Не уходи, побудь со мною

«Не уходи, побудь со мною
Мне так с тобою отрадно и светло».


    Вот уже третьи сутки они мокли под серым невзрачным небом, колеся подводами по жирной и скользкой просёлочной дороге. Моросил дождь, и от этого дорожная глина превращалась в чёрную талую жижу. Комки глины и грязи летели в стороны при каждом ударе колеса об ухабы разбитой колеи, сапоги и полы шинели покрывались с каждым шагом свежими чёрными пятнами.
    В сентябре 1917 года армия меняла позицию, отступала. В каждом неровном шаге, в каждом измученном, напряжённом взгляде проходивших мимо солдат было вложено столько озлобления, разгорающейся с каждым днём жестокости к офицерам и ненависти к войне, что уже не хотелось верить в былое самоотвержение, бесстрашие, некогда смиренное благодушие русского православного солдата.
    Поручик Смирнов из гвардейского полка под командованием полковника Плотникова сидел на подводе и угрюмо смотрел, как полк отступает на восток. Успешные действия давно сменились унизительным отступлением всей Западной армии. Полк снова менял своё расположение, и сегодня к вечеру они должны были стать у назначенного места.
    Тело ломило, хроническая усталость не покидала его. «В Париж. Прочь из России…» — снова мелькнула мысль. Состояние армии поручика беспокоило лишь в том отношении, которое касалось его продвижения по службе. Карьера военного была основной мыслью с детских лет. Он смотрел на проходивших мимо солдат и думал не о предстоящем контрнаступлении, которого все ожидали, а о том, где сейчас его Анна. Волнения за её судьбу не отпускали его. В последнем письме она писала, что в Петрограде неспокойно: люди заняты поиском хлеба насущного, стихийно собираются на митинги и демонстрации, слышна стрельба, звучат призывы свергнуть Временное правительство. «Уже решено, я уезжаю в ближайшее время. Если захотите увидеться — то найдёте меня в Париже. Больно покидать Россию, но ещё более пугает неизвестность», — писала она.
    Думает ли она о нём так же, как он? Как многое бы он мог отдать, если бы это было возможно, лишь бы увидеться с ней, и черт возьми, снова услышать её удивительный оперный голос! Он знал и чувствовал, как близко тот мог звучать для него.
    Поручик смотрел на мерно вращающиеся грязные колёса повозки с ранеными, на их беспокойные лица, но не видел и не желал видеть их. Он был поглощён тихой, мирной обстановкой комнаты в последний день своего отъезда в армию. Эта комната сейчас возникла случайно, ширмой огораживая его мысли и мечты от восприятия текущей жизни.
    Чистая светлая комната с длинными до пола гардинами тёмного вишнёвого бархата, зелёные с росписью обои, пышные букеты роз у окна… Рядом с ними — кресло красного дерева с высокой спинкой и небольшой подушечкой под голову. На кресле женщина читает стихи, туфелька с маленькой пряжкой на ножке в белом носочке выдвинулась немного вперёд из-под края длинного платья, голова Анны слегка откинута на небольшую подушку, немного задумчивые глаза, чувственная, слегка приподнятая верхняя губа, благодушное выражение лица. Ни тени беспокойства. Она жила с ним уже несколько дней, и оба были счастливы. Эх, если бы не война и революция.
— Ваше благородие… Ваше благородие! — услышал он рядом голос спешившего к нему солдата, выражавшему на своём лице беспокойство.
— Жинка рожает, похлопотать бы надо, — сказал он жалобно.
  Солдата Никулина поручик знал давно. Тот исправно нёс свою службу, несмотря на появляющиеся в других ротах сплетни и ропот, а также на антивоенную агитацию комиссаров, всё чаще поднимающих голос и меняющих приказы Советов, идущих вразрез с приказами Ставки главнокомандующего. Повсеместное разложение армии пока ещё не полностью затронуло их полк, и нескольким ротам, к которым относилась и рота Смирнова, можно было доверять.
Поручик спрыгнул с подводы и зашагал рядом с солдатом.
— Где она?
— В пятом.
— Я пришлю врача.
Акушера поручик нанял в соседнем селе, пообещав тому заплатить за все время нахождения в его роте. Когда он подошёл к врачу, тот сидел, сжавшись на телеге среди мешков фуража, обнимая свой саквояж.
— Кажется, начинается, доктор, пройдёмте со мной. И простите ещё раз, что мне пришлось попросить вас проехать к нам.
   Когда они направлялись к роженице, поручика окликнули:
— Смирнов! Андрей! — послышался возглас откуда-то сверху.
Поручик оглянулся. На гнедой кобыле, всей в грязи, высился его старый друг капитан Ледяев. Они сдружились во время военной кампании, кутили и выпивали, но продолжали называть друг друга на «Вы».
— Глядя на ваш озабоченный взгляд, можно подумать, что рожает ваша жена, — усмехнулся тот. — Ну полно сердиться, считайте, что это всего лишь неудачная шутка. Не воспринимайте мои слова всерьёз.
—  Кстати, через час мы становимся на ночную стоянку. К восьми вечера всех офицеров вызывает полковник. Кажется, у него есть новости для нас. У меня плохое предчувствие. Будьте осторожны, — сказал он, сощурившись. — Когда ни будь эта озверелая солдатня вместе с комиссаром… Впрочем, не волнуйтесь, у нас еще будет время послушать вместе «Кармен» - сказал он, направляя лошадь в сторону.
— Честь имею, — капитан обратился к стоящему рядом акушеру, стегнул кобылу нагайкой и поскакал в общую тёмную массу растянутого на марше полка.
  Смирнов был не единственным в полку, кто отказался принимать присягу Временному правительству, как, впрочем, и полковник Плотников.Андрей был убеждённым монархистом. «Без монархии не будет империи, некому присягать», повторял он вслед за полковником. «Присягу принимают один раз, если у тебя, конечно, одна жизнь».
 
     Год спустя он нашел свою Анну. Поручик сидел в ресторане “A la Russe”, в том блистательном островке старой русской жизни, осколке бывшей империи, который представлял собой просторный светлый зал с небольшой сценой для артистов, рояль в глубине, квадратные столики, расположенные в шахматном порядке, белоснежные скатерти, предметы фарфора, блестевшие глянцем, небольшие лампы в виде гриба на каждом столике.
Официанты в чёрных костюмах с посеребрёнными подносами и белыми полотенцами через руку мелькали незаметно, любезно появляясь ниоткуда. Всё вокруг искрилось: от ослепительных улыбок музыкантов, от холёных лиц французов за соседним столиком, их накрахмаленных воротничков, от женщин с уложенными по моде волосами и жемчужных бус веяло радостным светом, разлитым вокруг весельем, достатком, состоянием праздника.
   Но он, чужак, эмигрант, вдруг отчётливо понял, что всё это минутное, временное и отнюдь не праздничное — как и он здесь. Всё равно и этот вечер и другой кончится, все разойдутся, и ничего не останется. По крайней мере, для них ничего не останется в памяти, пришедших сюда отдохнуть, почтенно выпить вина, пустить кольцо сигарного дыма, заказать ягнёнка, блинов, икры, расстегайчика и заодно посмотреть, и послушать Россию. «Какую Россию, которой уже нет? Да знают ли они это?» — подумал он и махнул рукой, заказав ещё водки. Чем больше он выпивал, тем яснее понимал, что нет и не будет ничего общего между ним и этими людьми.
   Он бежал сюда с мыслью обо всём забыть, начать новую жизнь с Анной — той женщиной, которую он любил. Разыскать ее, и, казалось бы, все забыть: старую усадьбу, могилу матери у церкви, бывшее имение, войну, расстрелы, бесчинство и злобу — страшную лютую злобу, как язву, охватившую страну. Забыть. Разве не этого он так хотел, стремясь сюда? Разве не к этой жизни его влекло, и он бросил на произвол судьбы всех оставшихся в живых, тех, кто отошёл на юг и находится сейчас в Крыму?
    Заиграла весёлая музыка. Вышли музыканты: парень с усиками в рубашке южного селянина со скрипкой, другой с гармошкой, третий с гитарой — все трое одетые в разное, лишь косвенно указывающее на русскую традицию. Он смотрел на них безучастно, ужинал механически, пережёвывая пищу так же тщательно и беспощадно, как перемалывала людей война и революция.
   И так до тех пор, пока не вышла на сцену она — звезда его «пленительного счастья». Она исполнила романс графини Толстой «О, жизнь моя, постой! Не уходи!»
   В конце вечера быстрым цепким взглядом он успел разглядеть Анну и ее спутника. Она сделала лёгкий жест, и он подошёл, но этот жест был скорее вынужденный из-за создавшейся неловкой обстановки, чем искреннее желание его видеть.
Андрей секунду смутился своего потёртого кителя, а затем уверенно двинулся к ней — любимой женщине, ради которой бросил всё, что его связывало, решив высказать ей здесь и сейчас несмотря на то, что она была с французом, лицо которого он вспомнил позже.
—  Об этом не может быть и речи. Что вы! Уйти с вами? Вернуться в Россию? Но там же большевики, там же анархия, - ужаснулась Анна после его предложения.
 - Нет, определено, вы ставите меня своей настойчивостью в неловкое положение. Она посмотрела на своего мужа, француз глянул быстро испод густых бровей:
-  Qui est-ce?
-  Que ce Russe vent? «Что хочет этот русский?» —спросил он.
-  Я бы хотел … - начал он по-французски, но Анна перебила его.
-  Cela couserne a nous deux.
   И наклонившись к Андрею провела рукой в шелковой перчатке по его измученному лицу, браслет что он подарил в первые дни свиданий, скользнул по руке вниз. Она произнесла тихо, что бы мог слышать ее только он:
- Mon cher ami, милый друг, я все помню…наши встречи, но мы сейчас в Париже… здесь несколько иная жизнь. Я вышла замуж, поймите меня. Я такая же иммигрантка, как и вы. Все в прошлом, - глубокий мягкий голос ее звучал уверенно, лишь прерывался в те моменты, когда она собиралась с мыслями. Анна старалась остаться друзьями, не в ее характере портить с кем бы то ни было отношения, тем более разыгрывать сцены перед человеком, кто фактически стал ее мужем и содержателем. Перед ней открывались большие перспективы. Русские романсы в ресторане всего лишь начало, с ее талантом оперной певицы можно ожидать выступления для публики куда более важной.
- Mon ami, c’est bien aimable a’vous aveс veru pur moi. Мне лестно, что вы приехали ради меня, приехали за мной, но все кончено, между нами, ничего не может быть общего, - Анна выпрямилась и смущение мелькнуло в ее лице, она стала прощаться.
 Андрей произнес фразу, которая все это время тяжелым грузом висела в его душе:
- Поверьте, кроме вас, у меня никого больше нет. Вы все, что у меня осталось, самое дорогое. 
 Глядя на его ясный взгляд, и на потертые погоны, она засуетилась.
- Atandez une minute s’il vous plait, - сказала она французу.
- Подождите, Je vous rends ca, laisser ca sur vous…, простите…быть может это…Вы подарили мне его в свое время очевидно ожидая решения с моей стороны, - сказала она, снимая с руки браслет. – Пусть это останется при вас. Пусть это принесет вам пользу. Возьмите, возьмите, этот браслет вам пригодиться.
  Браслет остался у него, а она сама исчезла так же быстро, как исчезают в жизни самые прекрасные и едва ощутимые мгновения счастья.

  Вечером, вернувшись в съемную квартиру у Лионского вокзала, он вспомнил, где мог видеть этого француза. В тот день и час, когда взгляд и улыбка Анны вскружила ему голову. Он хорошо помнил вечер 1914 года, когда они с Ледяевым выходили от голицынского дома. Этот француз тогда сетовал на то, что никак не может понять «русскую душу». Француз сказал тогда: «Даже в оперетке они (русские) умудряются грустить и пускать слезы». 
    Именно в тот вечер в зале дома Голициных Андрей увидел впервые Анну. Тот зал сверкал чистотой и строгим порядком приготовленного для гостей выступления. Шел 1914 год, молодые офицеры собрались у князя на вечер камерной музыки - небольшом концерте в честь дня рождения. Выступали молодые музыканты, певцы и певицы. В освещенным светом зале искрился стоящий посередине темный рояль, вокруг полукругом расставленные стулья с драпировкой вишневого бархата, огромная люстра. Объявили солистку. Из распахнувшихся дверей вышла она – Анна Владимирова в черном длинном платье. Молода, изящна, она слегка покачивалась на своих упругих бедрах, гордо и уверенно неся высоко свою грудь, ничуть не смущаясь того высокого общества, что смотрело на нее из зала. Волосы ее были уложены назад, открывая слегка вытянутый высокий лоб, тонкие брови, лицо и шею. Шея ее была украшена крупным темным браслетом с серебром в тон платья. Длинное платье при легком движении ног спешило вперед, извиваясь шуршало, касалось земли и двигалось затем назад темной змеею. Увидев ее у рояля в поклоне, он опешил: ему показалось, что она могла переломиться, так удивительно тонка была талия по сравнению с крупными формами, но ничто не сравнимо было с ее голосом. Меццо-сопрано, этот чудный грудной голос…
Сначала она исполнила романс Рахманинова, затем Сегидилью  из оперы «Кармен», пела дуэтом с другой певицей Чайковского «Пиковая дама», а уж особенно поразила всех «песня Эболи» из оперы Верди «Дон Карлос». Такому звуковому диапазону можно только позавидовать. Глубина и сила его впечатляла. Ее голос затмевал все увиденное, даже ту искрящуюся атмосферу зала. В нем отразилась и страсть, и накал эмоций, и всплеск энергии.  Голос ее властвовал в зале, владел сердцем и чувствами каждого из присутствующих. И голос ее звучал рядом с ним некоторое время, когда они бывали вместе. Пока не случилась война. 
  У окна, глядя на крыши домов, на сумеречные лучи города, по памяти всплывают строчки…от них никуда не деться, они остаются и звучат прелестной музой напоминая о себе о жизни прошлой.
«Я помню комнату. Зеленые обои.
Звезда в окне, и на столе цветы…
И в этой комнате встречались мы с тобою,
Когда еще любили я и ты».
 
Как все-таки верны эти слова романса, - подумал он.

«Как было радостно! Как ты была желанна,
И эти розы…И моя звезда!
Любовь уходит горестно и странно,
Когда она уходит навсегда…»

  Он достал браслет, тот самый, который сегодняшним вечером Анна вернула ему, напомнил те довоенные дни, когда вся его жизнь была так удивительно прекрасна, будущее определённо, так понятно и ясно: скорое производство в поручики, общение в обществе значительных людей, приезд в Париж с делегацией русских офицеров. И эти французики с восторгом и овацией бурно хлопали, выкрикивали «браво» его женщине, быть может даже его будущей жене. Какое блаженство лелеять эти грезы. Если бы не революция. Все кончено, назад пути нет.
   А что сейчас? Он вынужден бежать. Мерзко. Этот браслет – все, что осталось с ним от той жизни, от памяти тех дней, тех людей, с которыми он дружил. Браслет сиял безмятежным светом. Искрился светом прошлой, угасшей жизни. Та отрада, которая ему в итоге досталась и от кого – от женщины, которою он любил. И в этом свете грезилось ему музыка, пустой с громким эхом зал и женщина, шедшая вперед к черному роялю с гибкой спиной в длинном платье, и повернувшись к нему лицом ему показалось, что это было лицо его матери, а затем лицо Анны. В руках она держала партитуру.
    Он стоял не шелохнувшись, в этой комнате. Все вокруг было занято кем-то невидимым, темным и влиятельным. Чья та неведомая сила не пускала его.  Шаг вперед встречался с силой, которой ему казалось не преодолеть. Он вынужден только продолжать стоять. И тут он осознал то, что говорили последнее время, до того, как сбежал во Францию. Моменты жизни, которые переживаешь заново.

   Полк на марше, озлобленные лица солдат, землянки, окопы, походные палатки, гражданская война, террор и смерть вокруг, вонь и грязь – мутная и блестящая, сверкающая и тошная грязь повсюду, летевшая от вращающегося колеса истории.  Раздавленное, разорванное на части Отечество, умирающие традиции, а главное нелепость и бессмысленность борьбы за них. А впереди, что впереди? Как часто он задавал себе этот вопрос, и до сегодняшнего вечера он знал ответ на него. Но уже не сейчас. Ему казалось, он стоял не один. Голос полковника отчетливо прозвучал звучал в его комнате. «Нам нужны преданные офицеры. Я рассчитывал на вас» - звучал голос, «Впрочем, как угодно, я не смею настаивать», – сказал он, отвернувшись к окну, слегка наклонив седую голову и расстегивая ворот, «Тут либо все – либо ничего, другого не дано. Впрочем, возможно вы правы» - полковник повернулся, изображая улыбку на лице. «Что же, попробуйте начать новую жизнь там. Честь имею».
    Все кончено! России больше нет, прошлого не вернуть. В пылу и жару, разгоряченный, он подбежал к пустому столику около кровати, с безумной энергией рванул на себя ящик стола. К нему в руки выкатился тяжелый револьвер.
  Всему конец?
  Сухой звук выстрела вырвался в открытое окно и гулким эхом прокатился вдоль узкой ночной улицы, встревожив сонных парижан. 
Первое желание поднять револьвер и пустить в себя пулю прошло, как только он взял в руки оружие.
    Он стрелял снова и снова в эту пустоту, в тьму улицы, с отчаянием, с остервенением.  На лице, щеках его еще долго оставался разгоряченный румянец, появившийся и от выпитого в ресторане и от нахлынувших чувств. Для него слишком высоко стояло само понятие поступка, цели жизни.
   
   Через неделю он чудом вернулся в Россию, уже окончательно иную ущербную, убогую, насилуемую новой властью, но все такую же до боли близкую, родную, узнаваемую по каким-то неясным штрихам: случайному голосу, знакомому виду, короткому взгляду. Вернулся полный решимости посвятить себя делу, отстоять всё то, что считал для себя достойным. Выехал в Новочеркасск, где встретился с другими офицерами, центра донского казачества, свободной от новой власти.
    Участвовал в белом движении, был ранен.
    Умер от газовой гангрены, как и многие другие в помещении церкви, приспособленной под временный госпиталь, куда свозили раненых при осаде Екатеринодара. Перед смертью чувствовал разлитой гнилостный запах, влажный воздух, слышал, как за окном церкви проехала телега, какой-то разговор, громкие шаги. Рядом с собой чувствовал некоторое движение... из зала, где он лежал вынесли мертвеца, а под каменными сводами уже который раз звучал красивый отрывок музыкальной фразы. Она звучала тихо то угасая, временами исчезая полностью, то повторяясь снова и снова без начала и конца, символизируя собой какую-то незавершенность, неоконченность всего сущего.    
Наряду с музыкальной фразой в голове вертелись странные путанные мысли, отвлекая от его тяжелого состояния, отстраняя от текущего окружения.
 "Женщина, музыка, любовь, - вертелось в голове. Музыка это Россия. Господи, господи, шептали его губы, прощай Россия!

Не уходи, побудь со мною,
Здесь так отрадно, так светло!
Я поцелуями покрою
Уста, и очи, и чело.

Не уходи, побудь со мною,
Я так давно тебя люблю!

***************
2009/2026.