Сосед

1847 год. Я поселился в усадьбе на окраине деревушки Глухолесье — подальше от столичной суеты, поближе к тишине и чистым линиям природы. Дом достался дёшево: поговаривали, что прежний хозяин «не выдержал одиночества». Я лишь усмехнулся — одиночество было моей целью.

Усадьба стояла на холме, окружённом еловым лесом. Ветви старых елей цеплялись за карнизы, словно пытались заглянуть внутрь. Дом был построен в начале века — массивный, с высокими потолками и узкими окнами, похожими на бойницы. В гостиной висел портрет неизвестного мужчины в сюртуке: глаза на картине казались живыми, следили за мной, куда бы я ни шёл.

Первые недели прошли спокойно. Я занимался переводами старинных текстов, гулял вдоль речки, наблюдал, как осень раскрашивает лес в багряные и золотые тона. Но вскоре заметил странности.

По ночам из подвала доносился стук — ритмичный, будто кто-то отстукивал послание азбукой Морзе. Я спускался вниз, обшаривал каждый угол, но находил лишь пыль, паутину и старые винные бочки. Однажды утром обнаружил на подоконнике следы маленьких ног — будто ребёнок пробежал по слою сажи, которым затянуло стекло. Но в радиусе пяти миль не было ни одной детской души: местные избегали этих мест, крестились, завидев крышу моей усадьбы.

В конце октября я впервые увидел соседа.

Он появился на тропинке, ведущей к лесу, в тот момент, когда я рубил дрова. Высокий, худой, в длинном чёрном пальто, с тростью, увенчанной резной головой ворона. Лицо — бледное, с резкими чертами, губы тонкие, почти бескровные. Он остановился в десятке шагов и молча смотрел на меня. Ветер шевелил его тёмные волосы, а глаза… глаза были цвета свинцового неба перед бурей.

— Вы новый хозяин усадьбы? — его голос звучал так, будто доносился из глубины колодца.

— Да, — я опустил топор. — А вы, должно быть, мой сосед?

Он улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ.

— Можно и так сказать. Меня зовут Виктор Корвин. Живу в старом охотничьем домике у Чёрного ручья. Если понадобится помощь — дайте знать.

Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Трость оставляла в земле глубокие следы, хотя шаги его были почти бесшумны.

Вечером я нашёл на крыльце корзину. Внутри лежали сушёные грибы, пучок полыни и записка:

«Для защиты от дурного глаза. Полынь сожгите, грибы добавьте в суп. Это поможет вам спать крепче».

Я сжёг полынь — дым пах горечью и чем-то ещё, отдалённо напоминающим запах разлагающейся листвы. Грибы выбросил в лес.

Странности усиливались.

Часы в холле, которые я починил в первый день, вдруг начали идти назад. Стрелки двигались против часовой стрелки, отсчитывая минуты в прошлое. Я остановил их, но на следующее утро они снова тикали — и снова в обратную сторону.

В зеркале над камином я начал замечать движения, которых не было в реальности. Краем глаза видел, как за спиной мелькает тень — высокая, с тростью. Когда оборачивался, отражение показывало лишь мою бледную фигуру и портрет на стене. Но иногда портрет менялся: мужчина на картине теперь улыбался шире, а его глаза будто вылезали из орбит.

Однажды ночью я проснулся от ощущения, что на меня смотрят. В лунном свете у кровати стоял Корвин. Он не двигался, просто стоял и изучал меня, склонив голову набок, как учёный — редкий экземпляр насекомого. Я зажёг лампу — комната была пуста. Но на полу остались следы: маленькие, детские, ведущие от окна к моей постели.

Я решил поговорить с деревенскими.

Старуха Марфа, торговавшая молоком, перекрестилась, когда я упомянул Корвина.

— Он не человек, — прошептала она. — Он тот, кто приходит. Его домик стоит на границе — там, где лес кончается и начинается другое. Он был здесь ещё до того, как построили вашу усадьбу. И останется после.

— Что значит «тот, кто приходит»? — спросил я.

Марфа посмотрела на меня с жалостью.

— Он приходит к тем, кто одинок. Дарит подарки. Забирает сны. А потом — забирает всё остальное.

В ночь перед полнолунием я не мог уснуть. Ветер выл в трубах, а стук из подвала стал громче — теперь он напоминал биение сердца. Я спустился вниз с фонарём, решив раз и навсегда разобраться с источником звука.

В подвале было холодно. Каменные стены покрывал иней, хотя на улице стояла оттепель. Стук доносился из дальнего угла, за штабелем старых ящиков. Я отодвинул их и увидел дверь — низкую, деревянную, с ржавым замком. Дверь была новой. Вчера её здесь не было.

Я сломал замок топором.

За дверью оказалась лестница, ведущая вниз, в темноту. Ступени были скользкими от влаги, а воздух пах гнилью и чем-то сладким — как мёд, смешанный с кровью. Я спустился, фонарь дрожал в руке, отбрасывая пляшущие тени.

Внизу был зал.

Стены украшали портреты — десятки лиц, все они были моими. Одни молодые, другие старые, третьи искажённые страхом или безумием. В центре зала стоял стол, а на нём — зеркало в резной раме. Оно было живым: поверхность колыхалась, как вода, а из глубины доносились шёпоты.

— Ты наконец пришёл, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Корвин стоял в дверях лестницы. Но теперь он был другим. Его лицо вытянулось, кожа стала серой, глаза почернели. Трость в его руке шевелилась, будто живая.

— Я ждал тебя, — продолжил он. — Ты был таким одиноким… таким вкусным.

Я отступил к стене, но портреты на ней зашевелились. Лица прижались к холсту, губы шептали: «Останься. Стань одним из нас».

Корвин шагнул вперёд. Его рот растянулся в улыбке, обнажая зубы, острые, как иглы.

— Теперь ты понимаешь, — прошипел он. — Я не сосед. Я — хозяин. И ты уже мой.

Фонарь погас.

Последнее, что я почувствовал, — это как маленькие руки схватили меня за лодыжки и потянули в темноту. А потом я услышал стук — тот самый, из подвала. Только теперь он звучал внутри моей головы, отсчитывая последние секунды моей души.

Весной 1848 года новый постоялец усадьбы нашёл в подвале корзину с сушёными грибами и записку:

«Для защиты от дурного глаза. Полынь сожгите, грибы добавьте в суп. Это поможет вам спать крепче».

На стене гостиной висел новый портрет — бледный мужчина с безумными глазами. Он улыбался.

А в лесу, у Чёрного ручья, кто-то стучал тростью по земле — медленно, ритмично, будто отсчитывая время до следующей встречи.