизмы и сферу.
Руцев налил себе стакан виски, выпил сразу же, налил еще и уместился в кресле со стаканом, наблюдая, как волчица с телом человека, с красивым сильным женским телом, увлеченно беседует со своим создателем – мозгом профессора, живущим внутри сложной механической оболочки. Руцев закурил. Анюта приказала охраннику включить вентиляцию. Нод вернулся с подносом разнообразных закусок и сладостей.
Профессор сказал тост, Руцев выпил с Анютой и закусил салатом и куриными крыльями. Наконец, расслабился, позволил мягкой утробе кресла поглотить себя наполовину, ушел, не держась за действительность, в мир плавных очертаний, приглушенных звуков, мягких красок и улыбчивого лица Анюты. Руцев не заметил, как за неспешной беседой он остался с Анютой наедине. Городской парк за окнами горел охрой и багрянцем, пары гуляли по его дорожкам, сквозь сетку ветвей голубело небо.
Руцев заметил, однако, что профессора нет в комнате. Анюта в эту минуту что-то обсуждала с охранником, наконец, закрыла за ним дверь и обернулась к нему.
– Нод повел папу смотреть новый компьютерный зал, – сказала она, заметив, как Руцев озирается по сторонам. – Ты, наверное, решил, что я все выдумала?
– Что? Что выдумала?
– Про команду хранителей пределов Земли. Я правда на них не могу повлиять. Ну или почти не могу, – Анюта стояла напротив Руцева и прямо глядела ему в глаза. Руцев встал, начал заправлять выпроставшиеся края рубашки в брюки, глядел угрюмо вниз перед собой, Анюта подошла к нему ближе: – Ты напряжен. Давай я помогу тебе. – Она потянула за край рубашки, вытащила ее всю из брюк, стала расстегивать пуговицы. Понюхала губы и шею Руцева, поцеловала его в обнаженный треугольник груди, что рос по мере того, как она расстегивала рубашку.
Руцев стоял с безвольно опущенными руками, глубоко дышал, не шевелясь, не произнося ни звука. Анюта провела рукой по его волосам. Поцеловала его в губы.
– Ладно! – улыбнулась она. – У меня такое чувство, что передо мной деревянный истукан. Садись. Я не буду тебя трогать. Пока ты сам этого не захочешь.
Она усадила Руцева на диван и попросила рассказать о предстоящем полете. Он повиновался. Разговор перешел к его жене, к их прошлой жизни. Он поведал, что они знакомы еще со школы, она всегда ему нравилась. Выросли, поняли, что искать кого-то еще для семьи не имеет смысла. Так и поженились – обдумав все, взвесив, проговорив все и договорившись обо всем. Без порывов страсти, без захлебывания в эмоциях. Ровно, спокойно, размеренно, уверенно и тихо потекла их семейная жизнь. Первенец родился рано, но умер во младенчестве – однажды ночью его маленькое сердечко просто перестало биться. Будто не захотел он, этот трехмесячный мальчишка, оставаться тут – и ушел тихо. Похоронили. Планировали еще родить. Так же ровно и размеренно готовились, проводили тесты, бесконечные обследования, генетические исследования. А потом – отложили ненадолго. Взяли паузу, чтобы еще раз все обсудить. Так оно и осталось – на паузе в обсуждении, где уже все позабыли, что обсуждают. И никто не хотел вернуться к началу. И остались вдвоем. Ровно и размеренно текла их жизнь, пока коммуникационный коллапс и начавшаяся следом мировая война не разрушили все. Теперь он летит на «Эдем», чтобы вернуть их жизнь. Вместе – до конца, до самой смерти – и ничто, ничто не сможет разлучить их теперь! Их сердца вспомнят песнь любви и снова запоют ее в унисон. Руцев описывал свою жену в самым теплых и нежных красках, на какие только было способно его воображение.
– А как же эта девушка? – спросила Анюта.
– Какая девушка? – сбился Руцев.
– Которую ты трахаешь.
– А… – Руцев улыбнулся жалкой улыбкой застигнутого врасплох воришки. – Ты про Хельгу? У меня с ней ничего нет.
– Но было ведь. Ты трахал ее, пока готовился лететь к своей любимой жене.
Руцев совершенно не ожидал такого поворота.
– Откуда ты знаешь?
– Профессор рассказал все Ноду. Вы хотите, чтобы эта Хельга полетела с вами на «Эдем».
– Да, это профессор хочет.
– А ты нет?
– Я бы оставил ее тут: присматривать за кораблем, пока мы будем на «Эдеме», не обязательно. Хотя, может, профессор, прав. Кого-нибудь можно оставить.
– Теперь тебе остается только рассказать жене, кто этот третий член экипажа на корабле. Прекрасная Хельга, позвольте вас представить моей жене. Как ее зовут?
– Зачем все это? – не выдержал Руцев.
– Ну, мне интересно, на что я даю разрешение.
– А, ну ты мастерица выкручивать руки.
– А меня мой хозяин научил – давить на самое больное. И чем больнее надавишь – тем больше получишь. Но у тебя тут не болит, вот в чем прикол. Тебе вообще, как я погляжу, насрать.
– Что значит «насрать»? – возмутился Руцев.
– Ну, значит, навалить кучу дерьма на свою жену и на Хельгу. У тебя тут не болит.
– А почему у меня должно вообще болеть?
– Потому что ты живой. Как там у Бродского:

…И человек есть испытатель боли,
но то ли свой ему не ведом, то ли
ее предел.

Болеть должно. Всегда. Иначе ты труп.

– А у тебя болит?
– Конечно. Иногда до вытья. Ночью проснусь и вою потихоньку.
– Почему же?
– По-разному. Воспоминания болят. Будущее болит. Грехи болят. Вот, от неудачи болит. Если хотел сделать больно, а другой не почувствовал боль, тоже болит. Болит сердце от жалости. Болит душа от своей малости. Скукожена скукой душа, что предана любовь. Болит у молодых и старых, болит у дядей и теть. Болят кровавые раны, болит в яблоках сок. Болит чашка с кофе, корова на лугу болит. И от этой боли не избавит никакой Айболит. Бытие состоит из боли, как из прутьев – ограда. И избавиться от боли – значит выйти из райского сада.
– Я не согласен, – заявил Руцев. – Человек создан для счастья, как птица для полета.
– Нет, не так, – отвечала Анюта. – Человек создан для боли, как болото для бегемота. Так правильно.
Руцев засмеялся:
– Давай по маленькой?
– Молодец! Наливай. На брудершафт!
Выпили и поцеловались.
– А ты веселая, – сказал Руцев, когда Анюта чуть тронула его губы своими волчьими губами.
– А ты не знал?
– Ну, догадывался.
– И тебе совсем не больно?
– Нет, с чего это!
– Просто ты стоял сейчас тут – рубашку прятал в штаны, с видом невинного школьника.
– Да ладно, не сочиняй! – улыбнулся Руцев. – Лучше скажи, у тебя есть парень?
– Нет! Меня не вывозят мальчики – только настоящие мужчины.
– О, целый гарем наверное?
– Возможно. А тебе-то что. Я же тебе не нравлюсь.
– Да так, просто спросил.
– А чего тогда на грудь мою смотрел?
– Я? Когда?
– Не виляй. Когда я в кресло села и расстегнула кофту.
– Да просто взгляд упал.
– Ты думал о моих сиськах. Полноценный третий размер. Не смущайся, это нормально. Многие пялятся. Ты можешь погладить их. Просто убедиться, что все натюрель. Сравнишь с другими, – Анюта расстегнула кофту до конца, взяла руку Руцева и приложила к свой груди.
Руцев ощутил приятную упругую мягкость в ладони, чуть сжал ее, крупный сосок будто ответил ему, став тверже. Не помня себя Руцев спустился на пол и приник губами к этому соску, стал жадно его сосать, крупная ягода удобно легла ему на язык. Анюта взяла его за волосы, оторвала от груди, как молодого телка от вымени, и подставила под его горячие губы другую грудь. Руцев причмокнул от удовольствия и принялся сосать свободно, без утайки, сознавая лишь одно: он ни за что не отвечает, его заставили, принудили. А значит, можно творить что хочешь. Будут пряники-ватрушки да затейливые потрахушки. Хороши у хряка ушки, ушки хряка хороши, тут есть ***, да нет души!
– Насосался? – спросила Анюта.
– А? – закатил заплывшие глаза Руцев.
– Хватит, – она отстранила его от себя, застегнула кофту и встала с дивана.
– Что? Что не так?
– Все так, – отвечала Анюта. – Кофта классная вещь. Молния вниз, молния вверх – очень удобно.
– То есть это все?
– А что, все вроде было, – отвечала Анюта, села за стол и наколола на вилку мясо краба. – Мне все понравилось, – она стала высасывать из мяса сок.
– Ну, ладно. Хорошо. Отлично, – Руцев встал. Его член топорщился в брюках. Сел на диван. Усмехнулся. Развел руки в стороны. – И зачем весь этот цирк?
– Я не знаю, – отвечала Анюта.
– Сука! – бросил Руцев.
– Ну да, – согласилась Анюта. – Скажи это, когда поднимешься над землей метров на двести и увидишь струйку дыма от зенитной ракеты, летящей к тебе.
– Стерва! – прорычал Руцев.
– И это тоже скажешь, милый Саша. Сосешь ты так себе. Обычный пацан из подъезда и тот лучше делает. А ты просто ни о чем. Ни-о-чём-щик, – повторила по слогам Анюта. – Что смотришь, не знаешь слова такого? Теперь знаешь. Стоял тут, как целка. А как *** в рот положили, так сразу обрадовался. И давай наяривать. Жаль только, не умеешь.
Руцев прошелся туда, прошелся сюда. Сейчас он найдет слова, чтобы ответить. Сейчас он ответит! О-о-о, что это будет за ответ, сейчас он скажет!..
– Да пошла ты нахyй! – вырвалась обида из груди высоким сдавленным голоском.
– Вот теперь верю, – Анюта приподняла брови. – Не ругани верю, а твоему голосу. Вот теперь – вижу, что хотел меня трахнуть. А до этого – не пойму, что это было.
– Да иди ты, говорю, – мужской голос включился, наконец. – Не хочешь, чтобы мы летели – да и хрен с тобой! Как-нибудь решим. Не одна ты тут такая – еще не такие вопросы решали!
– Конечно, решишь. Жене будет очень интересно узнать, чем ты тут занимаешься с модиками.
– Не трогай мою жену!
– Да что же это такое! – покачала головой Анюта. – Мне уже нельзя говорить в своем доме! Ты часом ничего не перепутал? Может, позвать ребят, чтобы от****или тебя?
– Делай что хочешь! – Руцев сел на диван и закрыл руками лицо.
Анюта медленно и осторожно села рядом с ним, словно на кровать тяжелобольного. С минуту длилось молчание. Анюта бережно положила руку на его плечо.
– Прости. Прости меня, пожалуйста.
Руцев отнял руки от лица, повернулся к Анюте.
– Это я должен извинения просить. У всех людей. Это я полное ничтожество, не знаю, чего хочу. Мечусь, как щепка в море, туда-сюда, прибиться хочу, но не могу. Едва зацепишься, снова бросает куда-то в пропасть. Не хочу так больше. Я очень сильно виноват перед всеми. Перед женой, что обманул ее. Словно самого себя обманул. Ведь никто меня не заставлял говорить эти слова – любить и в горе, и в радости. А я ее предал. И Хельгу тоже обманул. Впустил ее в свой мир, посулил счастье – а сам спрятался в ангаре со старшипом. А теперь вот с тобой их обеих предал, обманул. Себя потерял. Ношусь как щепка, нет подо мной опоры, нет берега, нет ничего надежного. И тебя так же обману и предам, вот увидишь, обману и предам!
Анюта заглянула в его влажные хмельные глаза.
– Ты просто немного устал. Давай я тебе сделаю расслабляющий массаж. Хочешь? Ложись, – она едва подтолкнула его в грудь, он не пошевелился. – Сашенька, я тебя понимаю. Вот такой у тебя не простой путь к «Эдему». Дорога в небо. Это символично! Сам подумай. Столько тебе вынести пришлось. Ты как в темном туманном лесу, без компаса, без веры в успех, но идешь вперед, видишь направление – так иди дальше! И ты обязательно найдешь свой причал. Знаешь, я очень понимаю твои чувства, – Анюта аккуратно просунула свою руку ему в брюки. – Ты напряжен. Растерян. Ты устал. – Нащупала член, взяла и стала массировать. – Небольшая передышка тебе нужна. И тогда с новыми силами отправишься дальше! Есть даже специальная техника. Ее используют в спецслужбах. Мой бывший хозяин меня научил. Если давят сомнения, если не знаешь, на верном ли ты пути, если нет впереди сигнала и маяка, доведи свое отчаяние до предела – выжми из себя надежду, до самой капли, все до конца, чтобы предстать перед судьбой совершенно пустым, без тени эмоций и жалости, без отчаяния и страха, потеряй себя в боли, вынь из себя сердце живое кровоточащее, протяни его в руке Богу и скажи: Господи, вот я какой! Наполни меня тем, что ты, но не я, считаешь правильным. И снова верни сердце на место – в свою грудь. И ты сразу почувствуешь, как оно забьется по-другому. Наполненное неведомым новым смыслом. И если сил жить уже не осталось, то дорога к разгадке этого нового смысла придаст тебе сил – ведь нас убивает не бессилие, а бесцельность!
Она опустилась на колени, взяла в пасть его член, он лег на спину и ощутил ее горячий язык на своем естестве, задышал глубоко и свободно, тяжесть, лежавшая на груди его, приподнялась, он увидел впереди едва мерцающий свет – это кто-то открыл дверь и вкатил в комнату, наполненную осенью и голубым ясным небом, тележку с плетками, наручниками, клеткой для члена, страпонами всевозможных форм и размеров, прищепками и проводами, подсоединенными к аккумулятору…
Кто-то мягко развел руки Руцева в стороны, приподнял его ноги, словно он оказался в невидимом гинекологическом кресле. Анюта продолжала сосать его. Для него была важна только ее горячая пасть. Он приподнял голову, когда Анютины слуги принялись закачивать в него теплую воду, опустошать его прямую кишку (нет надежды, нет жалости, нет отчаянья!) – вставили расширитель и вывели на экран очищенную его внутренность. Анюта поддержала голову начинавшего трезветь Руцева, чтобы он взглянул в тоннель, ведущий через туман его сомнений – прямо к цели! Он попробовал вырваться, но руки и ноги были надежно зафиксированы. Он требовал отпустить его, но из горла вырывался только нечленораздельный звериный вой. Анюта погладила его по голове, поцеловала в трепещущие губы:
 – Моя милая, славная девочка, я тебя очень сильно люблю! Выходи ко мне сюда. Я твоя, я пришла за тобой!
Руцев пролепетал слабым голосом, чтобы его отпустили.
Анюта ввела ему в задний проход нечто розовое с выпуклыми венами. Руцев застонал, принялся изгибаться, его глаза бешено вращались в орбитах, словно две заведенные юлы, он тосковал по себе прежнему, потому что знал – и это было его единственное очищающие знание, – что себя прежнего он потерял навсегда. Больше не было капитана Александра Руцева. А что стало, он пока не знал. Он мыслил задним проходом, наполненным чем-то, чего он не знал. И знание о себе заключалось лишь в движениях розового нового нечто в нем. Он не ведал, что это значит, не думал в привычном смысле слова, он чувствовал, что в нем растет новый голос, новая вселенная, новая жизнь.
– Саша! Сашенька! – позвал его этот новый голос. – Я люблю тебя. Я тут, среди деревьев! Иди сюда.
Руцев сделал шаг вперед, что-то мягко окутало его ноги. Он опустил глаза и увидел, что одет в просторное длинное платье. Он вошел в чащу густых зарослей, на поляне среди травы росло одно лишь единственное дерево с розовыми яблоками. Одно среди них было золотым. Из-за дерева вышла обнаженная Анюта в полностью человеческом облике, она уже не была модификантом: ее гладкая, лишенная шерсти кожа пленяла загаром, на месте волчьей морды горело материнской улыбкой красивое лицо женщины с тонкой сетью морщинок возле глаз.
– Подойди ко мне, моя родная, – сказала Анюта.
Он с радостью подбежал к ней, поймал ее руку и прижал к своим бледным холодным губам.
– Ты замерзла в том мире. Я тебя согрею, – прозвучало в голове Руцева – и теперь это было его новым внутренним голосом. Яркие вспышки побежали перед его глазами, по всему телу разлилось острое наслаждение от того, что он нашел этот новый голос, обрел его в неизъяснимом молчании вселенной, его пустая пещера в холодной скале стала наполняться золотистым потоком света и слез, наслаждения и страсти, множественных спазмов невыразимого удовольствия, расходящихся от его простаты, словно солнечный ветер от раскаленного светила.
Слуга в черном одеянии отрабатывал заключительные фрикции страпоном в анусе Руцева, когда последняя капля золотого дождя из лона Анюты упала на его лицо. Анюта спустилась на пол с дивана, надела спортивные штаны с золотыми крылатыми львами;  слуга освободил от пут бессильно стонавшего Руцева, собрал все принадлежности на тележку и удалился. Анюта легла на диван рядом с ним. Блаженная улыбка легкой печатью лежала на его лице. Он дышал ровно и глубоко. Он спал.

56

Обнаженным мальчиком,
Разложенным на диванчике
Лежал я перед мамкой.
И мама била меня палкой.

Голова Руцева заметалась по подушке, заботливо подложенной Анютой. Откуда эти стишки в его голове, кто их сочинил? – не он, не он! Потому что никто его, мальчишку, не бил палкой, ни ремнем, не ставил на колени в угол на рассыпанную гречневую крупу… Или ставил? Руцев стал вспоминать, словно отодвинул тяжелую плиту с могилы, в которой было похоронено его детство. Его мама, усталое и униженное существо, боязливо любящая холодного и молчаливого отца, кругом зависимая от него, стоит над ним, пятилетним, лежащим в кровати со спущенными им перед этим в темноте закрытой комнаты трусиками, спущенными, чтобы потеребить нечто между ножек, ощутить связь с миром, холодным, как отец, и неприступным, как мать, установить связь и найти успокоение для маленькой тревожной мятущейся души, но шалость открылась, одеяло внезапно откинуто и оторопь стыда и унижения сковывает маленькое тело мальчика, а мама стоит над ним и спокойным голосом отчитывает его за грязные занятия с пипкой, за ужасные вещи, творимые им под покровом ночи: бессовестный, стыдно должно быть! Стыдно! Стыдно! Стыдно! Он лежит со спущенными трусиками и, онемев от горя, боится взглянуть на маму и на себя.
Забытое детство Руцева обретает черты, выступает из мрака, куда было отправлено на забвение услужливым подсознанием, забытые страницы – черные листы одиночества, жестоко караемого непослушания, детской энергии, вбитой в угол, коленками на рисовой и гречневой крупе из тех же красивых пакетиков, из которых мама, мамочка, мамуля, ставившая его на колени в темный угол, черпала для его утренней каши. Руцеву снилась школа, его безмолвная покорность дрянной детской силе, его бессловесная жизнь дома, его стыдливая немота перед обидчиками, взятая им из той детской кроватки. И как свет, ласкающий и добрый, дружба с девочкой Кристиной. Они убегали вместе на закате далеко за город, гуляли по лугам и оврагам до темноты, их искали, они возвращались домой, а на следущий день они рассказывали друг другу, как Кристину бранила мама, а потом папа брал на руки и качал, успокаивая и шепча, что она самая красивая и смелая девочка на свете, но родителей, конечно, надо слушать и не убегать далеко за город на закате, потому что мама любит ее и волнуется, страшно волнуется, море волнуется – раз, море волнуется – два, море волнуется – три, Кристиша в кроватке усни! Спокойной ночи, моя любимая дочка, добрых тебе снов. Я люблю тебя! А в это время, на другом конце улицы, сухая женская рука холодными и цепкими пальцами держала Сашу за тонкое горло, прижав к двери, в которую он только-только вошел, здоровый и счастливый, с мокрыми от вечерней росы штанишками, а другая рука хлестко, сильно била его по щекам. Он вжался весь в дверь, зажмурил глаза и только считал удары, отзывавшиеся в его голове гулкими раскатами, словно дюжий звонарь выбивал из колокола звучный и раскатистый похоронный звон.
Старые душевные раны заныли снова. Руцев чуть слышно застонал от болезненных воспоминаний детства. Приоткрыл глаза, удивленно округлились они, когда он приподнялся на руках, оглядывая зимнюю окрестность: снег лежал вокруг его постели на многие километры; где-то вдалеке дым поднимался из печных труб, темная полоса шевелилась на горизонте – это стада оленей пересекали равнину. Маленькая фигурка отделилась от них, стала расти, приближаясь, наконец, выступили в ней очертания всадника на лихом жеребце, с облепленной инеем злой мордой, жеребец выпускал струи пара, сердясь на резко осадившего его всадника. Невысокий человек в меховой шапке, принадлежавший, по всей видимости, к какой-то древней северной народности, спрыгнул на землю, выкрикнул что-то на своем языке в сторону Руцева и погрозил ему плетью. Руцев отпрянул к спинке кровати, пряча свою наготу под одеялом. Рядом с наездником открылась дверь, вошла Анюта в белом, как снег под ее ногами, халате и с подносом в руках. На подносе была бутылка красного вина, сушеные фрукты и кусочки сыра с плесенью. Всадник взял с подноса кусочек сыра, положил его в себе рот, выговорил что-то быстро на своей языке, поклонился Анюте, сел на жеребца и, круто повернув его обратно к оленьим стадам, ускакал прочь. Анюта поставила поднос с угощениями на постель и, направив пульт в небо, выключила заснеженную степь с удаляющимся всадником: все вокруг пропало, уступив место абсолютной тьме. В этой тьме зажглись круглые лампы мягкого света. Руцев находился в помещении, чьи стены представляли собой один сплошной экран.
– Тебя перенесли в соседнюю комнату, пока ты спал, – сказала Анюта. – Там нужно было прибраться после нашей осенней прогулки, – она отправила себе в рот кусочек сушеной сливы. – Тебе понравилась наша прогулка?
– Мне? Я… – Руцев хотел говорить, но не находил слов, в голове было ясно и пусто, как в чистом небе; душа легко порхала над цветами смысла, но не касалась их.
Анюта положила перед Руцевым стопку одежды: светло-зеленые брюки с узким ремнем, нежно-бирюзовую футболку и бежевый джемпер из мериноса.
– Я немного обновила твой гардероб. Потом примеришь. А сейчас – в душ.
Анюта протянула ему белое махровое полотенце. Руцев взял полотенце, в его руках оно мгновенно превратилось в белого пушистого зверька, похожего на куницу. Зверек лизнул его в щеку, юркнул по плечам и свернулся у него на голове в меховую шапку, вроде той, что была на всаднике-оленеводе.
Руцев открыл глаза. Вместо осеннего пейзажа с листопадом на экранах белела бескрайняя степь, кое-где из-под снега проступал ковыль, вдали над темными конусами юрт поднимался тонкий дымок. Сырая постель пахла мочой. Руцев поджал к груди колени, обхватил их руками и застонал.
Дверь в душевую была приоткрыта. Он встал с постели и побрел в душевую. На полке под экраном заметил стопку новой одежды и белое полотенце.
Долго стоял под струями теплой воды. Вода смывала его старого с него нового, облегчала стыд, дарила легкость и свободу его телу, он фыркал и растирал эту теплую воду по своим плечам, рукам и животу с наслаждением.
Вышел из душевой пружинистой походкой, стал искать свою одежду, не нашел и надел ту, что лежала на полке, – зеленые брюки, бирюзовую футболку и бежевый джемпер. Новая одежда пришлась ему в пору. Руцев осторожно выглянул в коридор. Там его встретил охранник. Он провел Руцева к выходу, где его уже дожидался профессор Маркин вместе с Нодом.
– Наконец-то, – вымолвил Василий Валерьевич.
– Где Анюта? – спросил Руцев.
– Уехала по делам, – Нод протянул ему белую меховую шапку с серым волчьим хвостом. – Она передала вам это в знак верности своему слову.
Руцев взял шапку. Она была украшена короткими косичками из конского волоса, в них были вплетены монетки и амулеты. Они слабо зазвенели у него в руках.
– Какому слову? – переспросил Руцев.
– Путь на «Эдем» свободен, – отвечал Василий Валерьевич. –  Госпожа Анюта дала слово, что «Хранители пределов Земли» не будут нас атаковать. Передайте ей нашу самую сердечную благодарность, – обратился он к Ноду.
Нод поклонился.
Солнечный день клонился к закату. На скамье возле подъезда сидела древняя старуха, опершись на клюку двумя руками, и смотрела на купающихся в луже воробьев.
– Вот, возьмите, – Руцев положил на скамейку рядом с ней шапку, подарок Анюты. – Зимой будете носить. Или продайте.
Старуха лишь пошевелила губами, продолжая неподвижно глядеть на воробьев белесыми подслеповатыми глазами.
Руцев с профессором заняли места в фургоне.
Колеса с мерным шелестом покатили по желтым косам мокрого песка, что нанесли на дорогу дождевые ручьи с детской площадки – от размытой песочницы – в ночную грозу.