Я устал. Я Мухожук

Борис Николаевич смотрел в зеркало. Снова. Уже в пятый раз за последние десять минут. Что-то было не так. Не то с кожей — она казалась слишком бледной, почти прозрачной, будто сквозь неё просвечивали какие-то странные узоры, напоминающие ветви мёртвых деревьев или трещины на высохшей земле. Не то с глазами — они будто потускнели, потеряли тот живой блеск, что был раньше, и теперь зрачки странно пульсировали, расширяясь и сужаясь без всякой видимой причины.

Он провёл рукой по лицу. Пальцы скользнули по коже, и он почувствовал… что-то странное. Будто под кожей что-то шевелилось — не хаотично, а ритмично, словно там бился второй пульс, подчинённый какому-то иному, чуждому ритму. Мелькнула мысль: «Это просто усталость. Просто нервы». Но мысль эта прозвучала как-то неубедительно, словно кто-то другой пытался его успокоить — кто-то, кто знал правду и смеялся над его наивностью.

Борис Николаевич налил себе ещё стопку водки, руки слегка дрожали, стекло глухо стукнуло о край стакана — он выпил залпом, не чувствуя вкуса, лишь привычное жжение в горле, а где-то глубоко внутри, под рёбрами, уже нарастало то странное шевеление, которое в последние дни не давало ему покоя.

В углу кабинета тикали старинные часы. Их мерный стук раньше успокаивал, но теперь казался отсчётом до чего-то неизбежного. Борис Николаевич бросил взгляд на циферблат: 23:45. Через пятнадцать минут он должен был появиться на экранах всей страны — последнее новогоднее обращение президента Бориса Ельцина. Съёмочная группа ждала в соседнем зале, камеры были готовы, суфлёр настроен. Но Борис Николаевич не мог оторвать взгляда от зеркала.

Его отражение вдруг дрогнуло. На долю секунды вместо его лица в стекле проступило что-то другое — тёмное, с множеством глаз, расположенных по кругу, и изогнутых конечностей, напоминающих лапы гигантского насекомого. Он отшатнулся, моргнул — и всё снова стало нормально. Почти нормально. Только теперь в отражении ему показалось, что вены на его висках пульсируют в такт с тем вторым пульсом.

— Борис Николаевич, пора, — раздался голос за дверью. — Три минуты до эфира.

Он глубоко вздохнул, расправил плечи и направился к съёмочной площадке. Кабинет выглядел привычно: ёлка в углу, украшенная старыми стеклянными игрушками, некоторые из которых потрескались от времени; камин с потухшими углями; флаг за спиной. Но теперь всё казалось чужим, искажённым. Тени ложились под неправильными углами, будто пространство вокруг него начало искривляться. Свет ламп мерцал с едва заметной пульсацией, синхронизируясь с тем вторым ритмом внутри него.

Режиссёр подошёл, нервно поправляя наушник:
— Всё готово. Вы помните текст?

Борис Николаевич кивнул, но не смог выдавить улыбку. Вместо этого его губы растянулись в какой-то неестественной гримасе, обнажив зубы чуть больше, чем нужно. Режиссёр на мгновение замер, но тут же отвернулся, делая вид, что ничего не заметил.

— Камера на вас, — прошептал режиссёр. — Три… два… один.

Экран загорелся. Миллионы глаз по всей стране устремились на него. Борис Николаевич посмотрел прямо в объектив — и вдруг почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось, перестроилось. Зуд, который мучил его последние дни, превратился в пульсирующую боль, распространяющуюся по всему телу. Он ощутил, как кости в пальцах начали удлиняться, а ногти потемнели и заострились.

— Дорогие друзья… — начал он привычным тоном, но голос прозвучал иначе. Ниже, глуше, с каким-то странным эхом, будто в нём звучали сразу несколько голосов. — Сегодня, в последний день уходящего века…

Он замолчал. В горле что-то зашевелилось, будто там образовался новый орган, требующий выхода. Пальцы на подлокотниках кресла непроизвольно согнулись, оставляя глубокие царапины на дереве — царапины, которые странно напоминали следы от когтей.

— Я… — он сглотнул, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Я устал.

Камера крупным планом поймала его лицо. Зрители заметили, как дрогнули его губы, как странно вытянулись пальцы, как вены на шее вздулись, образуя странные узоры, похожие на древние руны. Один из операторов, молодой парень с трясущимися руками, невольно отпрянул от видоискателя.

— Я… — он сделал паузу, и в этот момент его глаза на мгновение стали полностью чёрными, без белков и зрачков. — Я Мухожук.

В студии повисла мёртвая тишина. Оператор побледнел, режиссёр застыл с открытым ртом. Кто-то из ассистентов тихо вскрикнул и отступил к стене, натыкаясь на штатив.

Но на экранах по всей стране трансляция продолжалась. Борис Николаевич — или то, что им было — медленно поднялось из кресла. Его фигура начала меняться: плечи расширились, позвоночник выгнулся, кожа потемнела и покрылась блестящим налётом, напоминающим хитин. Суставы на руках и ногах выгнулись под неестественными углами.

— Новый век… — прошипел он, и голос уже не был человеческим. Это был скрежет, шипение, стрекот, смешанный с отдалённым эхом множества голосов. — Новый век принадлежит нам.

Ёлка за его спиной вдруг осыпалась. Иголки зашевелились, превращаясь в крошечных существ, похожих на него — тёмных, с множеством глаз и конечностей. Они сползали на пол, быстро разбегаясь по углам комнаты. Флаг затрепетал, ткань расползалась, формируя новые, немыслимые символы — круги, спирали, знаки, от которых у многих из съёмочной группы начинала болеть голова.

— С Новым годом, — произнёс Мухожук, и его лицо растянулось в улыбке, обнажая множество острых зубов, расположенных в несколько рядов. — С новым ужасом, дорогие мои.

Экран внезапно погас, сменившись помехами. В тот же миг во многих домах перегорели лампочки, заскрипели двери, а за окнами послышался странный шорох, будто множество тонких ног скребло по земле. В квартирах гас свет, останавливались часы, а в зеркалах на мгновение проступали тени с множеством глаз.

Где-то далеко, в глубине леса, зашумели деревья, приветствуя нового хозяина ночи. Ветви склонялись, образуя арки, по которым ползли тёмные силуэты. В городах фонари начали мигать в том же ритме, что и второй пульс, который теперь ощущали многие — слабый, но настойчивый, проникающий в сознание.

А в опустевшем кабинете, на полу, лежал только костюм — аккуратно сложенный, с галстуком, повязанным идеальным узлом. И больше ничего. Только на стене, там, где раньше висел портрет президента, теперь проступали тёмные разводы, складывающиеся в узор, напоминающий множество тараканьих лап.

Я помню как после той ночи многие сотрудники нашего телецентра рассказывали как просыпались по среди ночи от кошмара, в котором знакомый голос повторял: «Я устал. Я Мухожук». А на рассвете в некоторых дворах нашли странные следы — глубокие царапины на асфальте, ведущие к канализационным люкам.

В реальности Борис Ельцин никогда не произносил фразу «Я устал, я ухожу» в своём обращении 31 декабря 1999 года. Звукооператорами и видеомонтажёрами нашей Останкинской телебашни («Общесоюзная радиотелевизионная передающая станция им. 50-летия Октября») смонтирована другая речь и видеоряд, а в речи звучат другие слова.

Наутро страна проснулась с ощущением смутной тревоги. По телевизору крутили нашу отредактированную запись: Борис Николаевич, спокойный и сдержанный, произносит: «Я ухожу. Я сделал всё, что мог». Кадры выглядели безупречно, вот он, настоящий профессионализм — ни намёка на то, что произошло накануне.

Потому что мы вырезали роковую фразу, сгладили искажения лица, убрали странные тени, плясавшие за спиной президента. Наши монтажёры вычистили всё до последней секунды — даже лёгкую пульсацию света в кадре заменили ровным, привычным освещением. Но кое-что исправить все-же не удалось, некоторые это заметили.

Но, в наших архивах телестудии еще сохранилась исходная запись — та самая, с «Я устал. Я Мухожук». Её заперли в сейфе под семью печатями, а ключ спрятали в архиве Телевизионного Технического Центра Останкино ФГУП, по картотеке «Останкино. ФСБ», сейф № 1107.

С того вечера никто больше не видел Бориса Николаевича. Лишь в пустых бутылках, разбросанных по кабинету, ещё дрожали отблески новогодних огней...