Плотина

Плотина.

Часть первая.

Плотина поднималась из ущелья, точно клин, вбитый в горный хребет рукой, не знавшей сомнений. Двести пятьдесят метров бетона, вогнутого дугой навстречу напору воды, перегораживали русло реки Студёной между двумя отвесными скальными берегами. Серая, покрытая изморозью стена уходила вниз, в пропасть, где клубился морозный туман над нижним бьефом, и оттуда, снизу, плотина казалась чем-то нечеловеческим, чем-то, что не могло появиться в результате расчётов и чертежей, а скорее возникло само по себе, как возникают горы. Гребень тянулся на тысячу с лишним метров, и по нему проходила дорога, по которой сейчас двигался кортеж из трёх чёрных внедорожников и одного микроавтобуса с логотипом областного телеканала.

Губернатор Аркадий Петрович Горшенин вышел из машины первым, ещё до того, как охранник успел обежать капот и открыть дверцу. Ветер, тянувший вдоль гребня, тронул полы его тёмно-синего пальто, и Горшенин привычным жестом поправил шарф, кашемировый, графитового оттенка, повязанный ровно так, как повязывают шарфы люди, уверенные в том, что на них смотрят. На лацкане поблёскивал флажок-значок, и весь его облик, от аккуратно подстриженных висков до начищенных ботинок на толстой подошве, говорил о человеке, привыкшем занимать центр любой комнаты, любой площадки, любого кадра.

Он на секунду задержался, окинув взглядом панораму, и на лице его промелькнуло выражение собственника, оглядывающего владения. Горшенин любил такие моменты, когда выходишь из машины и первым делом видишь нечто монументальное, нечто, что можно присвоить хотя бы на уровне жеста, интонации, позы у парапета. Он расправил плечи, втянул живот и привычно тронул узел галстука под пальто, хотя галстук сидел безупречно. Он проверял его дважды по дороге.

Мэр Крутоярска Виктор Сергеевич Козлов выбрался из второй машины с выражением лица, которое он старательно удерживал между вежливой заинтересованностью и полным безразличием. Получалось не очень. Козлов прищурился на ветру, сунул руки в карманы куртки и посмотрел на часы. Половина второго. Ехать от города сюда пришлось сорок минут, и ещё столько же обратно, и в три у него совещание по уборке снега, которое нельзя отменить, потому что снег в Крутоярске не убирали третью неделю.

— Геннадий Фёдорович, ну что, встречайте высоких гостей, — произнёс Горшенин и протянул руку директору ГЭС, который уже стоял наготове у входа в административный корпус, приземистого здание из жёлтого кирпича на левом берегу, прямо у основания плотины.

Балашов, рослый, полноватый мужчина, пожал протянутую руку двумя ладонями, чуть наклонив голову. Его заместитель Семёнов стоял на полшага позади, держа в руках синюю папку с документами, и улыбался ровной, отрепетированной улыбкой.

— Аркадий Петрович, для нас большая честь. Всё готово, можем начать с машинного зала, а потом на смотровую, если пожелаете.

Горшенин окинул взглядом плотину, задрав голову. Отсюда, с площадки у административного корпуса, бетонная дуга нависала над ними, и он ощутил мимолётное, быстро подавленное неудобство от этой нависающей массы. Двести пятьдесят метров над уровнем реки. Выше, чем любой небоскрёб в Крутоярске. Тело плотины несло на себе следы многолетней эксплуатации. Потёки, серо-зелёные разводы на бетоне, едва заметные рыжие полосы в местах, где арматура подходила слишком близко к поверхности. Всё это виднелось лишь вблизи. Издалека же плотина выглядела монолитной, неколебимой.

— Грандиозно, — сказал Горшенин. — Всякий раз, когда приезжаю, поражаюсь. Это ведь, Геннадий Фёдорович, крупнейшая в стране?

Балашов широко, по-хозяйски улыбнулся. Ему нравилось, когда задавали этот вопрос. Он слышал его десятки раз, от журналистов, от делегаций, от школьных экскурсий, и каждый раз отвечал с одинаковым наслаждением, как отец, которого спрашивают, правда ли его сын получил золотую медаль.

— Не просто крупнейшая, Аркадий Петрович. Единственная в своём роде.

Он обвёл рукой дугу плотины, словно представляя её аудитории.

— Крупнейшая арочно-гравитационная плотина в России! Установленная мощность семь тысяч мегаватт. Десять гидроагрегатов. Водохранилище объёмом тридцать пять кубических километров. Мы обеспечиваем электроэнергией не только Крутоярск, но и ещё четыре соседних региона. Это, если хотите, энергетическое сердце всей восточной части страны.

Козлов, не вынимая рук из карманов, молча кивнул. Его внимание привлекла группа рабочих в оранжевых жилетах, которые возились с чем-то у подножия левобережного устоя. Один из них, заметив кортеж, выпрямился и смотрел в их сторону, не отводя глаз.

Второй рабочий, приземистый, в шапке, съехавшей на затылок, дёрнул первого за рукав.

— Олег, хватит пялиться. Что ты как проситель.

— А я и есть проситель, — ответил Кудрин, не отводя взгляда от кортежа. — Только мне не милостыню надо от барина, а чтобы эти люди посмотрели на четвёртый и пятый блок.

— Ну посмотрят. И что? Скажут, что всё в пределах допуска. Как всегда.

— Может, и скажут. Но тогда хотя бы на бумаге будет, что я предупреждал.

Приземистый покачал головой, натянул шапку обратно на лоб и вернулся к работе. Кудрин ещё постоял, щурясь на ветру, потом медленно полез в карман куртки и вытащил свёрнутый лист, испещрённый столбиками цифр. Провёл по нему пальцем, будто перечитывая в сотый раз. Сунул обратно.

Телевизионщики уже выгружали камеру и штатив. Журналистка Оксана Дроздова, молодая женщина с короткой стрижкой и красным от холода носом, проверяла микрофон, дыша на пальцы. Оператор Лёша, сутулый парень в вязаной шапке, натянутой до бровей, настраивал баланс белого, поворачиваясь к серому небу.

— Аркадий Петрович, мы сначала запишем интервью у плотины, а потом внутри? — спросила Оксана, подбежав.

Горшенин окинул её быстрым, оценивающим взглядом, каким политики смотрят на журналистов, определяя, свой человек или нет.

— Оксана, вас же Оксана зовут?

— Да, Аркадий Петрович.

— Оксаночка, милая, вы молодец, что выехали в такой холод. Патриотизм в журналистике — это редкость в наши дни.

Дроздова неуверенно улыбнулась, не поняв, комплимент это или ирония. Оператор Лёша за её спиной беззвучно хмыкнул в шарф.

— Давайте прямо здесь, на фоне.

Горшенин повернулся вполоборота, оценивая ракурс.

— Вот так хорошо видно? Чтобы масштаб чувствовался?

— Идеально.

Они встали у бетонного парапета. За спиной Горшенина плотина поднималась вверх, заполняя весь кадр, и от одного её вида можно было потерять чувство масштаба. Водосбросные отверстия, каждое размером с пятиэтажный дом, зияли тёмными прямоугольниками в верхней части сооружения, закрытые сейчас стальными затворами. Ниже, по телу плотины, спускались контрфорсы, рёбра жёсткости, уходящие вниз, к подошве, опирающейся на скальное ложе.

— Мы находимся у крупнейшей гидроэлектростанции России, Крутоярской ГЭС, — начала Оксана, держа микрофон у подбородка, чтобы он не закрывал рот. — Это сооружение, построенное в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, по сей день остаётся одним из главных объектов энергетической инфраструктуры страны. Сегодня станцию с рабочим визитом посещает губернатор Аркадий Петрович Горшенин. Аркадий Петрович, несколько слов для наших зрителей?

Горшенин чуть склонил голову, обозначая уважение к камере, и заговорил тем мягким, ровным тоном, которым говорят люди, привыкшие к интервью:

— Крутоярская ГЭС, без преувеличения, наша гордость. Это не просто электростанция. Это символ того, на что способна инженерная мысль, когда за ней стоит воля целого народа. Эта плотина обеспечивает теплом и светом миллионы людей. Я хочу лично поблагодарить коллектив станции за их ежедневный труд, который, может быть, не всегда заметен, но абсолютно незаменим.

Балашов, стоявший за кадром, одобрительно кивал. Семёнов рядом с ним перебирал листы в своей синей папке, не поднимая глаз.

— Геннадий Фёдорович, может, расскажете зрителям подробнее о значении станции? — развернула микрофон к директору Оксана.

Балашов шагнул в кадр, расправив плечи.

— С удовольствием. Крутоярская ГЭС вырабатывает около двадцати четырёх миллиардов киловатт-часов электроэнергии в год. Для сравнения, этого хватит, чтобы обеспечить электричеством город с населением в пять миллионов человек. Наша станция работает стабильно. Все десять гидроагрегатов в строю, плановые ремонты проводятся в соответствии с графиком. Безопасность, как вы понимаете, наш абсолютный приоритет.

Козлов, оставшийся в стороне от камеры, посмотрел на небо. Облака лежали низко, плотные, свинцовые, и из-за хребта, с севера, наползали ещё более тёмные. Ветер дул несильно, градуса два ниже нуля, и Козлов чувствовал холод через подошвы ботинок, не приспособленных для долгого стояния на бетоне. Синоптики обещали к завтрашнему дню усиление ветра и понижение температуры до минус пятнадцати. Это означало новые проблемы с трубами в Заречном районе, новые жалобы, новый разнос на планёрке.

— Виктор Сергеевич, идите к нам? — позвал Горшенин.

Козлов неохотно подошёл, натянув на лицо выражение заинтересованности.

— Пойдёмте внутрь, — предложил Балашов. — Покажу вам машинный зал. Зрелище, скажу вам, впечатляющее.

Они двинулись к входу в административно-производственный корпус, и охрана губернатора, трое крепких мужчин в одинаковых чёрных куртках, перестроилась, пропуская VIP-группу вперёд. Журналистка и оператор подхватили оборудование и засеменили следом.

У входа Козлов задержался. Он обернулся и увидел того самого рабочего в оранжевом жилете, который смотрел на кортеж. Мужчина лет сорока пяти, худощавый, с узким, остроскулым лицом, стоял метрах в тридцати и переминался с ноги на ногу, словно не решаясь подойти. В руке он сжимал свёрнутый лист бумаги.

Мэр отвернулся и вошёл внутрь.

***

Машинный зал гудел. Низкий, утробный гул десяти работающих турбин наполнял пространство, проникал в рёбра, в зубы, в подошвы ботинок. Зал уходил вперёд на сотни метров, и гидроагрегаты, каждый размером с двухэтажный дом, стояли в ряд, накрытые сверху кожухами из матово-голубой стали. Между ними сновали люди в синих спецовках и жёлтых касках, и их голоса тонули в этом ровном, всепоглощающем гуле. Пол, выложенный бетонными плитами, мелко вибрировал, и Горшенин чувствовал эту вибрацию всем телом, от ступней до макушки.

— Мощь, — произнёс он, оглядываясь. — Настоящая мощь.

— Каждый агрегат, Аркадий Петрович, по семьсот мегаватт, — повёл рукой Балашов, обводя зал. — Рабочее колесо весит триста пятьдесят тонн. Вода подаётся через напорные трубопроводы диаметром шесть с половиной метров. Давление на лопатки чудовищное, но конструкция выдерживает. Инженеры, которые это проектировали, знали, что делали.

Губернатор кивнул, повернулся к камере и вновь принял то выражение, которое можно увидеть на предвыборных плакатах.

— Оксана, снимайте. Вот это.

Он обвёл зал рукой.

— вот это и есть будущее нашей энергетики. Чистая энергия. Никаких выбросов. Река работает на людей. Мы планируем в ближайшие два года провести модернизацию систем управления, перевести станцию на полностью цифровое управление. Это позволит повысить эффективность ещё на восемь, а то и десять процентов.

Козлов слушал и незаметно потирал переносицу. Два года. Модернизация. Цифровое управление. Бюджетных денег на уборку снега в городе не хватало, а тут цифровое управление. Он поймал себя на мысли, что ему совершенно всё равно, сколько мегаватт вырабатывает каждый из этих гудящих монстров. Его волновала труба на углу Лесной и Советской, которая лопалась каждую зиму, и многоквартирный дом на Рабочей, четвёртый подъезд, где жильцы третий месяц жили без горячей воды, и дорога на Южном объезде, убитая ещё в прошлом году.

— Виктор Сергеевич, вас не впечатляет? — вдруг обернулся Горшенин, и в его голосе проскользнула лёгкая, почти незаметная насмешка.

— Впечатляет, Аркадий Петрович, — кивнул Козлов. — Очень.

Они прошли вдоль машинного зала до конца, где Балашов показал им пульт управления. Дежурная смена, четверо операторов, поднялась при виде начальства. Молодой диспетчер, высокий, светловолосый парень с острым кадыком, вытянулся у своего монитора, как солдат на смотре. Пожилая женщина за соседним пультом, оператор гидромеханического оборудования, смотрела на вошедших поверх очков с плохо скрываемым раздражением. Её рабочее место заслонили телом и камерой.

— Смена несёт вахту круглосуточно, — объяснял Балашов. — Контроль всех параметров в реальном времени. Уровень верхнего бьефа, давление в водоводах, температура обмоток, вибрация. Любое отклонение фиксируется системой и немедленно выводится на экран.

— Молодцы, ребята, — одобрительно кивнул дежурной смене губернатор. — Страна на вас держится.

Светловолосый диспетчер растерянно улыбнулся. Пожилая женщина молча села обратно.

Горшенин задержался у пульта, наклонился к монитору, на котором бежали графики.

— А это что за кривая? Вот эта, красная?

Балашов поспешно подошёл, заглянул через плечо.

— Это температура обмоток третьего генератора, Аркадий Петрович. Штатная величина.

— А почему она скачет?

Пожилая женщина за соседним пультом подняла глаза и негромко сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Это не температура обмоток. Это давление в водоводе второго агрегата. И она не скачет, а растёт. Уже третью неделю.

Балашов выпрямился. Улыбка на его лице не погасла, но окаменела.

— Нина Васильевна, давайте не будем перегружать гостей техническими деталями.

— Как скажете, Геннадий Фёдорович, — ровным голосом ответила женщина и вернулась к своему экрану.

Горшенин посмотрел на Балашова, потом на Нину Васильевну, потом снова на Балашова. Чуть нахмурился. Но момент прошёл. Губернатор уже двигался дальше, к следующему объекту осмотра, и Балашов двигался за ним, и Семёнов за Балашовым, и все они двигались, и никто не остановился, а давление в водоводе второго агрегата продолжало расти.

Они вышли из машинного зала через боковую дверь и оказались на технической галерее, проходившей внутри тела плотины. Узкий коридор, освещённый лампами дневного света, тянулся, казалось, в бесконечность. Стены здесь мокро блестели. Вода просачивалась сквозь бетон, собиралась в капли на потолке и с ритмичным шлёпаньем падала в жёлоб, проложенный вдоль стены. Воздух пах сыростью.

— Это нормально? — кивнул на мокрые стены мэр.

— Абсолютно, — улыбнулся Балашов. — Любая плотина такого масштаба фильтрует воду через тело. Это штатный процесс. Дренажная система собирает фильтрат и отводит в нижний бьеф. Всё под контролем.

Семёнов, шедший позади, промокнул лоб платком. В галерее стояла духота, странная для зимнего дня, и рубашка под его пиджаком прилипла к лопаткам.

Горшенин провёл пальцем по стене. На подушечке осталась влага и крупинки бетона.

— Солидно, — протянул он задумчиво.

Козлов шёл последним и всё оглядывался на мокрые стены. Капля упала ему за шиворот, крупная, ледяная, и он вздрогнул, потёр шею.

— Балашов, — позвал он негромко, так, чтобы Горшенин впереди не услышал. — А давно тут так мокро?

— Так мокро, как? — обернулся директор, замедлив шаг.

— Ну вот так. Что с потолка льёт.

— Виктор Сергеевич, это не льёт. Это фильтрация. Абсолютно нормальный процесс. Плотина живёт, дышит. Бетон, он ведь не монолит в бытовом смысле. Он пористый. Вода проходит через микрокапилляры, собирается в дренажные каналы и отводится. Всё по проекту.

— По проекту почти пятидесятилетней давности, — заметил Козлов.

Балашов промолчал. Только улыбка его чуть дрогнула, как пламя свечи от сквозняка, и тут же выровнялась.

Они поднялись лифтом на гребень. Здесь, наверху, ветер навалился сразу, рванул полы пальто, забрался под шарф. Горшенин поморщился, но виду не подал. Перед ними открывался вид, от которого перехватывало дыхание. С одной стороны плотины лежало водохранилище, огромное, серое, неподвижное, затянутое у берегов тонким ледком, уходящее к горизонту, где сливалось с таким же серым небом. С другой, внизу, в двухстах пятидесяти метрах, бурлила вода нижнего бьефа, пенилась у бетонного водобоя, и от неё поднимался пар, который ветер нёс вниз по ущелью, в сторону долины, в сторону города.

— Красота, — проговорил губернатор, и на секунду в его голосе послышалось нечто настоящее, непротокольное. — Красота какая.

Он стоял, опершись на парапет, и несколько секунд молчал. Ветер трепал шарф, бил по полам пальто, но Горшенин не замечал. Водохранилище внизу казалось бескрайним, тяжёлым, живым. Серая вода колыхалась, и у берегов тонкий ледок потрескивал на мелкой волне. На дальнем берегу, километрах в десяти, темнел лес, уже припорошенный снегом, и над лесом, в разрыве облаков, проглядывала полоса белёсого неба.

— Аркадий Петрович, осторожнее, ветер, — предупредил охранник.

Горшенин отмахнулся. Он вдруг повернулся к Балашову и спросил, тише, чем обычно, словно не для камеры:

— Геннадий Фёдорович, а вы когда-нибудь думаете о том, что будет, если она не выдержит? Вот это всё, вся эта вода?

Балашов рассмеялся. Уверенно, громко, как смеются люди, которых спрашивают, боятся ли они падения неба.

— Аркадий Петрович, я об этом не думаю по одной простой причине. Это невозможно. Плотина выдержит. Она простоит ещё сто лет.

Губернатор кивнул, помедлил и отошёл от парапета. На мгновение его взгляд задержался на водохранилище, и что-то промелькнуло в глубине его глаз, быстрое, тревожное. Но он тряхнул головой, вернул на лицо привычное выражение и зашагал к лифту.

Оксана записывала стендап, стараясь не щуриться на ветру.

— За моей спиной крупнейшая плотина России. Высота сооружения сопоставима с восьмидесятиэтажным небоскрёбом. Водохранилище, образованное плотиной, содержит тридцать пять кубических километров воды, что делает его одним из крупнейших искусственных водоёмов страны. Вода приводит в движение десять турбин, которые обеспечивают электричеством миллионы жителей… Козлов стоял у парапета и смотрел вниз. Голова чуть кружилась от высоты. Он различал крошечные фигурки рабочих у подножия, технику на площадке, ленту дороги, уходящей по ущелью к югу, к городу. Далеко внизу, на левом берегу, виднелся посёлок энергетиков, десяток пятиэтажек и одна девятиэтажка, котельная с дымящей трубой, школа, магазин. За посёлком ущелье расширялось, переходя в долину Студёной, и где-то там, за поворотом реки, за грядой холмов, лежал Крутоярск. Миллион двести тысяч человек. Его город.

— Геннадий Фёдорович, у вас тут посёлок прямо под плотиной, — заметил Козлов.

— Белокаменный. Четыре тысячи жителей. Наши работники и их семьи.

Козлов посмотрел на посёлок, на его крошечные крыши, на дым из котельной, который ветер сразу рвал в клочья и уносил по ущелью. Отсюда, с гребня, посёлок казался игрушечным. Спичечные коробки домов, ниточки улиц, точки автомобилей на стоянке у магазина. Школьный двор, огороженный забором из сетки-рабицы, с горкой и качелями. Детская площадка, пустая в рабочий час. Козлов представил, как выглядит этот посёлок изнутри, из окна квартиры на пятом этаже, откуда видна плотина, вся, целиком, нависающая над жизнью, над завтраком, над утренними сборами ребёнка в школу.

— Не страшно им тут жить? — спросил он, и в его голосе послышалось не сочувствие, а скорее недоумение, как у человека, который не понимает, зачем люди строят дома у подножия вулкана.

— А с чего бы им бояться? — пожал плечами Балашов. — Плотина надёжнее скалы. Многие из наших сотрудников родились здесь, выросли. Для них это дом.

— А если произойдёт что-то?

— Если произойдёт что-то, Виктор Сергеевич? — улыбнулся снисходительно Балашов. — Плотина рассчитана на нагрузки, которые природа не в состоянии создать. Запас прочности десятикратный. Землетрясение в девять баллов выдержит. Мы тут навечно.

Козлов кивнул и снова посмотрел на часы.

Группа спустилась вниз и направилась к машинам. На площадке перед административным корпусом Горшенин остановился для ещё одного комментария в камеру, и в этот момент к ним подошёл тот самый мужчина в оранжевом жилете. Он шагал торопливо, чуть нервно, и свёрнутый лист бумаги в его руке подрагивал.

— Аркадий Петрович, разрешите…

Семёнов среагировал мгновенно. Он шагнул наперерез, положив руку на грудь подошедшему, мягко, но непреклонно.

— Олег Ростиславович, не сейчас.

— Валерий Николаевич, мне нужно буквально минуту. Я подготовил данные по фильтрации на нижних горизонтах, и там… — Не сейчас, — повторил Семёнов, понизив голос. — Мы обсудим это на планёрке.

Олег Кудрин, инженер гидротехнической службы, посмотрел через плечо Семёнова на губернатора. Горшенин говорил что-то Оксане, улыбаясь, и ветер трепал его шарф. Кудрин перевёл взгляд на Балашова. Директор стоял рядом с губернатором и смеялся чему-то, откинув голову. Охранники у машин переговаривались, поглядывая на небо.

— Валерий Николаевич, — понизил голос до полушёпота Кудрин, — фильтрация за последний месяц выросла на сорок процентов. На сорок. На отметке сто двадцать открылась новая трещина. Дренаж на левобережном устое забит, я вчера проверял, вода не уходит. И два затвора на водосбросе заклинило ещё в октябре, и их так и не починили. Вы же знаете.

Семёнов взял Кудрина за локоть и отвёл на два шага в сторону.

— Олег, я всё знаю. Всё. Затворы включены в план ремонта на март. Трещину я видел. Она поверхностная, в пределах допуска. Фильтрация колеблется сезонно, ты сам прекрасно понимаешь.

— Она не колеблется, она растёт, — развернул лист Кудрин.

Таблица, исчерченная красными пометками, ряды цифр, подчёркнутые дважды.

— Вот, смотрите. Замеры за октябрь, ноябрь, декабрь. Линейный рост. Это не сезонные колебания, Валерий Николаевич. Это тенденция.

Семёнов скользнул глазами по цифрам. Его кадык дёрнулся.

— Олег, я не буду нести эту бумагу губернатору. И тебе не советую. Ты представляешь, что начнётся? Комиссия, проверки, простой станции. Балашов тебя уволит, и меня заодно. Подай служебную записку в установленном порядке. Через канцелярию. Рассмотрим в рабочем режиме.

— Через канцелярию, — повторил Кудрин. — Я подавал. Дважды. В октябре и в ноябре. Знаете, что мне ответили? «Принято к сведению». К сведению, Валерий Николаевич.

Семёнов выдержал паузу. Затем аккуратно снял руку с локтя Кудрина, одёрнул пиджак и посмотрел ему в глаза.

— Олег Ростиславович. Я тебя уважаю. Ты хороший инженер. Но если ты сейчас подойдёшь к губернатору с этой бумажкой, ты создашь проблему. Не плотине. Себе. Ты меня понимаешь?

Кудрин молчал. Ветер шевелил лист бумаги в его пальцах.

— Понимаю, — проговорил он наконец.

Кудрин опустил глаза на свёрнутый лист. Красные пометки, подчёркнутые дважды цифры, кривые на графике, которые он чертил от руки, по вечерам, сидя за кухонным столом, пока жена Лена гладила бельё и поглядывала на него с молчаливым беспокойством. Она не понимала, что именно его тревожит, но видела, как он бледнеет, возвращаясь с работы, как не может уснуть, как встаёт ночью и садится у окна, глядя в темноту, в сторону ущелья, где ничего не видно, только чёрный провал между двумя горными склонами.

— Олег, ну что опять? — спрашивала она.

— Ничего. Спи.

— Ты сам-то поспи хоть раз нормально.

Он не спал. Лежал и слушал ночную тишину, и в этой тишине ему чудился звук, далёкий, почти неуловимый, как будто что-то где-то скрипит, стонет, сдвигается на долю миллиметра. Это была не плотина. Это был он сам, его нервы, натянутые до звона.

А может, и плотина тоже.

Он не мог знать наверняка. В этом и была главная мука.

— Вот и хорошо. На планёрке в понедельник обсудим. Я лично возьму на контроль.

Семёнов развернулся и зашагал к машинам, где Горшенин уже прощался с Балашовым, крепко, по-мужски тряся ему руку.

— Спасибо, Геннадий Фёдорович. Молодцы. Так держать.

— Благодарим за визит, Аркадий Петрович. Всегда рады.

Козлов уже сидел в машине, откинув голову на подголовник, закрыв глаза. Двигатель работал, печка гнала тёплый воздух, и мэр думал о трубе на углу Лесной и Советской.

Водитель мэрского внедорожника, Миша, молодой крепкий парень с короткой стрижкой, обернулся к заднему сиденью.

— Виктор Сергеевич, может, радио включить?

— Нет, — не открывая глаз, ответил Козлов.

Помолчали. Миша барабанил пальцами по рулю.

— А правда, что плотина может прорваться?

Козлов открыл один глаз.

— С чего ты взял?

— Да так. Жена читала в интернете. Какой-то блогер писал, что плотина старая, что бетон разрушается, что если землетрясение или ещё что, то всё, привет.

— Блогеры много чего пишут, — закрыл глаз обратно мэр. — Не читай блогеров.

— Ну а если серьёзно?

— Если серьёзно, то мне сейчас нужно думать не о плотине, а о том, почему в Заречном районе снег не чищен вторую неделю и почему подрядчик Сивцов купил себе третий «Лексус», а на уборку у него, видите ли, денег нет. Вот об этом мне надо думать.

Миша кивнул и замолчал. Кортеж выехал с территории ГЭС на дорогу, идущую вдоль ущелья, и Козлов, не открывая глаз, чувствовал, как машина плавно берёт поворот за поворотом, спускаясь к долине. Он задремал, и ему снилась труба на углу Лесной и Советской, которая лопалась, и из неё хлестала вода, горячая, ржавая, и вода заливала перекрёсток, и люди бежали, а он стоял посередине и не знал, что делать.

Кортеж тронулся. Чёрные внедорожники один за другим проехали по гребню плотины, мимо парапетов, мимо фонарных столбов с ледяной коркой на плафонах, и свернули на дорогу, ведущую вниз, в долину, к городу.

Кудрин стоял на площадке и смотрел им вслед. Лист бумаги в его руке мялся на ветру. Потом он сложил его, сунул во внутренний карман куртки, повернулся и пошёл обратно к подножию левобережного устоя, где его ждала незаконченная работа.

Облака над ущельем темнели. А на проходной ГЭС, в маленькой будке с электрообогревателем, охранник Василий Ильич Тарасов записывал в журнал время отъезда губернаторского кортежа. Аккуратным, разборчивым почерком. Тарасов служил на проходной одиннадцатый год и вёл журнал с дотошностью архивариуса. Время прибытия, время убытия, номера машин, фамилии посетителей. Он закрыл журнал, задвинул его на полку и посмотрел в окно, на площадку.

Кудрин шёл обратно к левобережному устою. Шёл медленно, сунув руки в карманы, чуть сутулясь. На полпути остановился, обернулся и посмотрел вверх, на плотину. Стоял так с полминуты, запрокинув голову. Потом опустил взгляд и пошёл дальше.

Тарасов проводил его глазами. Включил чайник. За окном начал падать мелкий снег, сухой, колючий, похожий на соль.

***

К вечеру небо затянуло полностью. Горизонт исчез, и мир сузился до узкой полоски дороги, до жёлтого конуса фонарей, до ближайших деревьев, чьи голые ветви раскачивались всё сильнее.

Ветер пришёл около восьми вечера, сначала порывами, потом ровно, напористо, и температура начала падать. Столбик термометра на стене проходной Крутоярской ГЭС, электронный, в металлическом кожухе, показывал минус четыре в девять часов, минус семь в одиннадцать, минус двенадцать в час ночи. Ветер гнал позёмку вдоль гребня, выл в стальных конструкциях водосброса, бился о бетон, заворачивал ледяную крупу в спирали.

Ночная смена заступила в десять. Диспетчер Сергей Маслов, тридцати двух лет, спокойный, дотошный, из тех, кого коллеги называют «занудой» и при этом доверяют безоговорочно, расположился у своего пульта и начал обход параметров. Экраны мониторов мерцали зелёным. Уровень верхнего бьефа, пятьсот тридцать девять метров, нормальный подпорный уровень. Давление в водоводах, в допуске. Температура обмоток генераторов, норма. Вибрация рабочих колёс, допустимые пределы. Всё зелёное. Всё штатно.

Маслов налил себе чаю из термоса, обхватил кружку ладонями и посмотрел на часы. До конца смены оставалось восемь часов.

В диспетчерской стояла та особенная ночная тишина, которая бывает на объектах непрерывного цикла. Не настоящая тишина, потому что гул турбин не прекращался ни на секунду, а скорее привычная тишина, тишина рутины, когда все звуки знакомы и не требуют внимания. Мужчина знал каждый из этих звуков. Низкое, ровное гудение генераторов. Щелчки реле на пульте, ритмичные, как метроном. Далёкий посвист вентиляции. Позвякивание ложечки в кружке Нины Васильевны, которая размешивала сахар вот уже двадцать лет одним и тем же движением, круговым, четыре оборота по часовой стрелке.

Нина Васильевна сидела за резервным пультом, в своём привычном кресле, откинув голову, полуприкрыв глаза. Она не спала. Она дремала тем полусном, которым умеют дремать только опытные операторы ночных смен, когда тело отдыхает, а ухо продолжает ловить каждый нештатный звук, каждый щелчок, каждое отклонение в привычной симфонии работающей станции.

— Нина Васильевна, — позвал Маслов негромко.

— М-м?

— Вы помните наводнение в восемьдесят третьем? Когда водохранилище переполнилось и пришлось открывать водосбросы?

Женщина открыла глаза. Посмотрела на него поверх очков.

— Помню. Мне двадцать четыре года было. Я тогда только-только устроилась, после техникума. Три дня не спали. Балашов, тогда ещё не директор, бегал по галереям мокрый с ног до головы, матерился так, что стены краснели. Но плотина выдержала.

— А страшно было?

— Страшно? — помолчала женщина. — Нет, Серёжа. Страшно не было. Тревожно, да. Но страшно, это когда ты не понимаешь, что происходит. А мы понимали. Мы знали показания, знали запас прочности, знали, что делать. Страшно тем, кто внизу. Кто ничего не знает и ни на что не может повлиять.

Она снова прикрыла глаза. Маслов посмотрел на монитор. Всё зелёное. Всё штатно.

Пока ещё.

И вдруг на соседнем мониторе высветилось предупреждение. Жёлтая рамка, мигающая. Маслов поставил кружку, подвинулся к экрану. Датчик фильтрации на горизонте сто двадцать, левобережный устой. Показания выше верхней границы нормы на двенадцать процентов.

Маслов открыл журнал предыдущих смен. Перелистал записи. Этот датчик уже мигал жёлтым трое суток. Дневная смена отметила: «Повышенные показания фильтрации. Сезонные колебания. Принято к сведению». Подпись начальника смены.

Маслов задумчиво побарабанил пальцами по столу. Позвонил обходчику.

— Андрей, ты где?

Голос Журавлёва прорезался сквозь шум ветра в динамике:

— На галерее, отметка сто пятьдесят. Проверяю дренажные каналы, как ты просил.

— Что там?

Пауза. Маслов услышал, как Журавлёв шлёпает по воде.

— Серёга, тут мокро. Мокрее, чем обычно. На стыке четвёртого и пятого блоков вода прямо сочится. Не капает, а сочится. Жёлоб переполнен.

Маслов сжал губы. Посмотрел на монитор. Жёлтая рамка продолжала мигать.

— Ладно. Спустись на сто двадцать, проверь датчик фильтрации. Там тоже жёлтый.

— Понял.

Маслов сделал запись в журнале: «01: 47. Повышенная фильтрация на отметках 120 и 150. Обходчик направлен на проверку. Рекомендуется осмотр силами гидротехнической службы в утреннюю смену». Подумал, добавил: «Срочно».

Перечитал. Зачеркнул «Срочно». Написал: «Необходим осмотр в первоочередном порядке».

Положил ручку. Снова взял кружку. Чай остыл.

***

К трём часам ночи температура опустилась до минус семнадцати. Ветер усилился до двадцати метров в секунду и ревел в ущелье, как живое существо, огромное и злое. Тросы подъёмных кранов на площадке звенели, и этот звон, высокий, пронзительный, проникал даже сквозь толстые стены машинного зала.

Андрей Журавлёв поднялся из галерей, промокший, замёрзший, с красными от холодной воды руками. Зашёл в диспетчерскую, сел на стул у стены, стянул каску и провёл ладонью по мокрым волосам.

— На сто двадцатой хреново, — сказал он без предисловий.

Маслов обернулся.

— Насколько?

— Жёлоб затоплен. Вода на полу, сантиметров пять. Я прошёл до смотровой ниши, и там… Серёга, там бетон мокрый не снаружи. Он мокрый изнутри. Я приложил руку, и он тёплый. То есть вода идёт не с поверхности, она идёт из глубины тела.

Маслов молча смотрел на него.

— И на стыке четвёртого и пятого блоков трещина расширилась. Я замерял в прошлый раз, две недели назад, семь миллиметров. Сейчас одиннадцать. Четыре миллиметра за две недели, Серёга.

Маслов повернулся к пульту. Жёлтая рамка на мониторе сменилась оранжевой. Показания фильтрации выросли ещё на шесть процентов за последние два часа.

— Я звоню Балашову, — произнёс Маслов.

— Ночью? Он тебя убьёт.

— Пусть убивает.

Диспетчер набрал номер. Гудки шли долго. Наконец трубку подняли, и сонный, недовольный голос директора проскрипел:

— Да?

— Геннадий Фёдорович, это Маслов, диспетчер ночной смены. У нас аномальный рост фильтрации на левобережном устое. Горизонт сто двадцать, показания превышают норму на двадцать процентов и продолжают расти. Обходчик зафиксировал расширение трещины на стыке четвёртого и пятого блоков. Рекомендую вызвать аварийную бригаду гидротехников.

Тишина на том конце. Потом Балашов откашлялся.

— Маслов, ты понимаешь, который час?

— Да, Геннадий Фёдорович.

— Фильтрация на устое растёт каждую зиму. Это термический фактор, бетон реагирует на перепад. Кудрин мне весь мозг этим съел. Запиши в журнал, утром разберёмся.

— Геннадий Фёдорович, обходчик говорит, бетон мокрый изнутри. Вода идёт из глубины тела.

Пауза.

— Маслов, ты гидротехник?

— Нет, но… — Вот и не лезь. Запиши. Утром вызову Кудрина, пусть смотрит. Всё, спокойной ночи.

Связь оборвалась.

Маслов положил трубку и посмотрел на Журавлёва. Тот сидел, упёршись локтями в колени, и молча качал головой.

— Записывай, — произнёс Журавлёв.

— Записал. Что ещё я могу?

Журавлёв не ответил. Встал, надел каску и пошёл обратно в галерею. В дверях обернулся.

— Если что, я на сто двадцатой. Буду смотреть.

— Если что, — повторил Сергей.

Он остался один. Мониторы мерцали. Ветер выл. Плотина гудела, и сквозь привычный гул турбин пробивался ещё один звук, тонкий, едва уловимый, как пение натянутой струны. Маслов наклонил голову, прислушиваясь. Звук шёл снизу, из-под пола, из самого тела бетонной дуги, и в нём чудилось что-то новое, что-то, чего раньше не слышалось в ночных шумах станции.

Он снял телефонную трубку и позвонил на проходную.

— Василий Ильич, это Маслов. Кудрин не приехал ещё?

— Нет, Серёжа. Ждёшь его?

— Жду. Как появится, пусть сразу в диспетчерскую.

— Понял. Что у вас там? Я тут слышу что-то. Вибрация какая-то, даже в будке чувствуется.

Мужчина помолчал.

— Не знаю, Василий Ильич. Надеюсь, ничего. Но вы, на всякий случай, если что-то пойдёт не так, не ждите. Уходите на правый берег. Сразу.

Тарасов на том конце тоже помолчал.

— Серёжа, ты меня пугаешь.

— Я себя тоже пугаю. Хорошей ночи, Василий Ильич.

Маслов положил трубку.

Сергей откинулся в кресле и потёр лицо обеими ладонями. Щетина царапала пальцы. Он подумал о жене Свете, которая спала сейчас в их квартире на улице Чкалова, в Верхнем городе, на четвёртом этаже, и рядом с ней, на приставленной к кровати детской кроватке, спала Машенька, одиннадцать месяцев, и она, наверное, посапывала, как делала всегда, тихо, по-щенячьи, и Света лежала на боку, повернувшись к ней лицом, и одна рука свешивалась к кроватке, касаясь пальцами одеяльца. Мужчина видел эту картину так отчётливо, словно стоял рядом, и от этой ясности ему стало нехорошо, потому что ясность была неуместной, потому что ему нужно было думать не о жене и дочке, а о датчике, который горел оранжевым, и о бетоне, который мок изнутри.

Мужчина положил ладонь на стол. Столешница мелко вибрировала, и вибрация эта чуть изменилась, стала неровной, словно к ровному ритму турбин примешался ещё один ритм, сбивчивый, чужой.

Он посмотрел на монитор. Оранжевая рамка датчика фильтрации мигнула и сменилась красной.

***

В четыре часа двадцать три минуты Журавлёв вызвал его по рации. Голос обходчика звучал иначе. Не просто встревоженно. Голос дрожал.

— Маслов. Маслов, ответь.

— Слышу.

— Спускайся на сто двадцатую. Сейчас же.

— Что там?

— Приходи и увидишь.

Сергей передал пульт второму оператору, пожилой Нине Васильевне, которая дремала в кресле у резервного монитора, находясь на второй смене подряд, коротко объяснил ситуацию, и побежал. Лифт спускал его в чрево плотины, и с каждым десятком метров вниз звук менялся, нарастал, густел. Когда двери открылись на отметке сто двадцать, Маслов услышал воду. Не капель. Не сочение. Поток.

Галерея, которую он помнил сухой, с аккуратным жёлобом и редкими каплями на потолке, превратилась в ручей. Вода стояла по щиколотку, мутная, желтоватая, и двигалась, текла в сторону дренажных решёток, которые уже не справлялись. Лампы дневного света гудели, и в их мертвенном мерцании мокрый бетон стен блестел, как отполированный.

Журавлёв стоял в конце галереи, у смотровой ниши, и светил фонарём в стену. Луч выхватывал трещину. Она шла вертикально, от пола до потолка, раскрываясь книзу, и из неё, из этой чёрной щели в бетоне, била вода. Не сочилась, не капала. А именно била, с напором, веерообразной струёй, ударяясь в противоположную стену и рассыпаясь брызгами.

— Вот, — повёл фонарём Журавлёв. — Это полчаса назад открылось. Давление растёт. Слышишь?

Маслов слышал. Помимо шума воды, из глубины трещины доносился звук, похожий на скрежет. Бетон двигался. Что-то в гигантском теле плотины смещалось, перераспределялось, и эта трещина, шириной уже в два, а то и три сантиметра, расходилась на глазах.

— Уходим, — приказал Маслов.

— Что?

— Уходим. Наверх. Сейчас.

Они побежали к лифту, разбрызгивая воду. Сергей схватил рацию.

— Нина Васильевна! Нина Васильевна, ответьте!

Треск. Потом голос:

— Слушаю, Серёжа.

— Объявляйте аварийную тревогу. Немедленно. Разрушение тела плотины на левобережном устое, горизонт сто двадцать. Вызывайте все службы. И звоните в МЧС.

— Серёжа, ты уверен?

— Нина Васильевна, делайте!

Лифт поднял их на отметку двести, к машинному залу. Здесь гул турбин стоял привычный, ровный, и ничто, казалось, не говорило о беде. Но Маслов чувствовал ногами, как изменилась вибрация пола. Она стала ощутимо сильнее, и в неё вплёлся ритмичный толчок, будто кто-то внизу, в глубине, бил кувалдой по стене.

Сирена взвыла в четыре тридцать одну. Резкий, пронзительный звук заполнил машинный зал, коридоры, лестничные клетки. Рабочие ночной смены, те немногие, кто находился на станции, вскакивали, хватали куртки, каски.

Маслов вбежал в диспетчерскую. Нина Васильевна стояла у пульта, бледная, с трубкой в одной руке и чашкой в другой. Чашку она, кажется, не замечала.

— МЧС на линии, — сообщила она. — Что им говорить?

Маслов взял трубку.

— Это диспетчер Крутоярской ГЭС, Маслов. Аварийная ситуация. Активное разрушение тела плотины на левобережном устое. Прошу немедленно организовать оповещение и эвакуацию посёлка Белокаменный, а также населённых пунктов ниже по течению реки Студёной.

— Принято, — звучал на том конце линии голос, казалось, профессионально, бесцветно. — Уточните масштаб угрозы. Это частичное разрушение или… В этот момент пол ушёл из-под ног. Не качнулся. Не вздрогнул. Именно ушёл, как палуба корабля на волне, и Маслов рухнул на колени, успев схватиться за край стола. Нина Васильевна упала на стул. Чашка разлетелась о пол. Мониторы мигнули, погасли, вспыхнули снова. Все рамки на экранах горели красным.

Звук пришёл снизу. Не грохот, не взрыв. Стон. Чудовищный, утробный стон тысяч тонн бетона, который раскалывался, разламывался, раздвигался давлением, превышающим всё, для чего его создавали. Стон перешёл в рёв. Стены диспетчерской задрожали, и штукатурка посыпалась с потолка, свет замигал, и кто-то в коридоре закричал, и крик утонул в этом невообразимом, ни с чем не сравнимом звуке.

Маслов поднялся, цепляясь за стол. Посмотрел на монитор. Камера внешнего наблюдения, установленная на правом берегу, показывала плотину в инфракрасном режиме. В левой трети дуги, там, где начинался устой, зияла чернота. Огромный, неправильной формы пролом, и через него, в этой зернистой ночной картинке, валила вода. Не текла. Не лилась. Валила, как лавина, белая пена в чёрном проёме, и Маслов не мог оценить масштаб, потому что камера стояла слишком далеко, но он знал размеры каждого элемента плотины наизусть, и по ним он понял, что пролом в ширину занимает около пятидесяти метров.

— Господи, — прошептала Нина Васильевна.

Сергей смотрел, как вода рвётся через тело плотины, и от масштаба этого зрелища у него отнялись ноги.

Он привалился к стене и стоял так несколько секунд, не в силах оторвать взгляд от монитора. Картинка дрожала, камера тряслась на своём креплении, и зерно инфракрасного изображения плыло, размывалось, но главное было видно отчётливо. Плотина разрушалась. Не просто трещина, не просто пролом. Целый сегмент стены, от основания до гребня, отделялся от тела дуги и проседал, медленно, неотвратимо, как кусок глиняного берега, подмытого рекой. Бетон, казавшийся вечным, оказался всего лишь камнем, а камень, оказалось, умеет падать.

Нина Васильевна стояла рядом, вцепившись в спинку кресла. Её очки сползли на кончик носа. Губы беззвучно двигались, и Маслов понял, что она молится.

Тридцать пять кубических километров. Тридцать пять миллиардов кубических метров воды, запертых бетонной дугой высотой в двести пятьдесят метров, давили на пролом, расширяя его, выгрызая из краёв куски бетона, арматуру, скальную породу. На камере было видно, как правый край пролома осыпается, обрушивается вниз огромными глыбами, и через секунду пролом становится шире ещё на двадцать, тридцать, сорок метров.

Пол снова содрогнулся. Лампы погасли. В полной темноте, пронизанной лишь красным мерцанием аварийных светильников, Маслов услышал, как за стеной, в машинном зале, что-то сорвалось с креплений и упало с ужасающим грохотом.

— Уходим! — схватил он Нину Васильевну за руку. — Все уходим! Наверх, на правый берег!

Они бежали по коридору, спотыкаясь о куски штукатурки, перепрыгивая лужи, которые натекали непонятно откуда. Стены тряслись. Сирена продолжала выть, но её звук тонул в том непрекращающемся рёве, который шёл отовсюду, снизу, сверху, из стен. Навстречу выскочили двое рабочих в спецовках. Один с разбитым лбом, и кровь текла по его лицу, но он не замечал, и они все вместе побежали к аварийному выходу, ведущему на правый берег, и сзади, в утробе станции, гремело, стонало, выло, и пол ходил ходуном.

Маслов вспомнил о Журавлёве. Обходчик бежал позади, он видел его в коридоре, худую фигуру в каске, мелькающую в красном свете аварийных ламп. Живой. Бежит. Хорошо.

Они вырвались наружу через стальную дверь, распахнувшуюся от удара Масловского плеча, и ветер налетел на них, ледяной, колючий, полный снежной крупы. Темнота. Ночь. Минус двадцать, может, ниже, и холод мгновенно обжёг лёгкие, щёки, пальцы. Маслов побежал по дороге, ведущей вверх по правому берегу, и на бегу обернулся.

Он увидел плотину. Точнее, то, что от неё осталось. В ночной мгле, при свете аварийных прожекторов, которые ещё работали на правобережном устое, левая треть дуги отсутствовала. На её месте зияла пропасть, и из этой пропасти, с высоты двухсот метров, вниз обрушивалась вода. Стена воды. Масса воды. Количество воды, которое не вмещалось в сознание, потому что человеческий мозг не приспособлен воспринимать такие объёмы. Водохранилище, громадное внутреннее море, продавливало себя через пролом, и рёв этого потока перекрывал вой ветра, вой сирены, все звуки мира.

Маслов смотрел, как водяная стена обрушивается на площадку у подножия плотины, на административный корпус, на подстанцию, на дорогу, и всё это исчезает, поглощается, перестаёт существовать в считанные секунды. Пена взметнулась на немыслимую высоту. Брызги долетели до него, на расстоянии ста метров, на высоте пятидесяти метров над подножием, и ударили по лицу ледяным крошевом.

И тогда он подумал о Белокаменном. О четырёх тысячах человек, которые спят в своих квартирах, в посёлке в двух километрах ниже по течению. Он подумал о том, что позвонил в МЧС три минуты назад. О том, что три минуты, это ничто. Это даже не сирена. Это даже не пробуждение.

— Белокаменный, — произнёс он вслух.

Никто его не услышал. Ветер унёс слово и растворил в рёве воды.

Он вспомнил разговор на гребне, дневной, когда их всех согнали к прибытию высокого начальства. Голос Балашова, уверенный, снисходительный. «Плотина рассчитана на нагрузки, которые природа не в состоянии создать». Голос Козлова, безразличный, усталый. «А если произойдёт что-то?» И свой собственный голос, который молчал, потому что ему не полагалось говорить, потому что он был диспетчером, человеком за пультом, маленькой шестерёнкой в огромном механизме, и шестерёнки не спорят с директорами и губернаторами.

Теперь механизм сломался. И шестерёнка стояла на краю обрыва, на промёрзшей площадке, в мокрой рубашке, без куртки, и смотрела, как тридцать пять миллиардов кубометров воды вырываются на свободу.

***

Волна родилась у подножия плотины и понеслась по ущелью Студёной со скоростью курьерского поезда. Водохранилище, копившее силу десятилетиями, выдавливало себя через пролом, который продолжал расширяться, и объём потока рос с каждой секундой. В узком горном ущелье вода не могла разлиться вширь, и потому она росла вверх. Тридцать метров. Стена мутной, грохочущей, ревущей массы, несущей в себе куски бетона, обломки конструкций, камни, вырванные со дна деревья, всё это катилось по ущелью, сжатому скальными стенами, и от скорости на поверхности потока вздымался гребень из пены и ледяного крошева.

Посёлок Белокаменный проснулся от рёва. Не от сирены, которую так и не успели включить. От рёва воды, которая надвигалась с севера, из ущелья. Шум нарастал с такой скоростью, что люди, вскочившие в своих кроватях, не успевали понять, что происходит. Свет в окнах зажигался, кто-то кричал, кто-то выскочил на балкон в нательном белье и увидел в темноте, освещённой единственным фонарём у подъезда, как дорога внизу вспучивается, как асфальт трескается, и снизу, из-под земли, бьёт вода, и это не вода снизу, это вода оттуда, из ущелья, которая уже добралась, уже здесь.

Волна накрыла Белокаменный в четыре тридцать девять. Она вошла в посёлок с севера, по ущелью, и первым на её пути встал гараж кооператива «Восход», длинное кирпичное строение на шестьдесят боксов. Волна смяла его, как комкают газету, и понесла дальше, неся на себе обломки кирпича, искорёженные ворота, чей-то синий «Москвич», который поднялся на гребне и плыл, переворачиваясь, сверкая мокрым днищем.

Пятиэтажка на Молодёжной улице приняла удар следующей. Стена воды, высотой почти с само здание, ударила в торец дома, и окна первых двух этажей взорвались внутрь одновременно, как будто кто-то провёл невидимой рукой по фасаду, вдавив все стёкла разом. Тёмная бурлящая вода ворвалась в квартиры, в подъезды, в подвал, и дом вздрогнул, и что-то внутри него сломалось, панель перекрытия сдвинулась, и стена первого этажа, не выдержав бокового давления, пошла трещинами, и дом начал крениться, медленно, градус за градусом.

В квартире номер двенадцать, на третьем этаже, Мария Сергеевна Воронцова, учительница начальных классов, проснулась от грохота. Она лежала в темноте, и первая мысль была, что это землетрясение, потому что пол ходил ходуном и со стены упала полка с книгами. Она вскочила и босиком побежала к детской, где спали двое её детей, Даша, восемь лет, и Павлик, четыре года. Дверь детской заклинило, перекосило в раме, и Мария Сергеевна дёргала ручку, дёргала, и кричала их имена, и за дверью Даша кричала в ответ, «Мама! Мама!», и Павлик плакал, захлёбываясь.

Мария Сергеевна ударила плечом. Дверь не поддалась. Она ударила снова, и снова, и боль обожгла плечо, и дверь скрипнула, приоткрылась на ладонь, и в эту щель хлынула вода. Вода из детской, чёрная, холодная, по колено. Мария Сергеевна протиснулась в комнату и увидела, что окно разбито, и вода поступает снаружи, с улицы, поднимаясь уже до подоконника, и Даша стоит на кровати, прижимая к себе брата, и вода лижет матрас, и девочка смотрит на мать огромными, белыми от ужаса глазами.

Мария Сергеевна схватила обоих и потащила из комнаты, из квартиры, вверх по лестнице, на четвёртый этаж, на пятый.

Лестница была мокрой, скользкой, и они падали, и вновь поднимались, и Павлик визжал, и вода поднималась за ними по ступеням, ступенька за ступенькой. На площадке пятого этажа уже стояли люди, десять человек, пятнадцать, в трусах и халатах, мокрые, трясущиеся. Кто-то ломал дверь на чердак, потому что вода поднималась, поднималась, поднималась. А потом дом окончательно обрушился, похоронив всех присутствующих разом.

Девятиэтажку на Энергетиков волна сломала не сразу. Дом выдержал первый удар, массивный, железобетонный, построенный на свайном фундаменте. Но вода поднялась до четвёртого этажа, залила окна, квартиры, и люди на нижних этажах, те, кто не успел подняться, оказались в ловушке. Вода заливала комнаты, коридоры, заполняла пространство от пола до потолка, и в этой воде, в абсолютной темноте, плавали стулья, подушки, детские игрушки, и люди, которые ещё минуту назад мирно спали в своих кроватях.

Старик Григорий Захарович Мельников, восьмидесяти одного года, ветеран труда, жил на втором этаже, один, после смерти жены три года назад. У него болели ноги, и он ходил с палочкой, и по лестнице поднимался, держась за перила, шаг за шагом. Когда вода пришла, он встал с кровати и пошёл к двери. Вода уже была по колено, палочка выскользнула из руки, и он упал, и вода накрыла его, и он не встал.

Григория Захаровича протащило по полу и с силой швырнуло головой о стену, раз, другой, а после выбросило вместе с потоком воды из окна. К тому времени, как волна подхватила его, старик был мёртв, как и остальные жители девятиэтажного дома.

Школу залило целиком. Одноэтажное здание из силикатного кирпича, с палисадником и флагштоком у входа, исчезло под водой, как камень, брошенный в реку. Детская площадка во дворе, горка, качели, песочница, скрылись, и течение несло над ними мутную воду, и в воде кружились обломки заборов, куски шифера, чья-то одежда, розовая, детская, надутая пузырём.

***

Ниже по течению, за посёлком энергетиков, ущелье начинало расширяться. Река Студёная выходила из горной теснины в долину, широкую, пологую, окаймлённую холмами, и здесь волна растеклась, потеряв часть высоты, но набрав невообразимую ширину. Поток захватил пойму, залил поля, виноградники и дачные участки, замёрзшие, пустые в зимнюю ночь, и двинулся дальше, к югу, к городу, оставляя за собой хаос из грязи, льда и обломков.

Деревня Сосновка, триста двадцать жителей, стояла на берегу Студёной в четырнадцати километрах ниже плотины. Деревянные дома, заборы из горбыля, скотные дворы, церковь с голубым куполом. Здесь о плотине вспоминали редко. Она существовала где-то там, наверху, в горах, далёкая и абстрактная, как спутник на орбите.

Николай Петрович Жигалов, семидесяти трёх лет, встал по привычке в пять. Пошёл в хлев, задать сена корове Зорьке. Включил свет, лампочку на шнуре, жёлтую, тусклую. Зорька мотнула головой и замычала, и Жигалов заметил, что корова беспокоится, переступает ногами, и коза Маня тоже прядёт ушами и рвётся с привязи. Он подумал, что это из-за ветра. Ветер на дворе стоял отчаянный.

Потом он услышал гул. Низкий, нарастающий, словно где-то вдалеке ехала колонна тяжёлых грузовиков. Жигалов вышел из хлева, прислушался. Гул рос. Земля под валенками завибрировала. Зорька замычала протяжно, отчаянно.

Жигалов не увидел волну. Увидеть её в темноте, при ветре, несущем снежную крупу, не мог никто. Он почувствовал, как ноги обдало холодом, посмотрел вниз и в неверном свете, падавшем из хлева, различил воду. Вода текла по двору. Сначала по щиколотку, потом по колено, и она поднималась с немыслимой скоростью, и Жигалов развернулся к дому, но его уже сбило с ног, повалило, протащило по земле, обдирая до кости плоть, и последнее, что он видел, это как хлев, деревянный, на каменном фундаменте, который строил ещё его отец, складывается, как карточный домик, и Зорька, и Маня, и всё, что составляло его жизнь, уносится чёрной водой в чёрную ночь.

Соседка Жигалова, Валентина Павловна, шестидесяти лет, тоже проснулась от гула. Она подошла к окну и увидела, что улица внизу блестит, мокро блестит, хотя дождя не было и быть не могло, минус семнадцать на дворе. Она нажала выключатель уличного фонаря, который стоял на столбе у её калитки, самодельный, на длинном шнуре. Фонарь зажёгся и осветил двор, и Валентина Павловна увидела, как из-за угла соседского дома, из переулка, лезет вода. Именно лезет, как живое существо, перекатываясь через бордюр, заполняя канаву, поднимаясь по ступенькам крыльца.

— Господи, — прошептала она.

Она бросилась к телефону, стационарному, висевшему на стене в коридоре, и набрала номер сына Андрея, который жил на другом конце деревни, ближе к реке.

Гудки не шли. Линия молчала.

Потом женщина обернулась, и в этот момент стёкла в доме вылетели, ослепив её осколками. Её с силой швырнуло о стену, ломая кости, позвоночник, раскалывая череп. Смерть наступила мгновенно.

Фельдшер Анна Ивановна Козырева, сорока двух лет, работавшая в медпункте на полставки, потому что вторая половина ставки не финансировалась, ночевала в ту ночь не у себя дома, а у подруги, на верхнем конце деревни, и это спасло ей жизнь. Она выбежала на крыльцо, услышав рёв, и увидела, как нижняя часть деревни, та, что ближе к реке, перестаёт существовать. Не рушится, не горит, не разлетается на куски, а просто исчезает, поглощённая чёрной, движущейся массой. Она стояла и смотрела, и рот её был открыт, но из горла не вылетало ни звука.

Сосновку смыло за сорок секунд. Церковь с голубым куполом простояла на девять секунд дольше, и лишь потому что её каменные стены выдержали первый удар, но потом вода перехлестнула крышу, купол накренился и рухнул, и течение подхватило его, голубой, жестяной, нелепый посреди этого месива, и понесло вниз по долине.

***

Федеральная трасса М-47 пересекала долину Студёной в двадцати двух километрах ниже плотины. Мост через реку, железобетонный, четырёхполосный, строили в две тысячи девятом, к юбилею города, и он считался одним из самых современных в регионе. По мосту в этот час, в предрассветной темноте, двигался поток транспорта, негустой, но непрерывный.

Ринат Урусов вёл фуру со стороны оптовой базы. Двадцатитонный рефрижератор, загруженный молочной продукцией для сети супермаркетов «Привет», должен прибыть к шести утра, до открытия. Ринат ехал этим маршрутом трижды в неделю и знал каждый поворот, каждую выбоину, каждый знак. Радио играло тихо, какая-то утренняя станция, песни вперемешку с новостями. Кофе в подстаканнике давно опустел.

Ринат зевнул и посмотрел на мост. До него оставалось около километра. Фары выхватывали из темноты полосу асфальта, обочину, присыпанную снегом, и дальше, за обочиной, пустоту, долину, которую он никогда не замечал, потому что ездил здесь на автопилоте, думая о жене, о дочке, о кредите за квартиру.

Потом он увидел, что мост двигается.

Ринат моргнул. Протёр глаза. Нет, мост стоял на месте. Двигалось под мостом. Река, которая обычно текла где-то далеко внизу, между бетонных опор, теперь поднялась, заполнила собой всё пространство между берегами, и она двигалась не так, как текут реки, ровно и медленно, а рывками, бурунами, и поверхность её вздымалась и опадала, и в свете его фар он увидел, что вода лижет нижний край проезжей части моста.

Урусов нажал на тормоз. Фура остановилась, колыхнувшись на рессорах. Он смотрел на мост и не мог понять, что видит. Вода переливалась через бордюр, потоками растекалась по асфальту, и машина, легковая, серебристый седан, которая ехала по мосту навстречу, затормозила, развернулась боком, и её понесло, поволокло вместе с потоком, к ограждению, и ограждение не выдержало, а потом машина исчезла за краем.

Ринат заорал. Не слова, а просто звук, крик ужаса, сдавленный, горловой. Он рванул рычаг передачи, включил заднюю, и в этот момент мост начал складываться. Левая опора, ближняя к нему, накренилась, бетон лопнул, и пролёт, стотонная железобетонная плита, медленно, почти величественно, просел в середине, разломился, и обе половины рухнули в воду, подняв два столба грязной пены.

Фура рванулась назад, развернувшись на довольно свободной площадке. Двигатель ревел, колёса скользили по обледенелому асфальту. Урусов вцепился в руль, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида, где в красных отблесках габаритов происходило нечто невообразимое. Вода перехлёстывала через остатки моста и разливалась по дороге, догоняя его, и он давил на газ, и фура набирала скорость, вода лизала задние колёса. Ринат читал молитву, единственную, которую помнил с детства, ту, которой научила его бабушка в деревне под Казанью.

Он выехал на подъём и остановился. Вода осталась внизу, заполнив ложбину перед мостом. Ринат выключил двигатель, положил лоб на руль и закрыл глаза. Его колотило так, что зубы стучали, и он не мог разжать пальцы, намертво вцепившиеся в обод.

***

Дмитрий Ковалёв ехал в Усть-Каменск по делам фирмы. Встреча с поставщиком в девять, и он выехал пораньше, чтобы не торопиться. Чёрный «Камри», тёплый салон, подогрев сидений, аудиокнига в колонках. Дмитрий слушал Ильфа и Петрова и посмеивался. На заднем сиденье лежал портфель с документами и пакет с бутербродами, которые жена Катя завернула в фольгу и сунула ему в руки на пороге, сонная, в халате, с отпечатком подушки на щеке.

Дорога шла вдоль Студёной, по левому берегу. Дмитрий видел реку редко. Деревья на обочине, даже голые, закрывали обзор. Но иногда, на поворотах, просвет открывался, и тогда можно было разглядеть тёмную полосу воды далеко внизу, под обрывом.

В пять тринадцать Дмитрий заметил, что вода изменилась. На очередном повороте, где дорога подходила к берегу ближе обычного, он увидел, что река вспухла. Именно так, вспухла, поднялась, и берег, который он помнил высоким, крутым, обрывистым, теперь едва возвышался над поверхностью. И поверхность эта двигалась. Быстро. С рваной, грязной пеной. И в этой пене что-то было. Брёвна, доски, какие-то тёмные предметы, которые Дмитрий не мог опознать на скорости.

Он сбросил газ. Притормозил. Опустил стекло, и в салон ворвался холод и звук. Гул. Низкий, утробный, тяжёлый гул, от которого закладывало уши и дребезжал пластик приборной панели. Мужчина выключил аудиокнигу. Гул нарастал.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. Позади, на дороге, никого. Посмотрел вперёд. Дорога уходила вниз, к мосту через приток Студёной, маленькому, двухполосному. Приток, обычно ручей по колено, сейчас разлился, залил пойму, и мост скрылся под водой. Проехать невозможно.

Дмитрий остановился. Включил аварийку. Вышел из машины. Ветер чуть не сорвал дверцу. Мороз вцепился в лицо, в уши, в пальцы. Он подошёл к обочине и посмотрел вниз, на реку.

То, что он увидел, не укладывалось ни в какие рамки. Студёная исчезла. На её месте теперь двигалось нечто, что напоминало реку только формально, как лесной пожар напоминает костёр. Стена мутной, коричнево-чёрной воды, перемешанной со льдом, землёй и обломками, заполнив всю долину от края до края. Поток нёс деревья, целиком, с корнями и кронами, и они вращались, как спички в водовороте. Среди деревьев мелькнул фрагмент крыши, деревянной, с обрывками рубероида. Потом что-то белое, округлое, и Дмитрий отвернулся, потому что понял, что это, и его желудок сжался.

Он бросился к машине. Развернулся, едва не слетев с дороги, и помчался назад, прочь от реки, вверх, на холмы. Спидометр показывал сто тридцать. Машину мотало на поворотах, колёса визжали на обледенелом асфальте, и мужчина больше не включал аудиокнигу. Он просто ехал, вцепившись в руль, и в зеркале заднего вида видел, как вода поднимается, заливая дорогу, по которой он только что проезжал.

***

Пассажирский поезд номер четыреста двенадцать, сообщением Новосибирск — Крутоярск, шёл по расписанию. Прибытие в шесть пятнадцать. Состав из шестнадцати вагонов, плацкартных и купейных, нёс в себе около восьмисот пассажиров, большинство из которых ещё спали. В купейных вагонах горели ночники, в плацкартных храпели на верхних полках, ворочались на нижних, кто-то шуршал пакетом с едой, кто-то тихо разговаривал в тамбуре, прижимая телефон к уху.

Машинист Григорий Антонович Полевой, сорок четыре года стажа, из них двадцать восемь за контроллером, вёл состав вдоль Студёной. Железнодорожная ветка здесь шла по правому берегу, на насыпи высотой три-четыре метра, и впереди, в семи километрах, находился железнодорожный мост через реку, за которым начинались пригороды Крутоярска. Полевой сделал глоток чая из подстаканника, поставил стакан в держатель и посмотрел вперёд, в темноту, которую рассекали лучи прожекторов локомотива.

Помощник машиниста, Игорь, молодой парень на втором году работы, сидел справа и листал что-то в телефоне.

— Григорий Антонович, а правда, что в этом месяце не будет повышение зарплаты?

— С чего ты взял?

— В интернете пишут. Какие-то блогеры.

— Блогеры пусть пишут. Не забивай голову.

Игорь кивнул и вернулся к телефону.

В пять восемнадцать Полевой заметил впереди, по правой стороне, огни. Не путевые, не сигнальные. Другие. Красные мигающие огни, много, хаотичные, и они двигались. Полевой наклонился к лобовому стеклу, щурясь. Это были машины. Автомобили на параллельной шоссейной дороге, и они ехали навстречу, в сторону от города, и их габаритные и аварийные огни мигали, множеством красных точек в темноте.

— Что за чёрт, — пробормотал Полевой.

Потом он посмотрел налево, на реку, и увидел.

Луна пробилась через разрыв в облаках на секунду, на две, и в её бледном свете мужчина заметил, что долина Студёной заполнена водой. Не рекой. Водой. Вся, целиком, от холма до холма, блестящая, чёрная, движущаяся поверхность, и на ней плавали предметы, различимые даже с такого расстояния, потому что они были огромными. Крыши домов. Перевёрнутые автомобили. Деревья. И эта вода поднималась.

Полевой схватил тормозную рукоять и рванул на себя. Экстренное торможение. Скрежет, искры из-под колёс. Состав дёрнулся, и в вагонах посыпались вещи с полок, и люди проснулись, вскрикнули, а проводницы схватились за поручни.

— Игорь, связь с диспетчером! Немедленно!

Помощник бросил телефон и схватил рацию. Пальцы тряслись, он промахнулся мимо кнопки, нажал со второй попытки.

— Диспетчер! Диспетчер, это четыреста двенадцатый! Аварийная ситуация!

Состав замедлялся, но инерция тысячи тонн металла, нагруженного людьми, не позволяла остановиться быстро. Скорость семьдесят, шестьдесят, пятьдесят. Полевой смотрел вперёд, туда, где в свете прожекторов показался железнодорожный мост. Мост стоял. Но вода уже касалась его нижнего края. Ещё минута, может, две, и она перехлестнёт полотно.

— Назад! — крикнул Полевой. — Назад, мать его!

Но поезд не мог ехать назад. Не так. Не с этой скоростью, не с этим весом, не на этом расстоянии. Состав замедлялся, скрежетал, и вагоны набегали друг на друга, толкались, раскачивались, и в плацкартном вагоне номер семь пожилая женщина с верхней полки упала вниз и закричала, сломав руку. Молодой мужчина с нижней полки напротив вскочил и подхватил её, и они оба смотрели в окно, в темноту, и видели воду.

Вода поднималась по насыпи. Сначала она подтопила балласт, щебень, шпалы. Потом коснулась рельсов. Потом накрыла их. Состав остановился в четырёхстах метрах от моста. Под колёсами плескалась вода, и она продолжала подниматься, сантиметр за сантиметром, неумолимо, и днища вагонов заскрипели, когда поток надавил на них снизу, пытаясь приподнять.

В плацкартном вагоне номер три, ближнем к локомотиву, вода вошла через щели в полу. Сначала тонкими струйками, потом толще, напористее, и пассажиры вскакивали с нижних полок, мокрые по пояс, ошалевшие ото сна и страха. Крики. Вопли. Кто-то карабкался на верхнюю полку, кто-то бежал в тамбур, и в тамбуре стояла вода по колено, ледяная, тёмная, пахнущая землёй и чем-то, химическим, маслянистым.

Полевой нажал кнопку громкой связи.

— Внимание, пассажиры. Говорит машинист. Оставайтесь на местах. Поднимайтесь на верхние полки. Не выходите из вагонов. Повторяю, не выходите из вагонов.

Его голос, усиленный динамиками, прозвучал в каждом вагоне, и от этого голоса, спокойного, ровного, людям стало чуть легче, хотя вода продолжала подниматься, и кто-то уже плакал, и ребёнок кричал в купейном вагоне, а мать прижимала его к себе, сидя на верхней полке, прижавшись спиной к стене.

В плацкартном вагоне номер девять ехала семья Козыревых. Мать, Ирина, отец, Павел, и дочка Арина, шесть лет. Они возвращались из Новосибирска, от бабушки. Арина спала на нижней полке, обняв плюшевого зайца, и когда состав затормозил, она не сразу проснулась. А проснулась, когда вода хлынула в вагон. Холодная вода, по щиколотку, по колено. Арина закричала, и Ирина, слетев сверху, чудом не поломав себе ничего, подхватила её и подняла над головой. Павел вцепился в поручень верхней полки и подтягивался, пытаясь залезть. Ноги его стояли уже по пояс в воде, а вода была такая холодная, что ноги горели, именно горели, а не мёрзли, и он подтянулся, забрался наверх, схватил Арину, посадил рядом, потом протянул руку Ирине.

— Давай! Руку давай!

Жена стояла по грудь в воде. Вагон качнуло. Она потеряла равновесие, ушла с головой, вынырнула, хватая воздух. Павел перегнулся с полки, схватил её за запястье, потянул. Мышцы рук горели, хватка скользила по мокрой коже.

— Держу! Держу тебя!

Он вытащил её. Ирина перевалилась на полку, кашляя, выплёвывая воду. Арина сидела, прижав зайца к груди, и не кричала, и не плакала. Она смотрела на воду, которая плескалась внизу, в полуметре от полки, мутная, коричневая, с плавающими в ней чемоданами и ботинками, и глаза её были пустые, как у человека, который видит что-то, для чего у него нет слов.

Вода остановилась на уровне окон первого яруса. Поток обтекал состав, тянул его, раскачивал, и вагоны скрипели, и сцепки стонали, но держали. Локомотив, тяжёлый, стотонный, якорил состав на рельсах, и насыпь, хоть и подтопленная, сохраняла достаточно прочности, чтобы удержать поезд.

Но не все вагоны удержались. Хвостовой вагон, номер шестнадцать, стоял на повороте, где насыпь понижалась. Вода здесь поднялась выше, до середины окон, и поток, ударяя в борт под углом, давил, давил, давил, и в какой-то момент вагон дрогнул, накренился и медленно, нехотя, сполз с рельсов. Сцепка с пятнадцатым вагоном лопнула с металлическим визгом. Шестнадцатый лёг на бок и поплыл.

Внутри находились двадцать восемь пассажиров. Плацкартный вагон, боковые и основные полки, перегородки, столики, бельё. Когда вагон опрокинулся, всё смешалось, люди, матрасы, чемоданы, вода. Тёмная, ледяная вода хлынула через разбитые окна, и те, кто спали на нижних полках, оказались под водой мгновенно, и некоторые из них так и не проснулись.

Проводница вагона, Зинаида Михайловна, пятидесяти одного года, крупная, сильная женщина с громким голосом и железными нервами, за секунду до опрокидывания стояла в купе проводника и разливала чай. Чайник вылетел из её рук и ударился о стену. Зинаида Михайловна упала на потолок, который стал полом, и мир перевернулся, и в перевёрнутом мире не было ни верха, ни низа, только темнота, холод и вода.

Она нащупала дверь. Нащупала ручку. Дёрнула. Дверь заклинило. Вода поднималась. Проводница упёрлась ногой в стену и рванула ручку двумя руками, с рычанием, с хрипом, и дверь поддалась, и она выбралась в коридор, который тоже перевернулся, и в этом коридоре было по пояс воды, и в воде барахтались люди, и кто-то звал на помощь, а кто-то уже не звал.

Женщину потоком вымыла из коридора через окно и затянуло под вагон. Она умерла мгновенно, раздавленная тоннами железа.

Олеся, двадцати шести лет, студентка-заочница, ехала к родителям на выходные. Она спала на верхней боковой полке и проснулась от удара, когда вагон накренился. Её бросило на перегородку, потом на потолок, который стал стеной, и она оказалась в воздушном кармане, между перевёрнутым полом и поверхностью воды, заполнившей вагон наполовину. Темнота. Холод. Вода по грудь. Олеся кричала, и её крик отражался от металлических стен, и где-то рядом, в темноте, кричал ещё кто-то, мужчина, и его крик перешёл в бульканье, и затих.

Девушка нащупала в темноте трубу поручня и вцепилась в неё. Вода поднималась медленно, по сантиметру, по два. Холод проникал в тело, сначала ступни онемели, потом голени, колени. Она стучала зубами и звала на помощь, и никто не приходил.

***

Железнодорожный мост не выдержал давления в пять двадцать семь. Центральная опора, подмытая потоком, рухнула, и два пролёта обрушились в воду. Полевой видел это из кабины локомотива, видел, как стальные фермы, освещённые его прожекторами, складываются, как проволочные, и исчезают в бурлящей черноте.

— Господи, — прошептал Игорь. — Господи Боже.

Полевой молчал. Он смотрел на разрушенный мост, на воду, которая заливала долину от горизонта до горизонта, и думал о том, что за мостом, за этим разрушенным мостом, лежат пригороды Крутоярска. Заречный район. Пойменная улица. Набережная. Нижний город. Сотни тысяч людей, которые ещё спят, которые не знают, что по долине Студёной, по их реке, катится стена воды высотой в десятиэтажный дом.

Игорь рядом всхлипывал от страха. Слёзы текли по его лицу, и он не вытирал их, и смотрел в одну точку, на то место, где минуту назад стоял мост, и где теперь была только вода, быстрая, тяжёлая, несущая на себе обломки ферм и кусок рельсового пути, скрученный, как проволока.

— Григорий Антонович, — выдавил он, — что нам делать?

Полевой не ответил. Он вновь взял рацию.

— Диспетчер. Диспетчер, приём. Это четыреста двенадцатый. Мы стоим на перегоне, подтоплены, потерян хвостовой вагон. Мост разрушен. Прошу помощь. Прошу вертолёты. У нас люди в воде.

Рация молчала. Он повторил. И ещё раз. На четвёртый раз в эфире зашелестело, и женский голос, тонкий, испуганный, ответил:

— Четыреста двенадцатый, принято. Мы… мы тоже… у нас тут тоже… Связь не работает, полстанции обесточено. Мы передаём информацию, ждите.

«Ждите».

Полевой положил рацию. Посмотрел на часы. Пять тридцать две. До рассвета ещё далеко. Холод. Темнота. Вода. И восемьсот человек в шестнадцати вагонах, стоящих посреди этого ледяного моря.

Нет, поправил он себя. В пятнадцати. Шестнадцатый вагон плыл где-то в темноте, перевёрнутый, и внутри него были люди, двадцать восемь человек, и Полевой не мог ничего сделать, ничего, ровным счётом ничего, и от этого бессилия что-то внутри него, что-то, что держалось все эти годы, все двадцать восемь лет за контроллером, вдруг сломалось, тихо, без звука, как ломается стрелка компаса, после чего прибор продолжает работать, но уже ничего не показывает.

Ветер бил в стёкла кабины. Мороз стоял ниже двадцати. Вода вокруг состава уже начинала затягиваться ледяной коркой.

За горизонтом, на юге, мерцали огни Крутоярска. Город миллионник, раскинувшийся на холмах и в низинах, на обоих берегах Студёной, ещё жил обычной ночной жизнью. Светились окна больниц, дежурных аптек, круглосуточных магазинов. По улицам ехали редкие машины. В пекарнях месили тесто для утренних булок. На хлебозаводе в Заречном районе сменщица Тамара вышла покурить на крыльцо и посмотрела на небо. Ветер гнал по улице позёмку.

Город не знал. Вода шла.

***

Между Крутоярском и местом прорыва лежали ещё четыре деревни, два автомобильных моста и одна железнодорожная станция. Волна, растёкшаяся по долине, потерявшая свою первоначальную тридцатиметровую высоту, всё ещё несла в себе миллионы тонн воды, движущейся со скоростью двадцать-тридцать километров в час, и эта масса, даже ослабленная, сметала всё на своём пути.

Автомобильный мост на объездной дороге, бетонный, трёхпролётный, продержался одиннадцать минут. Его опоры, подмытые потоком, накренились, и мост лёг в воду, как срубленное дерево. По мосту в этот момент ехал рейсовый автобус, ночной, полупустой, семеро пассажиров и водитель. Мост обрушился под задними колёсами, автобус повис на переднем мосту, балансируя на краю уцелевшего пролёта, и висел так восемь секунд, раскачиваясь, прежде чем соскользнул вниз. Пассажиры ушли под воду вместе с автобусом.

Деревню Малые Ключи, девяносто шесть дворов, волна обошла по правому флангу, затопив лишь нижнюю улицу. Восемь домов ушли под воду, двадцать три человека погибли, среди них четверо детей. Деревню Верхние Мхи снесло целиком, вместе с фермой, зернохранилищем и новым фельдшерским пунктом, открытым в прошлом году. Деревню Покровку затопило частично. Вода поднялась до второго этажа в нижней части села, и люди, те, кто успел проснуться и понять, карабкались на крыши, на деревья, на всё, что возвышалось над поверхностью, и цеплялись за мёрзлое железо, за ветки, за водосточные трубы, и ветер, ледяной, минус двадцать с ветром, выдувал из них тепло, и пальцы немели, и хватка слабела.

***

Вода приближалась к Крутоярску. До городской черты оставалось менее десяти километров. Передний край потока, растянувшийся по долине на ширину в четыре километра, двигался медленнее, чем в ущелье, но неостановимо, заливая поля, дачные посёлки, промышленную зону на южной окраине. Высота волны на подходе к городу составляла от двенадцати метров в центре долины до двадцати пяти-тридцати у правого берега, где рельеф сужал поток.

Заречный район Крутоярска лежал в низине, на левом берегу Студёной, на пойменных террасах. Панельные девятиэтажки, хрущёвки, частный сектор, школы, детские сады, поликлиника, три супермаркета, рынок. Сто восемьдесят тысяч жителей. Район строился в шестидесятых, когда о прорыве плотины не думал никто, и стоял на самой низкой отметке города, на пять-шесть метров выше обычного уровня реки.

На противоположном берегу, на холмах, лежал Верхний город, центральные улицы, административные здания, университет, театр. Холмы поднимались на сорок-шестьдесят метров над поймой, и вода туда не дойдёт. Но Заречный, Пойменная улица, Набережная, промзона, железнодорожный вокзал, расположенный в низине у реки, всё это лежало на пути потока.

Город спал. Сирены молчали. Система оповещения о чрезвычайных ситуациях, установленная в две тысячи пятнадцатом году на средства федерального бюджета, ни разу не проходила реальных испытаний. Дежурный оператор МЧС, получивший звонок Маслова сорок минут назад, связался с региональным центром, а региональный центр запросил подтверждение у руководства ГЭС.

Дежурный, лейтенант Юрий Кравченко, двадцати шести лет, сидел за пультом в районном управлении МЧС и чувствовал, как потеет ладонь, сжимающая телефонную трубку. Он позвонил начальнику управления, полковнику Дергачёву, и тот, голосом человека, разбуженного посреди ночи и не верящего в серьёзность происходящего, сказал:

— Кравченко, не гони панику. Запроси подтверждение у руководства станции. Без подтверждения я не имею права объявлять эвакуацию. Ты понимаешь, что произойдёт, если мы поднимем город ни за что?

— Товарищ полковник, диспетчер станции сообщил о разрушении тела плотины. Это не учебная тревога.

— Ты лично видел разрушение?

— Нет, но…

— Вот. Запроси подтверждение. Действуй по регламенту.

Кравченко набрал номер Балашова. Гудки. Нет ответа. Набрал номер приёмной ГЭС. Нет ответа. Набрал номер дежурного Ростехнадзора. Автоответчик. Набрал номер пожарной части в Белокаменном. Гудки. Длинные, пустые. Никто не брал трубку, потому что пожарная часть в Белокаменном уже была под водой.

Кравченко положил трубку, вытер ладонь о штанину и посмотрел на настенные часы. Четыре сорок пять. Он сидел один в пустом зале, среди молчащих мониторов и мигающих индикаторов, и не знал, что делать. Регламент говорил, «запроси подтверждение». Здравый смысл говорил, «включай сирену, пока не поздно». Карьера говорила, «если ты ошибёшься, тебя уволят, и ещё засудят за панику». Совесть молчала, потому что совесть молчит, когда нужно принимать решения, которые превышают полномочия лейтенанта с зарплатой в тридцать две тысячи рублей.

Через двадцать минут, когда вода дошла до окраин Крутоярска, сирену включил его сменщик, который приехал на утреннюю смену и, войдя в здание, увидел через окно, как Заречный район превращается в озеро. Он нажал кнопку не задумываясь, просто нажал, рефлекторно, как нажимают на тормоз, увидев стену. Но было уже поздно.

Ветер выл над Крутоярском. Снежная крупа секла лица редких прохожих. На хлебозаводе в Заречном Тамара докурила, бросила окурок в урну и вернулась в цех.

Тесто поднималось в формах. Печи грели. Тамара надела колпак, подошла к конвейеру и начала выкладывать заготовки на противень. Руки работали привычно, быстро. Рядом стояла Люда, молодая, весёлая, с наушником в ухе, и что-то напевала.

— Тамар, а правда, что Петрович из второй смены развёлся? — спросила коллега, не прекращая работу.

— Правда.

— Надо же. А такой тихий был.

— Тихие и разводятся. Шумные ругаются и мирятся.

Люда хмыкнула. Тамара взяла следующую заготовку. За окном, в темноте, посвистывал ветер. Фонарь на столбе качался, и тень от него ходила по стене цеха, туда-сюда, мерно, как маятник.

В пять сорок семь Люда вынула наушник и прислушалась.

— Тамар, ты слышишь?

— Что?

— Гудит что-то.

Женщина прислушалась. Действительно, сквозь привычный шум конвейера и гул печей пробивался новый звук, низкий, тяжёлый, нарастающий. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Фонарь качался сильнее. По асфальту перед заводом текла вода. Тонким слоем, сантиметра три, но она текла, откуда-то справа, со стороны реки, и Тамара видела, как вода огибает бордюр, заливает газон, добирается до стены здания.

— Что за чёрт, — произнесла женщина.

Она открыла окно, и в цех ворвался холодный воздух и звук. Гул. Не просто гул, а рёв, далёкий ещё, но приближающийся, и в этом рёве было что-то первобытное, что-то такое, от чего волосы на загривке поднимались дыбом.

— Люда, выключай линию, — приказала Тамара. — Выключай и уходим.

— Куда?

— На крышу. Сейчас же. Бери девчонок и на крышу.

Люда смотрела на неё непонимающими глазами. Тамара схватила её за плечо, развернула к двери и толкнула.

— Беги!

Та побежала. Женщина бросила последний взгляд в окно. Вода на улице поднялась за эти полминуты с трёх сантиметров до двадцати. Она заливала ступени крыльца. И где-то вдалеке, за крышами домов, за деревьями, за поворотом улицы, в предрассветных сумерках, виднелось нечто тёмное, нечто движущееся, нечто огромное, и Тамара не сразу поняла, что это, а когда поняла, у неё подкосились ноги.

Стена воды, грязная, бурая, высотой с четырёхэтажный дом, катилась по улице, заполняя её от стены до стены, слизывая фонарные столбы, киоски, припаркованные машины, деревья. Она двигалась не быстро, а с убийственной неторопливостью, как движется каток по асфальту, и именно эта неторопливость, эта чудовищная, неумолимая поступь делала зрелище невыносимым.

Тамара отвернулась от окна и побежала к лестнице. На ходу она думала о сыне Костике, которому четырнадцать, который спит сейчас в их квартире на Пойменной улице, на шестом этаже, и у него будильник на семь, и он, наверное, сейчас лежит, закутавшись в одеяло, и ему снится что-нибудь хорошее, и он не знает, что по Пойменной улице идёт вода.

«Почему я его не поцеловала перед уходом. Почему?»

Шестой этаж. Шестой должен быть достаточно высоко. Должен быть.

Она бежала по лестнице вверх, и слёзы текли по её лицу, и она не замечала их, и внизу, за стенами хлебозавода, вода поднималась, заливая цех, конвейер, печи, тесто в формах, которое так и не стало хлебом.

До рассвета оставался час. Город просыпался. Радио в чьей-то кухне передавало прогноз погоды на сегодня, облачно, минус восемнадцать, ветер северо-западный, умеренный до сильного. В детском саду «Солнышко» на Набережной улице сторож Михалыч варил себе кашу на электрической плитке и ворчал на кота, который лез на стол. В родильном отделении городской больницы, расположенной, к счастью, на холме, в Верхнем городе, кричал новорождённый, и медсестра несла его к матери, и мать, измученная, счастливая, протягивала руки. В многоквартирном доме на Рабочей, четвёртый подъезд, том самом, где три месяца не было горячей воды, Пётр Ильич Савченко, пенсионер, инвалид второй группы, встал, чтобы принять таблетку от давления, и подошёл к окну, и увидел, что двор внизу блестит, покрытый водой, и вода прибывает, и в этой воде плывёт мусорный контейнер, зелёный, знакомый, от которого всегда пахло, и контейнер кружится в потоке, как юла, и Пётр Ильич стоял и смотрел, не понимая ещё, что видит, не зная ещё, что его жизнь, и жизнь всех, кого он знает, делится сейчас на до и после, и что после уже никогда не будет таким, как до.

Часть вторая

Вода вошла в Крутоярск в пять сорок одну. Сначала она пришла тихо. Заречный район, нижние кварталы, частный сектор у самого берега. Студёная вышла из русла без предупреждения, без грохота, без рёва, какой стоял в ущелье. Здесь, в широкой долине, поток растёкся и замедлился, и оттого первые минуты затопления выглядели почти мирно. Вода просто появилась. Потекла по асфальту улицы Пойменной, тонким слоем, как талый снег весной. Заполнила ямы и выбоины. Обогнула припаркованные автомобили. Залила дворы частных домов, где за заборами из профнастила стояли собачьи будки, поленницы, замёрзшие грядки. А потом она поднялась.

Собака, дворняга с рыжим пятном на морде, привязанная цепью к будке во дворе дома номер четырнадцать по улице Пойменной, залаяла первой. Хриплый, надрывный лай. Не на прохожего, не на кошку, а тот лай, которым собаки предупреждают о беде, когда не могут предупредить словами. Вода добралась до будки, затекла внутрь, и собака рванулась на цепи, захлёбываясь, визжа, карабкаясь лапами на крышу будки, и цепь не пускала, и вода поднималась, и лай перешёл в вой, а потом оборвался.

Её звали Жулька, и ей было семь лет. Хозяин, Степан Фролов, сорока двух лет, водитель автобуса, держал её во дворе, потому что жена не разрешала пускать в дом, и каждое утро, выходя на работу, Степан останавливался у будки, чесал Жульку за ухом и говорил: «Ну что, рыжая, охраняешь?» И Жулька колотила хвостом по земле и подставляла живот. Степан спал сейчас в доме, в десяти метрах от будки, и не слышал ни лая, ни визга, потому что окна закрыты, и ветер гудел. А вдобавок он выпил вечером две рюмки водки, и спал крепко, как спят работяги после тяжёлого дня. Мужчина так и не проснулся. Никогда.

В доме через дорогу, деревянном, одноэтажном, с голубыми наличниками, жили Анатолий и Вера Шестаковы, пенсионеры, обоим за семьдесят. Анатолий проснулся от того, что ноги намокли. Он спал на кровати у края, и одеяло свешивалось до пола, и подол одеяла уже плавал. Анатолий сел, свесил ноги и опустил ступни в воду. Ледяную. Чёрную. Ему по щиколотку. Он не понял. Протёр глаза, пошарил рукой по тумбочке, нащупал выключатель. Свет не зажёгся. Электричество вырубилось.

— Вера, — позвал он. — Вера, вставай.

Жена заворочалась.

— Что? Сколько времени?

— Вставай. Вода в доме.

— Какая вода? Что ты несёшь?

Она села, опустила ноги и вскрикнула. Тонко, по-девчоночьи, совсем не так, как кричат семидесятилетние женщины.

Анатолий встал. Вода уже по колено, и она прибывала. Он чувствовал, как поток мягко, но настойчиво давит ему в голени, толкает к стене. Пол под ногами, деревянный, крашеный, скользил. Из-под двери в сени хлестала вода, чёрная, с запахом речного ила и чего-то ещё, мазутного, химического.

— На стол, — приказал Анатолий. — Лезь на стол.

— Что происходит? Откуда вода?

— Не знаю. Давай лезь!

Вера, маленькая, сухонькая, в длинной ночной рубашке до самых пят, полезла на обеденный стол. Пальцы у неё совсем побелели, пока она цеплялась за край. Анатолий помог ей, подсадил, и как раз в этот миг стену повело.

Старый бревенчатый сруб, простоявший шестьдесят лет, вдруг застонал. Стена, что смотрела на реку, прогнулась внутрь, и между брёвнами разошлись глубокие щели. Оттуда сразу ударила вода тугими ледяными струями. Комната стала наполняться стремительно, и Анатолий уже стоял по пояс в этой чёрной ледяной жиже, держа жену за руку. А Вера плакала. Беззвучно. Только плечи мелко тряслись.

— Толя, — проговорила жена дрожащим голосом. — Толя, я ведь ноги не чувствую уже.

— Держись, мать. Держись за стол.

— Я держусь. Но вода холодная такая. Откуда она, Толя? Это что, труба лопнула?

— Не знаю. Может, труба. А может, река.

— Река? Так до реки полкилометра.

— Не знаю, говорю!

Анатолий стоял по грудь в воде и чувствовал, как тело коченеет. Холод вошёл в него снизу, от ступней, поднялся по ногам, охватил бёдра, живот, и теперь подбирался к сердцу. Он знал это ощущение. В сорок седьмом году, когда ему было два года, мать рассказывала, как несла его через замёрзшую реку, и провалилась в полынью по пояс, и вытащила себя за ветку ивы, и шла потом до деревни три километра с ним на руках, мокрая, в мороз. Ноги у неё потом почернели, и два пальца на левой ступне отняли в районной больнице. Мать дожила до девяноста двух. Значит, можно выдержать.

Он обхватил край стола и держался. Вера наверху тоже держалась, скрючившись, поджав ноги, обхватив себя руками. Её ночная рубашка промокла, тело тряслось мелкой непрерывной дрожью.

— Толя, — вдруг заговорила супруга совершенно о другом. — Ты помнишь, как мы в шестьдесят восьмом переезжали сюда? Из Тамбова. Ты сказал, что здесь хорошо. Река, горы, воздух. И дом дали хороший, сруб, говорил, ещё сто лет простоит.

— Помню, — ответил мужчина.

— Простоял шестьдесят. Тоже неплохо.

Она слабо улыбнулась. Или попыталась. В темноте он не видел, но по голосу показалось, что улыбнулась.

Вода поднялась до столешницы. А потом дом поехал и его снесло. Крыша обрушилась внутрь, похоронив супругов.

***

Четырьмя кварталами выше, на улице Строителей, вода добралась до панельных девятиэтажек. Микрорайон, построенный в семидесятых, три одинаковых дома буквой «П», двор между ними, детская площадка с железной горкой и грибком из бетона, засыпанным снегом. Вода заполнила двор за считанные минуты. Сначала покрыла асфальт, потом проглотила скамейки, потом песочницу, потом и сам грибок. Горка торчала из воды, как нелепый маяк.

В первом подъезде дома номер семь вода вошла через входную дверь. Подъездная дверь, металлическая, с домофоном. Давление потока вдавило её внутрь, сорвав с петель. Вода хлынула в подъезд, в почтовые ящики, в лифтовую шахту, затапливая подвал, электрощитовую, и дом погрузился в темноту. Свет погас разом, во всех квартирах, на всех этажах, и люди проснулись в непроглядной черноте. Тишину разрезали крики.

Квартира на первом этаже. Семья Тарасовых, Антон, тридцати четырёх лет, жена Марина, дочь Полина, шести лет, сын Данила и кот Барсик, полосатый, трёхцветный. Антон проснулся от кошачьего вопля. Барсик, обычно невозмутимый, орал утробным, диким голосом, и Антон в темноте услышал плеск. Прямо в комнате. Он скатился с кровати и провалился по колено в ледяную воду. Холод ударил в тело, как электрический разряд. Сразу перехватило дыхание. Антон захлебнулся вдохом, закашлялся, вскочил на ноги.

— Что за…

Мужчина пытался понять всё произошедшее. Откуда здесь вода, в его квартире? Может соседи заливают?

— Марина! Полинка! Подъём!

Марина вскинулась на кровати, ещё сухой, так как матрас пока держался над водой.

— Антон, что… — Вставай на кровать! Не спускай ноги! Я за Полинкой и Данькой!

— Что…

— Делай, как я тебе говорю!

Он бросился к детской. Коридор, три шага, вода по бёдра и поднимается. Нащупал дверь. Открыл. Дочка спала на верхнем этаже двухъярусной кровати, а её брат Данька, три годика, внизу. Антон сунул руки в воду и нашарил нижнюю кровать. Одеяло плавало. Подушка плавала. Данька… — Данька!

Руки шарили по матрасу, по мокрой простыне. Пусто. Антон чуть ли не нырнул, в ледяную черноту, и его пальцы нашли маленькое тельце, тёплое ещё, скользкое, и он рванул его вверх, прижал к груди. Данька не дышал. Или дышал. Антон не мог понять в темноте, по ощущениям. Он просто прижимал сына к себе и кричал, и Полина на верхнем ярусе проснулась и тоже кричала, и Барсик орал где-то на шкафу, и вода поднималась.

— Антон! — послышался испуганный голос Марины из спальни. — Антон, я не могу открыть окно!

Антон, прижимая Даньку одной рукой, другой схватил Полину, стянул с верхней полки, посадил себе на плечи.

— Держись за шею. Крепко. Не отпускай.

Девочка вцепилась в отца. Тонкие мокрые пальцы впились в кожу. Антон, по грудь в воде, двинулся к спальне.

В коридоре он наступил на что-то мягкое, поскользнулся и чуть не упал, удержавшись за дверной косяк. Полина, сидевшая у него на плечах, ойкнула и вцепилась крепче. Данька на руке не двигался, и его неподвижность пугала Антона больше, чем вода, больше, чем темнота, больше всего на свете. Мальчик был тёплый, но тёплый не так, как бывает тёплым спящий ребёнок, а иначе, остывающий, будто тепло утекало из него, как вода из треснувшей чашки.

— Данька, — прошептал Антон, прижимая сына к себе. — Данечка, дыши. Пожалуйста, дыши.

Мальчик не отвечал. Антон чувствовал маленькое сердце, бьющееся у него под рукой, слабое, частое, как у воробья, и это биение, пока оно ещё ощущалось, удерживало самого Антона на ногах.

Марина стояла на кровати, в одной футболке, и колотила кулаком по оконной раме. Пластиковое окно, стеклопакет, не поддавалось. Антон положил Даньку на полку стенки, сшибая фотографии и дурацкие статуэтки.

— Делай ему рот в рот.

— Я не умею!

— Дура! Запрокинь голову, зажми нос, вдыхай в рот. Давай!

Марина, у которой руки тряслись так, что она едва попадала пальцами в лицо сына, начала дышать ему в рот. Антон, тем временем, схватил табуретку, поднял над головой и ударил в окно. Стеклопакет выдержал. Ударил снова. Ещё раз. На четвёртый удар стекло лопнуло и осыпалось, и в комнату ворвался ветер, морозный, режущий, и Антон ударил по раме, выбивая остатки стекла, порезав руку, но не почувствовал.

— Что это? — вырвалось у мужчины ошеломлённо.

За окном, в сером предрассветном сумраке, двигалась вода. Двор, который ещё вчера Антон видел из этого окна, как и каждое утро, исчез. Детская площадка, лавочки, качели, газон, был проглочен водой. На его месте плескалось грязное, тёмное озеро, по которому плыли предметы. Мусорный бак, перевёрнутая коляска, ветки, доски, чей-то стул. И тела. Много тел. Некоторые находились лицом вниз, а другие…

— Боже!

Данька закашлялся. Маленькое тело дёрнулось, и из его рта хлынула вода, и он заплакал, и Марина прижала его к себе, качая. Её слёзы падали ему на лицо, смешиваясь с речной грязью.

Полина на плечах отца дрожала и молчала. Шестилетние дети иногда молчат, когда им страшно по-настоящему.

— Наверх! — крикнул Антон. — В подъезд. Поднимаемся.

Он выбежал в коридор. Вода уже по грудь. Входная дверь в квартиру не открывалась, давление снаружи держало её. Мужчина упёрся плечом и навалился. Дверь подалась, и поток из подъезда хлынул в коридор, и Антон едва удержался на ногах, а Полина вскрикнула и сжала пальцы на его шее так, что ему перехватило горло.

В подъезде стояла вода до середины лестничного пролёта между первым и вторым этажом. Лестница уходила вверх, в темноту, и там, наверху, слышались голоса, крики, плач. Люди со второго, третьего, четвёртого этажей выходили на лестницу, спускались, натыкались на воду, поднимались обратно. Кто-то светил телефоном, и луч прыгал по стенам, выхватывая мокрые лица, расширенные глаза, руки, вцепившиеся в перила.

Антон поднимался по лестнице, неся Полину на плечах, держа Даньку на руке. Марина шла сзади, держась за его локоть. Барсика не взяли. Остался на шкафу. Антон слышал, как кот кричит в пустой квартире, и не мог вернуться.

На втором этаже из квартиры номер пять выбежал старик в трусах и тельняшке, мокрый до пояса, и за ним семенила женщина, его жена, маленькая, округлая, в бигудях и в халате, промокшем от подола до пояса. Старик увидел Антона с детьми и молча встал сбоку, пропуская вперёд. Потом пошёл следом. Его жена еле поспевала, хватаясь за перила, и бормотала что-то, и Антон расслышал:

— Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…

— Что здесь происходит? — спросил сосед.

— Я не знаю! Воды полно!

— Но откуда она взялась? Река?

— Да не знаю я!

На третьем этаже из-за двери квартиры номер девять слышался стук. Кто-то бил изнутри, глухо, ритмично. Антон дёрнул ручку. Заперто.

— Кто там? — крикнул он.

— Откройте! Ради Бога, откройте! Дверь заклинило!

Голос мужской, хриплый, надсаженный.

Антон передал Даньку Марине, снял Полину с плеч и поставил на ступеньку.

— Стойте здесь. Не двигайтесь.

Он ударил плечом в дверь. Потом ещё раз. Дверь, металлическая, с китайским замком, не поддавалась. Антон разбежался с площадки и ударил ногой, возле замка, как видел в кино. Нога отозвалась болью, от ступни до бедра, но замок хрустнул, и дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, плотный, лысый, в спортивных штанах и свитере. За спиной металась собака, овчарка и жена. Женщина собирала какие-то вещи, открывая и закрывая ящики.

— Спасибо, друг, — выдохнул мужчина. — Думал, сдохну тут.

— Наверх. Все наверх.

Они поднимались, растущей группой, этаж за этажом. На каждой площадке кто-то присоединялся, выходя из квартир, мокрые, ошарашенные, в чём попало. Женщина с двумя кошками в переноске. Подросток в наушниках, с рюкзаком, в котором торчал ноутбук. Мужчина с портфелем, в костюме и галстуке, как будто собирался на работу, и глаза у него были стеклянные, неподвижные, и он шёл механически, ставя ноги ступенька за ступенькой, и не оборачивался.

К девятому этажу их набралось двадцать семь человек. Лестничная площадка, узкая, бетонная, была забита людьми, и они стояли, сидели, прижимались друг к другу, и внизу, этажами ниже, плескалась вода, и подниматься ей было больше некуда.

— На крышу! Нужно на крышу!

Антон, сняв с себя дочку, полез по лестницы наверх, выбивая головой крышку. Он прошёл из будки лифта наружу, сгибаясь от сильного колючего ветра. С опаской приблизился к краю и вскрикнул от удивления и ужаса. Вся улица оказалась под водой. Чёрной бурлящей водой. А частные кварталы так вообще ушли полностью в некоторых местах.

— Господи помилуй, — прошептал он, и его слова были унесены ветром.

***

Телефон губернатора Горшенина зазвонил в пять сорок шесть. Аппарат лежал на прикроватной тумбочке красного дерева, в спальне второго этажа загородного особняка на Соколовой горе, и мелодия, бодрая, джазовая, прозвучала среди тишины, как сигнал тревоги.

Горшенин открыл глаза, недовольно поморщившись. Рядом, на белоснежной подушке, лежала голова Алины, темноволосая, с длинной чёлкой, закрывшей щёку. Двадцатишестилетняя Алина Маркова, менеджер по связям с общественностью при администрации, работавшая на своей должности четвёртый месяц, спала на животе, подложив руку под подбородок, и простыня обрисовывала длинную линию спины, лопатки, изгиб поясницы.

Горшенин взял телефон. На экране высветилось: «Журавлёв А. Н.», начальник управления МЧС по региону.

— Да!

Голос сиплый, ночной, с раздражением.

— Аркадий Петрович. Прорыв плотины Крутоярской ГЭС. Левобережный устой разрушен. Водохранилище сбрасывается в долину. Посёлок Белокаменный предположительно затоплен полностью. Волна движется на Крутоярск. Расчётное время прибытия к городской черте, от десяти до двадцати минут. Возможно, уже дошла.

Горшенин сел. Простыня сползла с него. Но он этого не замечал.

Его рот пересох мгновенно, как будто вся влага из тела ушла вниз, в ноги, которые вдруг отяжелели и стали чужими. Он слышал слова Журавлёва, каждое по отдельности, но они не складывались в осмысленную фразу. «Прорыв». «Плотина». «Водохранилище». Ещё вчера он стоял на гребне этой плотины, и Балашов улыбался. Камера снимала, а всё было прочно, монолитно, навечно.

— Что значит «прорыв»?

— Обрушение тела плотины, Аркадий Петрович. Масштабное. Предварительно, треть конструкции разрушена.

Тишина. Секунда. Две. Три.

— Журавлёв. Всех. Поднимай всех. Армию, полицию, Росгвардию. Эвакуация Заречного района. Немедленно.

Он бросил телефон на кровать. Алина подняла голову, щурясь.

— Аркаша, что случилось?

Горшенин уже стоял, ругаясь под нос. Он схватил брюки со спинки стула, натянул, не застёгивая. Рубашку, не ту, что висела в шкафу отглаженная, а ту, которую снял вчера и бросил на кресло. Застегнул криво, на две пуговицы, остальные промахнулся. Ноги попали в ботинки без носков.

— Аркаша!

— Одевайся. Быстро. Мы уезжаем.

— Что случилось, котик?

— Одевайся, дура!

Алина перехватила выражение его лица, и её собственное лицо, сонное, мягкое, изменилось мгновенно. Она вскочила, начала хватать одежду, путаясь в рукавах платья.

Горшенин сбежал по лестнице. Парадная, мраморная, с коваными перилами. Прихожая, итальянская плитка на полу, зеркало во всю стену, в котором мелькнуло его отражение. Растрёпанный, нелепый, с расстёгнутой рубашкой и диким взглядом. Он толкнул входную дверь.

На крыльце уже стояли двое охранников. Сергей, старший, и Дима, молодой. Двигатель чёрного внедорожника работал, выхлопные газы клубились в морозном воздухе. Термометр на крыльце показывал минус двадцать два.

— Машина готова, Аркадий Петрович, — открыл заднюю дверь Сергей. — Объездная через Соколову гору и на федеральную трассу, на восток. Этот маршрут чистый.

Горшенин остановился на секунду. Посмотрел вниз, в долину, откуда поднимались огни Крутоярска. Огни мерцали, как всегда, как каждое утро, когда он выходил на крыльцо с чашкой кофе и смотрел на свой город с высоты Соколовой горы. Ничего не изменилось. Ничего видимого. Но он знал.

— Едем, — бросил он.

Алина выбежала на крыльцо, в наброшенной шубе, на босу ногу, прижимая к груди телефон и сумочку.

— Алина, в машину.

Они сели. Дверь захлопнулась. Внедорожник рванул с места. Колёса прокрутились на обледенелой плитке подъездной дорожки и нашли сцепление. Ворота, кованые, с позолоченными вензелями, открылись автоматически. Машина вылетела на дорогу и помчалась вверх, по серпантину Соколовой горы, прочь от города, прочь от долины, прочь от воды.

Горшенин смотрел в окно. Его отражение в тонированном стекле смотрело на него в ответ, и он видел в этом отражении человека, которого не узнавал.

Алина рядом молчала, прижимая телефон к груди. Её руки тряслись, и телефон вибрировал в её пальцах, но она не замечала, потому что тряслась сама, всем телом, мелко и непрерывно.

— Аркаша, — прошептала девушка. — Куда мы едем?

— В безопасное место.

— А город? А люди?

Горшенин не ответил. Он смотрел в окно. Машина набирала скорость, и серпантин Соколовой горы остался позади. Теперь они выехали на федеральную трассу, прямую, тёмную, пустую, и город уходил назад, и огни его мерцали в зеркале заднего вида, всё меньше, всё тусклее.

— Сергей, — обратился Горшенин к охраннику на переднем сиденье. — Позвони Щукину, пресс-секретарю. Пусть подготовит заявление. Что я координирую ситуацию из оперативного штаба. Что все необходимые меры приняты. Что я лично контролирую.

— Из какого штаба, Аркадий Петрович? — осторожно уточнил Сергей.

— Из любого. Из какого-нибудь. Разберёмся.

Сергей кивнул и начал набирать номер. Горшенин откинулся на сиденье. За окном мелькали столбы, деревья, тёмная полоса леса. Город остался за поворотом, и теперь его не было видно, и Горшенин почувствовал, как что-то в груди, какой-то узел, чуть ослаб. Совсем немного. Как будто расстояние между ним и бедой имело физическое, измеримое значение, и чем дальше он уезжал, тем легче становилось дышать.

Он подумал о Балашове. «Плотина рассчитана на нагрузки, которые природа не в состоянии создать». Десятикратный запас прочности. Навечно. Ложь. Всё ложь. Бетон, который казался вечным, оказался смертным, как всё в этом мире, и люди, поверившие в его вечность, платили сейчас своими жизнями.

Алина всхлипнула.

— Тихо, — произнёс Горшенин. — Всё будет нормально. Тихо.

Он сам не верил в свои слова. Но голос звучал ровно, и это была единственная вещь, которую он ещё контролировал.

***

Мэру Козлову позвонили в пять сорок девять. Он спал в своей квартире на четвёртом этаже кирпичного дома на улице Академической, в Верхнем городе, на холме, в сорока метрах над уровнем поймы. Жена Наталья спала рядом. Дети, Кирилл четырнадцати лет и Даша одиннадцати, в своих комнатах.

Козлов взял телефон со второго гудка. Привычка чиновника, живущего в режиме постоянного ожидания звонка.

— Слушаю.

— Виктор Сергеевич, это Лебедев, дежурный по городу. Плотина разрушена. Затопление Заречного района. МЧС подтвердило.

— Это шутка? — нахмурился он.

— К сожалению, нет.

— Я перезвоню.

— Но…

— Сказал же, перезвоню!

Козлов встал, сонно потерев лицо. Потом босыми ногами прошлёпал по паркету к окну. Он отдёрнул штору. Внизу, в долине, лежал Заречный. Из окна четвёртого этажа, с высоты холма, район виднелся хорошо. Россыпь огней, улицы, контуры домов. И сейчас, в предрассветных сумерках, Козлов увидел, что контуры изменились. Там, где должны проходить улицы, что-то блестело. Ровно, тускло, как разлитая нефть. Вода.

— Наташа! — вернулся он спешно в спальню. — Наташа, вставай. Буди детей. Берите документы и езжайте к Нине на Садовую. Машина внизу, ключи на полке.

Жена села в кровати, убрала волосы с лица.

— Витя, что происходит?

— Плотина рухнула. Город затапливает. Думаю, что вы здесь в безопасности, но я все равно хочу, чтобы вы уехали к Нине. Подальше от реки. На всякий случай.

— А ты?

Козлов уже натягивал свитер. Поверх, куртку, зимнюю, пуховую, ту, в которой ходил на рыбалку. Джинсы. Ботинки на толстой подошве, треккинговые, купленные для похода, в который так и не сходил.

— Я остаюсь.

— Витя… — Наташа, я мэр. Там люди тонут.

Она смотрела на него несколько секунд, и в её взгляде промелькнуло что-то, чего мужчина не видел раньше, или видел, но давно забыл. Уважение, смешанное с ужасом.

— Папа? — стоял в дверях Кирилл, сонный, в футболке до колен. — Что случилось?

— Одевайтесь. Мама объяснит. Вы уезжаете.

Козлов набрал номер. Потом ещё один. И ещё. Начальник управления МЧС по городу, начальник полиции, главврач скорой помощи, командир пожарной части. Каждому одни и те же слова: «Прорыв плотины. Затопление Заречного. Поднимай всех. Все силы, какие есть. Сбор на площади Победы через тридцать минут. Я буду там».

Между звонками он подошёл к окну и снова посмотрел вниз. Заречный тонул на глазах. За те несколько минут, что прошли с первого взгляда, вода продвинулась заметно дальше. Блестящая полоса расширилась, поглотив ещё несколько кварталов, и теперь Козлов различал контуры затопления, где заканчивается сухая земля и начинается вода. Линия шла неровно, огибая холмы, заполняя ложбины, и двигалась она не быстро, но с той неумолимостью, с какой движется всё, что не может остановиться.

Он позвонил Балашову. Телефон директора ГЭС не отвечал. Позвонил Семёнову. Тоже не отвечал. Позвонил диспетчеру станции. Длинные гудки, потом тишина. Виктор постоял с телефоном в руке, глядя на экран, и вспомнил, как вчера, на гребне плотины, спросил: «А если произойдёт что-то?» И Балашов улыбнулся. Десятикратный запас прочности. Навечно.

Козлов сжал телефон так, что пластик скрипнул. Потом расслабил пальцы, выдохнул и набрал следующий номер.

Наталья одевала детей. Даша плакала, тихо, размазывая слёзы по щекам, напуганная ситуацией. Кирилл молчал и застёгивал куртку, и пальцы его не слушались.

Мужчина вышел в прихожую. Жена догнала его у двери.

— Витя. Обещай мне.

— Что?

— Что вернёшься.

Он посмотрел на супругу. Худощавая, с тёмными кругами под глазами. Его жена. Восемнадцать лет вместе.

— Вернусь, — произнёс Козлов. — Куда же я денусь.

Он обнял её. Коротко. Крепко. И вышел.

***

Влад Никифоров, старший спасатель поисково-спасательной службы Крутоярска, пятидесяти лет, проснулся от телефонного звонка в пять пятьдесят два. Жена Татьяна лежала рядом, тёплая, дышавшая ровно, и Влад секунду смотрел на экран телефона, не понимая, кто звонит в такое время, и зачем.

— Никифоров, — поднял он трубку.

— Владислав Олегович, подъём. Прорыв Крутоярской ГЭС. Город тонет. Общий сбор.

Голос начальника, Саши Ермолаева, звучал так, как Влад никогда раньше не слышал. Не просто встревоженно. Голос человека, который увидел то, чего не должен видеть.

— Повтори, — приказал Никифоров.

— Плотина рухнула. Заречный район под водой. Влад, давай быстрее.

В этот миг связь оборвалась.

— Алло! Алло!

Мужчина сел на краю кровати. Ступни коснулись холодного пола.

«Плотина рухнула», — повторил он это про себя, и слова не складывались в осмысленную фразу.

Крутоярская ГЭС. Двести пятьдесят метров бетона. Тридцать пять кубических километров. Это не могло рухнуть. Это всё равно что услышать: «Гора упала». Горы не падают. Но, тем не менее…

Татьяна открыла глаза.

— Владик?

— Вызов. Ложись спать.

Он встал. Привычка, двадцать пять лет в спасательной службе. Одежда на стуле, всегда одна и та же последовательность. Термобельё. Флисовая кофта. Зимние штаны, усиленные, с наколенниками. Куртка, оранжевая, со светоотражающими полосами. Ботинки, высокие, на шнуровке. Шапка. Перчатки.

Три минуты. Он стоял у двери, застёгивая куртку.

Татьяна вышла из спальни, в халате, с тревожным лицом.

— Что случилось?

— Потоп. Оставайся дома, никуда не выходи. Мы на холме, нам ничего не грозит. Я позвоню, когда смогу.

Она кивнула. Не стала задавать вопросов. Жёны спасателей не задают вопросов. Они просто ждут и надеятся, что их мужья вернутся домой живыми и здоровыми.

Влад сбежал по лестнице, выходя из подъезда. Мороз ударил в лицо. Минус двадцать три, ветер, позёмка, тьма. Его «УАЗ», старый, тёмно-зелёный «Хантер», стоял у подъезда. Мужчина запрыгнул за руль, поворачивая ключ. Двигатель схватился со второй попытки. Потом зачихал, загудел. Фары выхватили из темноты сугробы, припаркованные машины, пустой двор.

Никифоров выехал со двора и повернул вниз, к Заречному. Дорога спускалась с холма серпантином, и на каждом повороте открывался вид на долину, и с каждым витком Влад видел всё больше, и с каждым витком его руки на руле сжимались крепче. Заречный тонул.

В предрассветном сумраке, серо-синем, холодном, район выглядел как озеро с торчащими из него зданиями. Девятиэтажки стояли в воде по второй, по третий этаж, и в окнах верхних этажей горели огни, фонарики, свечи, экраны телефонов, и эти огоньки, десятки, сотни огоньков, отражались в тёмной воде и дрожали. Пятиэтажки, хрущёвки, залиты выше, по четвёртый этаж, и некоторые, панельные, с плоскими крышами, возвышались над водой лишь узкой полосой верхнего этажа. Частный сектор исчез полностью. На его месте плескалась вода с торчащими из неё верхушками деревьев, столбами линий электропередач и случайными фрагментами крыш.

Влад остановил «УАЗ» у границы затопления, там, где дорога, спускавшаяся с холма, уходила под воду. Он вышел из машины. Стоял, смотрел. Масштаб не вмещался в сознание.

Двадцать пять лет он работал спасателем. Он доставал людей из-под завалов после обрушения крыши на рынке в две тысячи девятом. Он тушил пожар на нефтебазе в двенадцатом году, когда горело так, что плавился асфальт за полкилометра. Он снимал людей с крыши многоэтажки, в которой взорвался газ. Он видел многое. Но ничего, ни одно из тех бедствий, даже близко не стояло рядом с тем, что он видел сейчас.

Это было не происшествие. Не авария. Не чрезвычайная ситуация. Это было стихийное бедствие масштаба, которого этот город, да и вся страна, не знали ни разу за последние сто лет. Целый район, сто восемьдесят тысяч человек, оказался под водой посреди ночи, в двадцатиградусный мороз, без предупреждения, без эвакуации, без единого шанса подготовиться.

Мужчина стоял на краю воды, и ветер бил ему в лицо, и он чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, поднимается чувство, которое он не мог назвать страхом, потому что страх парализует, а это чувство, наоборот, гнало вперёд, требовало действия, немедленного, любого, и одновременно сдавливало горло осознанием того, что никаких действий не хватит.

Сюда подтягивались люди. В основном те, кто жил на холмах и проснулся от шума, от звонков, от лая собак. Они стояли на краю воды, в куртках, накинутых поверх пижам, в валенках, в тапочках, и смотрели вниз, на свой район, на свои улицы, и молчали, потому что слов для этого зрелища не существовало.

Женщина рядом с Владом опустилась на колени прямо на обледенелый асфальт и начала креститься. Мужчина в дублёнке набирал номер на телефоне, снова и снова, и телефон не соединял, и мужчина набирал снова.

— Там мама, — пробормотал он Владу, не глядя на него. — Первый этаж. Строителей, дом семь.

Влад стиснул зубы, доставая из салона рацию.

— Ермолаев, приём. Я на месте. Угол Академической и спуска. Нужны лодки. Сколько есть, все сюда. Нужны верёвки, спасжилеты, носилки. И медики. Много медиков.

Рация зашипела.

— Влад, лодок четыре штуки на всю службу. Четыре. Надувные. Две уже отправил, ещё две на подходе. Это всё, что есть.

— Четыре лодки на сто восемьдесят тысяч человек, — произнёс Влад.

Пауза в рации длилась три секунды, может, четыре. Никифоров слышал, как Ермолаев дышит, тяжело, прерывисто, и в этом дыхании было всё, что начальник не мог сказать словами. Беспомощность. Стыд. Ярость на себя, на систему, на годы, в которые вместо закупки спасательного оборудования деньги уходили на ремонт кабинетов и корпоративные банкеты.

— Саша, — позвал Влад тихо, по имени, чего не делал никогда на служебной связи. — Саша, звони во все соседние регионы. Звони в Москву. Звони куда угодно. Нам нужны лодки, вертолёты, люди. Сотни людей. И нам нужны тёплые помещения, десятки тёплых помещений, потому что те, кого мы вытащим, будут умирать от переохлаждения, если мы их не отогреем.

— Я уже звоню, Влад. Я звоню. Военные обещали вертолёты, но не раньше десяти. Ближайший отряд МЧС из Барнаула, четыреста километров, в пути. Остальные ещё дальше.

— До десяти утра четыре часа, Саша. Четыре часа в воде при минус двадцати. Ты знаешь, сколько человек может продержаться в воде при такой температуре?

— Знаю, — ответил Ермолаев. — Пятнадцать минут. Двадцать, если повезёт.

Влад не ответил. Он убрал рацию и посмотрел на воду.

— Ладно, — кивнул самому себе Никифоров. — Работаем с тем, что есть.

Он спустился к воде. Она стояла неподвижно, перестав подниматься, но уровень оставался чудовищным. Поверхность, тёмная, маслянистая, покрытая тонкой ледяной коркой, которая ломалась от прикосновения, неся в себе мусор, обломки, личные вещи. Мимо проплыл детский рюкзак, розовый, с единорогом. За ним холодильник, перевёрнутый набок. За ним что-то тёмное, бесформенное. Женское тело, мёртвое. Влад отвёл глаза.

У подножия холма, на последнем сухом пятачке, уже стояли двое полицейских. Молодые, растерянные, в бронежилетах поверх форменных курток, без малейшего представления о том, что делать. Влад подошёл к ним.

— Никифоров, поисково-спасательная служба. Перекрывайте спуск, никого не пускайте к воде. Люди полезут искать своих, и мы будем вытаскивать ещё и их. Ясно?

— Ясно, — кивнул тот, что постарше.

— Разворачивайте здесь пункт сбора. Кто выберется из воды, направляйте в ту сторону, к школе. Там тепло и сухо.

Влад повернулся к воде. Первая лодка прибыла через семь минут, оранжевая, надувная, с подвесным мотором. Двое спасателей, Пашка и Денис, молодые парни, его ребята. Никифоров запрыгнул к ним.

— Пошли. Строителей, семь. Начнём оттуда.

Мотор взревел, лодка рванулась вперёд, вспарывая ледяную корку, и они поплыли по улице, которая ещё вчера называлась улицей, а сегодня превратилась в протоку, зажатую между стенами домов. Первые этажи залиты целиком. Вторые залиты наполовину. Из окон третьих этажей люди высовывались, кричали, махали руками. На балконе четвёртого этажа мужчина в одних трусах держал на руках собаку, овчарку, и собака скулила, а мужчина молча смотрел на лодку и не просил о помощи. Он просто смотрел.

«Проклятие, — подумалось ему с тоской. — Как же их всех вывозить?»

Они подплыли к дому номер семь. Из окна третьего этажа, разбитого, с острыми осколками в раме, выглядывали люди. Пять, шесть голов. Среди них дети.

Влад окинул их взглядом. Лица, серые от холода и страха. Женщина средних лет, губы синие, плечи трясутся. Мужчина за ней, в очках, одно стекло треснуто, и сквозь трещину на него смотрел мутный, потерянный глаз. Два ребёнка, девочка и мальчик, прижавшиеся к женщине с двух сторон. И ещё один человек, крупный, широкоплечий, державший на руках пожилую женщину, которая, кажется, была без сознания. Голова запрокинута, рот приоткрыт.

— Она дышит? — крикнул Никифоров, указав на пожилую.

— Дышит, — ответил широкоплечий. — Но не говорит уже минут двадцать. И трястись перестала.

Влад знал, что значит «перестала трястись». Это значит, что тело исчерпало ресурс дрожи и начало сдаваться.

— Давайте по одному! — встал в лодке мужчина, расставив ноги для устойчивости. — Сначала дети! Потом женщины!

Вначале передали ребёнка. Девочка лет четырёх, в мокрой пижаме, синяя от холода, с остекленевшим взглядом. Влад принял её, завернув в одеяло из аварийного комплекта и передал Денису. Потом ещё одного, мальчика лет восьми, дрожащего так, что зубы стучали непрерывно, дробно. Потом женщину, полную, в халате, промокшем насквозь, и она застонала, когда её тащили через раму. На подоконнике остался след крови, и женщина сказала: «Муж внизу. Он не выплыл». И замолчала.

Лодка не вмещала больше шести. Они сделали рейс к берегу, выгрузили людей, и Влад увидел, что на сухом пятачке уже стоит «скорая». Одна. Медики, двое, мужчина и женщина, принимали пострадавших. Фельдшер заворачивала детей в термоодеяла, серебристые, шуршащие, и дети в этих одеялах выглядели как маленькие коконы.

Никифоров повернул лодку обратно.

***

Сирены включились в шесть четырнадцать. Тридцать три минуты после того, как вода вошла в город. Тридцать три минуты, за которые сотни людей оказались в ловушке, десятки погибли, и тысячи проснулись в своих квартирах, не понимая, что происходит.

Звук сирен, протяжный, вибрирующий, поплыл над крышами, и к нему присоединились другие звуки. Вой пожарных машин, выезжающих из депо. Заливистые сигналы «скорых», мчавшихся по улицам Верхнего города, по безопасным дорогам, к границе затопления. Полицейские мигалки, синие и красные, заплясали на стенах домов. Утренний город, ещё тёмный, ещё зимний, наполнился шумом, от которого хотелось закрыть уши и зажмуриться.

***

Козлов прибыл на площадь Победы в шесть двадцать. В своей рыбацкой куртке, пешком, потому что машину отдал жене. Он шёл от дома семнадцать минут, почти бежал, и задыхался, потому что не привык бегать. Мороз обжигал лёгкие, а пот, выступивший под курткой, мгновенно холодил спину.

На площади уже стояли две пожарные машины, три «скорых», полицейский «ПАЗик» и фургон МЧС. Люди в форме топтались, переговаривались по рациям, курили. Никто, казалось, не руководил. Никто не знал, с чего начинать.

Мэр подошёл к старшему офицеру полиции, подполковнику Грачёву, которого знал в лицо.

— Грачёв, что имеем?

— Виктор Сергеевич? Вы здесь?

Подполковник не скрывал удивления.

— А где мне быть?

— Просто…

— Ладно. Докладывай.

— Заречный район затоплен полностью. Уровень воды от трёх до шести метров в разных точках. А в некоторых и по крышу многоэтажек. Связи с Заречным нет, ретрансляторы залиты. Людей на крышах и верхних этажах предположительно десятки тысяч. Может, больше. Лодок мало. Вертолёты запросили у военных, ждём ответа. Мосты через Студёную разрушены, все три. Единственный подъезд к зоне затопления, так это спуск с холма по Академической.

— Организуйте оцепление по периметру затопленной зоны. Все свободные экипажи, все. Не пускайте гражданских к воде. Разверните пункты обогрева, вон та школа подойдёт, и спортзал на Ленина. Мобилизуйте городской транспорт. Автобусы для перевозки эвакуированных. Свяжитесь с директорами гостиниц и общежитий, пусть открывают для пострадавших. Немедленно.

Грачёв смотрел на мэра секунду-другую, потом вытянулся, кивнул и начал раздавать команды.

Козлов достал телефон. Пальцы, замёрзшие, плохо слушались, и он промахнулся мимо контакта дважды. Набрал начальника городской администрации. Связь исчезала, а потом появлялась вновь.

— Лебедев, штаб разворачиваем в здании администрации. Вызывай всех замов, всех начальников управлений. Я буду на связи. И найди мне Горшенина. Где губернатор?

Лебедев замялся.

— Виктор Сергеевич… По нашим данным, губернатор выехал из города.

— Куда?

— Понятия не имею.

Козлов закрыл глаза. Открыл.

— Понял. Работаем без него.

Он не поехал в штаб. Вместо этого спустился по Академической к воде и нашёл Никифорова, который только причалил с очередной партией спасённых. Козлов подошёл к спасателю, пока тот передавал медикам старуху с мутными от шока глазами.

—Я мэр города. Мне нужна лодка.

Влад обернулся. Его лицо, красное от ветра и воды, ничего не выразило при виде мэра. Ни удивления, ни уважения. Он просто сдвинул брови, как человек, у которого нет времени на церемонии.

— Лодок четыре на весь город.

— Тогда я сяду вон в ту. Лишние руки не помешают.

Никифоров посмотрел на Козлова, на его рыбацкую куртку, на красные от мороза руки без перчаток, на ботинки, не приспособленные для воды. Потом кивнул, пожав плечами.

— Садитесь на нос. Держитесь за леер. И наденьте вот это.

Он бросил Козлову спасательный жилет, оранжевый, помятый. Козлов натянул его поверх куртки и залез в лодку.

Они пошли по затопленным улицам. Виктор помогал принимать людей из окон, протягивая руки, подхватывая детей, стариков, женщин. Лодка моталась от дома к дому, от окна к окну, и мэр работал молча, сосредоточенно, стискивая зубы, когда мокрые руки скользили по чужой одежде.

В одном окне четвёртого этажа стояла старуха и отказывалась выходить.

— Я никуда не поеду, — повторяла она, вцепившись в подоконник скрюченными пальцами. — У меня тут кот. И документы. И иконы. Я здесь прожила всю жизнь, здесь и помру.

— Мать, вода ещё поднимется, — крикнул ей снизу из лодки Пашка. — Четвёртый этаж затопит.

— Не затопит. Бог не допустит.

Козлов поднял голову. Старуха смотрела сверху, и лицо её, морщинистое, упрямое, обрамлённое платком, не выражало ни страха, ни отчаяния. Только упрямство, то самое, которое позволяет людям доживать до глубокой старости и не сгибаться ни перед чем.

«Какого чёрта! Скольким сейчас людям требуется помощь, а она выделывается».

— Мать, — произнёс Козлов, стараясь говорить спокойно, хотя зубы стучали от холода. — Я мэр города. Я вас очень прошу. Возьмите кота и полезайте. Документы потом найдём.

Старуха прищурилась.

— Мэр, говоришь? Мэр, а плотину проворонил. Ладно, держи кота.

Она высунула из окна рыжего кота, крупного, вцепившегося когтями во все поверхности одновременно. Козлов принял питомца, который тут же вцепился ему в куртку и полез на плечо. Потом приняли старуху, тяжёлую, костлявую, пахнущую валерьянкой. Она уселась на дно лодки, прижала кота к груди и сказала:

— Ну, поехали. Токо быстро, у меня давление.

Из другого окна ему передали грудного ребёнка, завёрнутого в мокрое полотенце, и маленькое тельце оказалось таким лёгким и таким холодным, что Козлов прижал его к себе под куртку и не отдавал до самого берега, и ребёнок дышал ему в шею слабым, влажным теплом.

На втором рейсе подняли из воды мужчину, плававшего лицом вниз у стены пятиэтажки. Пашка зацепил его багром.

Лодка подошла к нему медленно, обходя плавающий мусор. Козлов увидел его первым, тёмный силуэт на тёмной воде, и сначала принял за одежду, за куртку, сброшенную кем-то с балкона. Но куртки не плавают так. Куртки не имеют рук, раскинутых в стороны, и ног, и волос, колышущихся в воде, как водоросли.

Глаза открыты, неподвижные. Кожа серая. Козлов отвернулся, а потом заставил себя посмотреть вновь. Первый мертвец, которого он видел вот так, вблизи, в упор. Мужчина лет сорока, в тренировочных штанах и майке. Босой. Видимо выскочил из квартиры и не сумел добраться до лестницы.

— Привяжите к столбу, — распорядился один из спасателей. — Потом заберём.

Пашка привязал тело к фонарному столбу обрывком верёвки. Лодка пошла дальше.

К восьми часам Козлов потерял счёт рейсам. Руки онемели, пальцы сгибались с трудом, куртка промокла от брызг и снега. Ветер не утихал, и мороз, сухой, колючий, выдувал тепло из каждой щели одежды. Виктор перестал чувствовать кончики ушей, потом нос, потом подбородок. Он трогал лицо рукой и не ощущал прикосновения, словно между пальцами и кожей находился слой ваты.

Перевёрнутый трамвай лежал на боку у остановки «Заводская», вмурованный в поток, как камень в русле.

Трамвай номер семь, маршрут «Вокзал — Заводская», должен был выйти на линию в шесть утра. Водитель, Зоя Аркадьевна Смирнова, пятидесяти двух лет, вышла из депо в пять сорок пять, прогрела вагон, проверила тормоза и двинулась по маршруту. В салоне никого не было. Первый рейс пустой. Зоя Аркадьевна проехала три остановки, когда увидела, что рельсы впереди скрылись под водой. Она затормозила, открыла дверь и выглянула. Вода подступала к подножке. Зоя Аркадьевна закрыла дверь, потянулась к рации и не успела. Поток, хлынувший с боковой улицы, ударил в вагон, и трамвай, двадцать тонн стали, поехал по мокрым рельсам боком, как на салазках, и медленно, с протяжным скрежетом, лёг на бок. Зоя Аркадьевна упала на стенку, ставшую полом, и стенка оказалась мокрой, и вода текла через разбитое боковое стекло. Женщина не смогла выбраться, так как сломала позвоночник и не шевелилась. Она умерла за несколько минут.

Теперь полозья трамвая торчали из воды, и вода обтекала их, закручиваясь воронками. Кабина уже начала покрываться тонкой коркой льда, а внутри по-прежнему находилось тело.

Автомобили, десятки автомобилей, плавали по улицам, как игрушечные, стукаясь друг о друга, о стены домов, о столбы. Некоторые стояли на крышах, перевёрнутые, и их днища поблёскивали в утреннем свете. В одном, в белом седане, стоявшем нормально, по окна в воде, Козлов увидел фигуру за рулём, неподвижную, откинувшуюся на подголовник. Он отвёл глаза.

На шестом или восьмом рейсе, у дома на углу Строителей и Советской, Никифоров остановил свою лодку и посмотрел на мэра, сидевшего в другой.

— Козлов, вам надо на берег. Вы посинели.

— Я в порядке.

— Нет.

— Пока люди в воде, я в порядке.

Виктор посмотрел на Никифорова, и в его глазах, покрасневших от ветра и усталости, стояло выражение, которое Влад за двадцать пять лет видел нечасто. Спокойное, непоколебимое упрямство человека, принявшего решение.

— Ладно. Как знаете.

Спасатель не стал спорить. Времени на споры просто не оставалось.

***

К восьми утра стало светло. Рассвет, серый, безрадостный, открыл картину, которую темнота милосердно скрывала.

Заречный район выглядел как город после бомбардировки. Вода, грязно-коричневая, с нефтяными разводами и плавающими трупами и мусором, стояла между домами и не уходила. Течение ослабло, но подпитка из водохранилища продолжалась, и уровень держался, медленно, сантиметр за сантиметром, поднимаясь. Панельная пятиэтажка на углу Строителей и Рабочей накренилась. Фундамент, подмытый потоком, просел с одной стороны, и дом стоял под углом, и из его окон свешивались простыни, скрученные в жгуты, и по этим простыням, по этим импровизированным верёвкам, люди пытались спуститься. Одна простыня лопнула, и человек упал в воду с четвёртого этажа. Лодка с добровольцами сразу рванулась к нему и подхватила, мокрого, кашляющего, но живого.

Добровольцы прибывали. Мужчины, молодые и не очень, в чём попало. Кто-то притащил резиновую рыбацкую лодку, старую, подлатанную. Кто-то пригнал катер с Верхнего пруда, маленький, с подвесным мотором, и этот катер, предназначенный для летних прогулок, сейчас шёл по затопленной улице Ленина мимо аптеки и сберкассы, и в нём сидели трое мужчин, и они снимали людей с балконов, протягивая руки вверх.

На берегу развернули палатки. Армейские, брезентовые, холодные. Внутри поставили буржуйки, притащенные откуда-то, и трубы дымили, и внутри стояла толчея мокрых, трясущихся людей. Медики, которых приехало уже пятнадцать человек, четыре бригады «скорой» и добровольцы из городской больницы, работали на коленях, на полу, без столов, без коек, отрезая мокрую одежду ножницами, растирая посиневшие конечности, ставя капельницы, и всё равно людей, нуждавшихся в помощи, оказывалось в разы больше, чем тех, кто мог эту помощь оказать.

Влад видел обморожения такой степени, которую не встречал за двадцать пять лет работы. Пальцы рук и ног, белые, твёрдые, как воск. Уши, ставшие полупрозрачными. Лица, покрытые ледяной коркой.

Женщина, которую вытащили из подвала, пробыла в воде с температурой около нуля больше часа. Её тело перестало дрожать, и это означало, что дрожать нечем. Мышцы израсходовали последний ресурс, и внутренняя температура упала ниже порога, за которым начинается тихое скольжение в смерть.

Медики качали головами.

В палатке, ближней к воде, лежала девочка лет десяти, найденная на крыше гаража. Она провела на этой крыше около пары часов, в пижаме и одном тапочке, при температуре минус двадцать два с ветром. Когда её нашли, она не могла говорить. Не могла двигаться. Она лежала на крыше, свернувшись калачиком, и дрожь, которая вначале сотрясала всё её тело, к моменту обнаружения прекратилась. Тело перестало бороться. Оно начало умирать, тихо, без криков, без судорог, просто угасая.

Докторша, которая приняла девочку, женщина лет тридцати пяти, с собранными в хвост волосами и спокойным лицом, расстегнула пижаму и положила руку на грудную клетку. Сердце не билось.

Сжав губы, врач отвернулась, выпрямившись, и перешла к следующему человеку, которому, возможно, она ещё сможет чем-то помочь.

— Нам нужен госпиталь, — произнес фельдшер Владу, моложавый, тридцатилетний, с трёхдневной щетиной. — Тёплые помещения. Горячие ванны для постепенного отогрева. Капельницы с подогретым физраствором. Здесь, в этих палатках, мы теряем людей.

— Госпиталь на Центральной работает, — ответил Никифоров. — Автобусы пустили от площади. Грузите тяжёлых и отправляйте.

Он говорил и одновременно стаскивал мокрую перчатку с левой руки. Пальцы не разгибались. Мужчина посмотрел на них, на свои пальцы, белые, негнущиеся, и натянул перчатку обратно, и пошёл к лодке.

***

В восемь тридцать семь лодка Никифорова шла по улице Рабочей, в глубине затопленного района, туда, куда другие лодки ещё не добирались. Здесь стояли старые кирпичные дома, трёхэтажные, постройки пятидесятых годов, с толстыми стенами, высокими потолками и деревянными перекрытиями. Вода поднялась до середины второго этажа, и эти дома, приземистые, массивные, выглядели почти целиком ушедшими под воду, и лишь верхние окна третьего этажа да покатые шиферные крыши оставались над поверхностью.

Козлов сидел на носу второй лодки, вцепившись негнущимися пальцами в леер. Лицо его приобрело землистый оттенок, губы потрескались от мороза и ветра, и он то и дело сжимал и разжимал кулаки, пытаясь вернуть пальцам подвижность. Спасательный жилет, намокший, обледеневший, давил на плечи.

Никифоров, сидевший у мотора на своей лодке, бросил на мэра быстрый взгляд. Козлов выглядел скверно. Измотан, замёрзший, на пределе. Но продолжал работать, и Влад не мог не признать, что чиновник ни разу не пожаловался, ни разу не попросил передышки, ни разу не отшатнулся, когда из воды поднимали мертвецов.

— Никифоров! — указал рукой сидевший на корме Денис. — Вон тот дом. Слышишь?

Они прислушались. Из трёхэтажного кирпичного дома, стоявшего в глубине двора, доносился звук. Крик. Женский, срывающийся, и сквозь него, тоньше и выше, плач ребёнка.

Лодки подошли к зданию. Окна второго этажа скрылись под водой почти целиком, и лишь верхняя четверть оконных проёмов торчала над поверхностью. Третий этаж оставался сухим, но окна там закрыты, и крики шли не оттуда. Голос прорывался откуда-то изнутри, снизу, из глубины здания, приглушённый стенами.

— Они на лестничной площадке, — определил Никифоров. — Между вторым и третьим. Вода подпёрла, и они застряли.

Подъездная дверь ушла под воду. Окно на лестничной клетке, узкое, забранное решёткой, виднелось на уровне ватерлинии. Проникнуть внутрь можно через окно квартиры на втором этаже, если выбить стекло и проплыть по затопленному коридору до лестницы. На третий этаж с их места не дотянуться.

— Я пойду, — вызвался Козлов.

Никифоров покачал головой.

— Это не ваша работа. Пойдёт Пашка.

Пашка уже перебросил ногу через борт, но Виктор остановил его жестом.

— Парень, ты втрое тяжелее меня. В том окне тебе не развернуться. Пусти.

Это не прозвучало как приказ. Просто констатация. Козлов, худощавый, жилистый, действительно легче прошёл бы через узкое окно второго этажа. Никифоров смерил взглядом оконный проём. Потом мэра. Потом снова проём.

— Ладно. Мы подгоним лодку к окну на площадке между вторым и третьим. Вы зайдёте через квартиру, подниметесь по лестнице изнутри. Выведете людей к нам. Никакого геройства. Нашли, вывели, вернулись. Всё понятно?

— Понял.

Козлов стянул спасательный жилет, так как он не пролез бы в окно в нём, и перевалился через борт. Вода обняла его мгновенно, хлынула в ботинки, поднялась по бёдрам, по пояс, по грудь. Ледяная, от которой перехватило дыхание и потемнело в глазах. Виктор сцепил зубы и подтянулся к подоконнику затопленной квартиры. Стекло вышиб локтем, а остатки выгреб рукой, порезавшись, но не почувствовав. Потом тяжело перевалился через раму и оказался внутри.

Квартира, полностью залитая. Мутная вода до подбородка, и мэр встал на цыпочки, чтобы не захлебнуться. Потолок нависал, низкий. В сталинских домах потолки высокие, три двадцать, и это дало ему возможность дышать, потому что от поверхности воды до потолка оставалось полметра воздуха. Затхлого, пахнущего штукатуркой и чем-то гнилостным.

Козлов двинулся к двери, разгрибая различные плавающие вещи, нащупывая ручку. Дверь открылась на удивление легко, и за ней оказался коридор, такой же затопленный, и в конце коридора, слева, лестничная клетка. Он слышал крик, гораздо громче теперь, ближе. Женский голос, хриплый, сорванный.

— Помогите!

— Иду! — крикнул Виктор, и его голос отразился от мокрых стен, гулко, как в пещере. — Держитесь, я иду!

Он добрался до лестницы. Вода стояла до середины пролёта между вторым и третьим этажом. На ступеньках, выше уровня воды, сидела женщина. Молодая, лет тридцати, в нижнем белье, промокшим до нитки. На руках у неё сидела девочка лет трёх, с запрокинутой головой, и девочка не плакала, так как она уже устала плакать, а просто вздрагивала, ритмично, мелко, как заводная игрушка. Рядом, прижавшись к перилам, стоял мальчик лет шести, босой, в пижаме с динозаврами, и его глаза, круглые, распахнутые, смотрели на Козлова с такой надеждой, что мэр на секунду отвернулся, потому что не мог выдержать этот взгляд.

Свет, пробивавшийся через лестничное окно, серый, предрассветный, освещал площадку скупо, неохотно, но достаточно, чтобы Козлов разглядел их более внимательно. Три фигуры на ступеньках, прижавшиеся друг к другу, как нахохленные птицы на ветке. Нижние ступени уходили в воду, и поверхность воды чуть колыхалась, и на ней плавала детская тапочка, одна, маленькая, с изображением зайца.

— Спокойно, — поднялся по ступеням Козлов, успокаивая.

Вода стекала с него ручьями.

— Снаружи лодка со спасателями. Мы выведем вас через окно. Сможете спуститься обратно к окну на втором этаже?

Женщина испуганно посмотрела на воду под ногами. Её передёрнуло.

— Мы здесь час, наверное, — заговорила она быстро, захлёбываясь словами, как будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — Я проснулась, а пол мокрый, и я схватила детей, и мы побежали наверх, и дверь на третий этаж закрыта, на ключ, там Евгений Николаевич живёт, я стучала, стучала, никто не открыл, может, его нет, может, уехал, я не знаю. И мы сидели тут, и вода поднималась, а я думала, что поднимется до нас, но она остановилась, вот здесь, на три ступеньки ниже, и мы сидели, и я держала Настю, и сын держался за меня, и он сказал: «Мама, нас спасут?», и я сказала: «Спасут, обязательно», а сама не знала, спасут ли, и я кричала, кричала, и никто не приходил, а потом вы…

Она замолчала. Губы её дрожали, и она прикусила нижнюю, чтобы остановить дрожь, и не смогла.

— Тихо, тихо, успокойтесь. Всёбудет хорошо, я вам обещаю.

Козлов присел перед ней на корточки. Мокрый, так как с него текло, и на ступеньках оставались лужицы.

— Как вас зовут?

— Оля. Ольга.

— Оленька, всё. Мы здесь. Сейчас вытащим вас. Сначала детей, потом вас. Хорошо?

Она кивнула. Быстро, часто, как заведённая.

— Дети не умеют плавать.

— Ничего страшного. Я понесу. По одному. Лодка прямо у окна, ребята примут.

Мэр взял на руки мальчика. Ребёнок вцепился ему в шею, горячими пальцами, неожиданно горячими на фоне всеобщего холода, и Козлов прижал его к себе одной рукой, а другой держался за перила, спускаясь по ступеням в воду. Вода поднялась до подмышек, потом до шеи, и мальчик запищал, и Виктор задрал руку, удерживая ребёнка над поверхностью.

— Тихо, тихо, малыш. Мы сейчас. Уже скоро.

Он прошёл по коридору к окну. Лодка покачивалась снаружи, Пашка свесился через борт, протягивая руки. Козлов передал мальчика. Пашка принял, усадил на дно лодки, накрыл одеялом.

— Сколько их там?

— Женщина и ещё ребёнок!

Козлов вернулся на лестницу. Мать протянула ему дочку.

— Её зовут Настя.

Мужчина взял девочку. Лёгкая, почти невесомая. Мокрая рубашка, холодная кожа, слипшиеся тёмные волосы. Девочка обхватила его руками за шею и прижалась лицом к его щеке, и он почувствовал, как маленькие губы шевелятся, шепчут что-то, может, «мама», может, что-то ещё, неразборчивое.

— Хорошо, Настёна. Пойдём.

Потом обернулся к матери.

— Давайте плывите за мной.

— Я не умею.

Мужчина поразмыслил секунду. Ему нужно удерживать над водой девочку, так что держать ещё женщину не будет возможности. А она невысокая, уйдёт с головой.

— Ладно. Тогда ждите меня. Я вернусь через несколько минут и помогу вам выбраться.

Та быстро кивнула.

— Хорошо. Главное, дети.

Он спустился к окну. Передал Насте Пашке. Тот принял, завернул. Козлов развернулся, чтобы идти за матерью.

И тогда дом содрогнулся. Звук, который он услышал, не походил ни на что. Не треск, не грохот, а протяжный, низкий хруст, словно чьи-то огромные пальцы сжали кирпичную коробку и начали мять. Потолок над головой Виктора двинулся. Не обрушился, нет, сначала двинулся, пошёл волнами, и с него посыпалась штукатурка, белые хлопья в мутной воде. Деревянные балки перекрытия, те самые балки пятидесятых годов, набухшие водой, державшие на себе третий этаж и крышу, не выдержали.

Перекрытие провалилось. Оно сложилось не разом, а участками, как ломается лёд на реке, от края к середине. Сначала рухнул потолок в дальней комнате, и Козлов услышал удар, глухой, тяжёлый, и волна прошла по воде в коридоре, толкнув его в спину. Потом обрушился потолок над коридором, и деревянные балки, кирпичи, куски штукатурки и шифера посыпались вниз, в воду, и Виктор рванулся к окну, и бревно, мокрое, чёрное, упало ему на плечи и вдавило под воду.

Снаружи, в лодке, Пашка увидел, как из окна второго этажа выплеснулся столб воды и пыли, и стена дома пошла трещинами, и крыша, покатая, шиферная, начала проседать, складываясь внутрь. Волна ударила в борт лодки и откинула её от стены. Мотор взревел, и Денис вцепился в румпель, удерживая курс, но поток, густой, несущий обломки, вынес лодку на середину затопленной улицы.

— Назад! — заорал Пашка. — Давай назад, там Козлов!

Денис развернул лодку. Они рванулись обратно, но на месте окна, через которое Козлов входил и выходил, громоздились обломки. Кирпичи, балки, листы шифера. Стена частично обрушилась, и вода бурлила у завала, затягивая обломки внутрь, в чёрное нутро дома.

— Козлов! — свесился за борт Пашка, вглядываясь в мутную воду. — Козлов!

Тишина. Плеск воды. Скрип оседающих конструкций. И женский крик, приглушённый, изнутри, с лестницы, где осталась мать. А потом и там что-то обрушилось, похоронив все звуки.

Никифоров подплыл на второй лодке через две минуты. Он услышал крик Пашки по рации и гнал мотор на полную.

— Что? — подвёл он лодку к завалу.

— Козлов внутри. Перекрытие обрушилось.

Никифоров перебрался через борт в воду. Ледяная, по горло. Он подплыл к завалу и принялся разбирать, выдёргивая кирпичи, отталкивая обломки. Руки, онемевшие, отказывали, и он работал предплечьями, плечами, всем телом. Пашка спрыгнул следом, и они вдвоём расчистили проход, узкий, через который можно протиснуться.

Никифоров нырнул внутрь. Темнота, мутная вода, обломки. Он шарил руками по дну, по стенам, по тому, что раньше называлось полом и потолком. Наконец нащупал ткань. Куртку. Потянул. Тяжело. На Козлове лежала балка, придавив его к полу. Влад упёрся ногами и столкнул ту. Потом с трудом вытянул тело к свету, к проёму.

Они подняли мэра в лодку. Тот лежал на спине, мокрый, серый, с закрытыми глазами. Изо рта текла вода. Грудная клетка не двигалась.

— Массаж! — крикнул Никифоров.

Пашка начал компрессии. Раз, два, три, четыре, пять. Ладони на груди мэра, мерные толчки. Денис наклонился, зажал Козлову нос, вдохнул в рот. Ещё. Ещё.

В этот момент дом окончательно обрушился, сложившись, подняв кучу брызг, создав волну, которая откинула лодки на несколько метров.

— Давай назад! Назад!

Лодка шла к берегу. Мотор ревел. Дети, мальчик и девочка, сидели на дне, прижавшись друг к другу, и смотрели, как чужие дяди пытаются оживить человека, который только что нёс их на руках. Они не знали, что их мать осталась в доме. Не думали об этом.

Ничего не получалось. Пашка давил и давил, и лицо его исказилось, и он бормотал что-то. Может, молитву, может, ругательство, а Козлов не дышал. Кожа его принимала тот цвет, который Никифоров видел слишком часто и который не оставлял надежды.

На берегу медики приняли носилки. Фельдшер положил пальцы на шею мэра. Посмотрел на часы. Посмотрел на Никифорова. Медленно покачал головой.

Никифоров стоял и смотрел, как брезент накрывает лицо Козлова. Мокрое, серое лицо, с полуоткрытыми глазами, в которых застыло выражение усилия, того последнего усилия, с которым он пытался выбраться из-под обломков, и не смог. Влад стоял, и вода стекала с его одежды, и люди вокруг двигались, кричали, работали, а он стоял.

Пашка подошёл, встал рядом. Оба молчали.

— Он детей вытащил, — произнёс наконец Пашка. — Обоих.

— Да, — ответил Никифоров.

— А мать не успел.

— Нет.

Пашка посмотрел на двух детей, мальчика и девочку, которые сидели в стороне, завёрнутые в термоодеяла, и женщина-медик пыталась напоить их горячим чаем, и мальчик пил, а девочка, Настя, не пила, просто сидела и смотрела перед собой. Дети ещё не знали, что потеряли мать. Они даже не знали, кем был человек, который вынес их на руках из затопленного дома. Человек, который полез в чёрную ледяную воду, в чужой подъезд, в чужую беду, потому что окно узкое, а он худой.

— Надо продолжать, — сказал Никифоров.

— Надо, — согласился Пашка.

Они сели в лодку и пошли обратно. Мотор взревел. Влад отвернулся от берега и смотрел вперёд, на залитые улицы, на дома в воде, на людей в окнах, которые ждали.

Настя, та, которую Виктор передал последней, по-прежнему сидела на асфальте, завёрнутая в термоодеяло, и смотрела, как носилки с мэром уносят к другим телам. Она не плакала. Она молчала, обхватив колени, и только её глаза, тёмные, огромные на бледном лице, двигались, следя за каждым жестом.

***

Никифоров продолжал работать, несмотря на гибель Козлова. Час за часом, рейс за рейсом. Лодка шла по улицам, по дворам, по переулкам, и в каждом окне, на каждом балконе, на каждой крыше ждали люди, и каждый из них смотрел на оранжевую куртку Влада так, как смотрят на последнюю надежду.

Он снимал людей с деревьев. С фонарных столбов. С крыш автобусных остановок. С балконов, с подоконников, с козырьков подъездов. Он вытаскивал из воды тех, кто ещё барахтался, и тех, кто уже не барахтался. Живых передавал в лодку. Мёртвых привязывал к столбам, к перилам, к любым торчащим из воды предметам, чтобы не уносило течением, чтобы потом, когда вода уйдёт, их можно найти и опознать.

Он лез в подъезды, по горло в ледяной воде, и плыл по коридорам первых этажей, и стучал в двери, и выбивал двери, и находил за ними тех, кого можно спасти, и тех, кого нельзя. В одной квартире нашёл кошку, рыжую, сидевшую на плавающем комоде, и старика, сидевшего на кровати, по грудь в воде, и старик сказал:

— Кошку забери, а я останусь.

Никифоров забрал кошку, и старика тоже, несмотря на его протесты, и старик материл его, пока его несли к лодке, и Влад терпел.

Его собственные руки перестали сгибаться около десяти утра. Он не мог разжать пальцы, и ему приходилось помогать зубами, чтобы расстегнуть карабин или развязать верёвку. Пашка и Денис, тоже обмороженные, тоже на пределе, смотрели на него и молчали, и продолжали работать, потому что он продолжал.

В десять тридцать прибыли вертолёты. Два «Ми-8», военные, тёмно-зелёные, которые зависли над крышами Заречного, и по тросам спустились спасатели, профессиональные, в сухих гидрокостюмах, со снаряжением, и начали эвакуацию с крыш. Гул лопастей смешался с воем сирен, и этот звук, тяжёлый, рокочущий, казался Никифорову самым желанным звуком в его жизни.

К полудню поток спасателей из соседних регионов усилился. Колонны МЧС, двадцать, тридцать, сорок машин, подходили по федеральной трассе. Надувные лодки, катера, амфибии. Полевые кухни, из труб которых валил пар, и запах каши и горячего чая плыл над берегом, и люди, промокшие, окоченевшие, стояли в очереди за жестяными кружками, и обжигали губы, и кашель стоял надсадный, бесконечный.

Первая колонна из Барнаула прибыла в одиннадцать двадцать. Двенадцать машин, сорок спасателей, шесть моторных лодок на прицепах. Старший, майор в возрасте, подошёл к Ермолаеву, который координировал работу с берега, и спросил:

— Где хуже всего?

— Везде, — ответил Ермолаев. — Но начните с правого фланга. Улица Рабочая, дальше к промзоне. Там частный сектор, одноэтажные дома, затоплены по крыши. Люди на чердаках, если успели. Если не успели, то под водой. В те районы ещё никто не заходил. Не хватало лодок.

Майор кивнул, развернулся к своим. Через десять минут шесть лодок пошли по затопленным кварталам, и из первого же дома, в который они заглянули, вытащили семью из четырёх человек, просидевшую на чердаке пять часов в мокрой одежде, при минус тридцати. Двое из них, дети, семилетний мальчик и четырёхлетняя девочка, были без сознания.

Никифоров вылез из лодки в двенадцать пятнадцать. Не потому что хотел остановиться, а потому что упал. Ноги просто подломились, и он сел на мокрый асфальт, и больше не смог встать.

Мужчина провёл на воде несколько часов. Сто семьдесят с лишним человек прошли через его руки за это время, живых и мёртвых. Он помнил не всех, так как лица сливались в одно, мокрое, серое, испуганное. Но некоторых помнил. Мальчика, который сидел на подоконнике пятого этажа, свесив ноги наружу, один, без взрослых, в одних трусах, и его кожа была синей, и он не плакал, и не кричал, и не звал на помощь. Мальчишка просто сидел и смотрел на воду внизу, и когда Влад поднял его в лодку, мальчик сказал: «Мама ушла за помощью и не вернулась. Давно ушла».

Он также помнил женщину, беременную, в одном нижнем белье, на девятом месяце, которую спускали с балкона шестого этажа на верёвке, скрученной из простыней, и верёвка скрипела, и женщина прижимала руки к животу, и лицо её было каменным, сосредоточенным, и она ни разу не вскрикнула, ни разу, за все эти метры спуска. Помнил старика с собакой, который отказывался лезть в лодку без неё. В общем, люди довольно разные, но одновременно и похожие.

Денис и Пашка подхватили Влада под руки, оттащили к палатке. Фельдшер, тридцатилетний, с трёхдневной щетиной, присел рядом.

— Снимайте перчатки.

Никифоров послушно стянул перчатки. Пальцы, белые, негнущиеся. Фельдшер осмотрел.

— Обморожение второй, местами третьей степени. Обе руки. Ноги покажите.

— Нет времени.

— Покажите ноги.

Никифоров с огромным трудом стянул ботинки. Носки, мокрые, смёрзшиеся, отдирались от кожи с усилием. Ступни, белые, с восковым отливом.

— Вы закончили на сегодня, — произнёс фельдшер.

— Там люди, — ответил Влад.

— Другие вытащат. А вы отморозите себе конечности до ампутации. В госпиталь, прямо сейчас.

Никифоров сидел и смотрел на воду. На дома, торчащие из неё. На вертолёты над крышами. На лодки, снующие по улицам. На людей на берегу, закутанных в одеяла, сидящих, лежащих, стоящих. На медиков, бегающих между ними. На тела, которые складывали в стороне, накрывая тем, что нашлось, простынями, брезентом, кусками полиэтилена. Ряд тел вытянулся вдоль забора школы, и ряд становился длиннее с каждым часом.

У забора стоял мужчина. Немолодой, в дублёнке нараспашку, без шапки, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами. Он стоял и смотрел на ряд тел, и руки его висели вдоль тела, безвольные, пустые. Полицейский, дежуривший у ограждения, подошёл к нему.

— Вам помочь?

Мужчина не ответил. Он стоял и смотрел.

— Вы кого-то ищете?

— Жену, — произнёс мужчина, не поворачивая головы. — И дочь. Они были в Заречном. Я звоню с утра. Не берут трубку.

— Как фамилия?

— Сорокины. Елена и Катя. Катя маленькая, три года.

Полицейский записал. Потом тронул мужчину за плечо.

— Мы ищем. Пройдите в школу, там тепло. Зарегистрируйтесь у волонтёров, они ведут списки найденных. Может быть, ваши уже там.

Мужчина кивнул. Но не ушёл. Стоял и смотрел на тела у забора, и в его глазах было выражение, которое полицейский, двадцатипятилетний сержант, никогда раньше не видел и которое ему не хотелось видеть. Выражение человека, который знает ответ на свой вопрос, но не может заставить себя его принять.

Влад закрыл глаза. Открыл.

— Козлов полез в дом, чтобы вытащить детей. Вытащил. А обратно не вышел. Перекрытие обрушилось. Деревянные балки, кирпич, шифер. Я его доставал. Минуты три под водой, может, четыре. Слишком долго.

Фельдшер молчал.

— Он мог не лезть, — продолжал Никифоров, и его голос звучал ровно, без надрыва, но под этой ровностью что-то дрожало. — Он мэр. Его место в штабе, у телефона, с бумагами. Он знал это. Я ему говорил. А он полез. Потому что там дети, и окно узкое, и он худой.

Он помолчал.

— Ладно. Давайте в госпиталь.

Его погрузили в «скорую». Машина тронулась, поехала вверх, на холм, прочь от воды, и Влад лежал на носилках, укрытый термоодеялом, чувствуя, как покалывание возвращается в пальцы, мучительное, горячее, и это покалывание означало, что ткани ещё живы, ещё борются, ещё не сдались.

В «скорой» было тепло. Сухо. Тихо, если не считать шума мотора и сирены, которая включалась на перекрёстках. Влад лежал и смотрел в потолок, белый, металлический, с круглым плафоном лампы, и ему казалось, что он видит этот потолок впервые в жизни. Просто потолок. Просто лампа. Просто тепло. Такие простые вещи, на которые он никогда не обращал внимания, вдруг обрели чудовищную, почти невыносимую ценность. Тепло. Сухость. Крыша над головой. Всё то, чего сейчас были лишены тысячи людей, сидевших на крышах, на балконах, в промёрзших квартирах верхних этажей, ждущих помощи, которая идёт, но идёт слишком медленно.

Он подумал о Татьяне. О её лице, сонном, встревоженном, в дверном проёме. Он не сказал ей, что происходит. Не успел. Или не захотел. Или не нашёл слов. Какими словами объяснить жене, что город, в котором они живут тридцать лет, в котором родились их дети, в котором каждая улица знакома до последнего выбоины, этот город тонет?

Фельдшер, сидевший рядом, измерял ему давление. Манжета сжимала руку, и давление оказалось низким, что неудивительно после шести часов в ледяной воде.

— Вы семейный? — спросил фельдшер, записывая цифры.

— Жена, двое детей. Взрослые уже. Сын в армии, дочь в институте. В другом городе.

— Повезло.

— Да, — согласился Никифоров. — Повезло.

И подумал о тех, кому не повезло. О мальчике на подоконнике, мать которого ушла за помощью и не вернулась. О другой матери, чьих детей успели спасти, а её, нет. О Козлове, который полез в дом, потому что окно узкое. Обо всех, кого он вытащил, и обо всех, кого не вытащил, потому что не успел, не доплыл, не нашёл.

За окном «скорой» проплывал утренний Крутоярск. Верхний город, холмы, сухие улицы. Люди на тротуарах, стоящие группами, смотрящие вниз, в долину, где вместо Заречного района плескалось озеро. Кто-то плакал. Кто-то звонил по телефону. Кто-то просто стоял и молчал, потому что для того, что произошло, не существовало ни слов, ни слёз, ни жестов.

На площади Победы, у памятника солдату, возник стихийный мемориал. Кто-то положил цветы, пластиковые, из ближайшего ларька. Кто-то поставил свечу, и она горела, защищённая от ветра пластиковым стаканчиком, и маленькое пламя трепетало, но не гасло. Рядом с цветами лежала детская варежка, одна, синяя, маленькая. Никто не знал, кто её положил и зачем. Но люди, проходившие мимо, замедляли шаг и смотрели на эту варежку, и в их взглядах было столько боли, сколько не вмещали в себя ни газетные полосы, ни телевизионные репортажи, ни слова чиновников.

Город пережил первый удар. Вода стояла. Люди ждали на крышах. Спасатели работали. Врачи работали. Добровольцы работали. И где-то в глубине затопленного района, в квартире на верхнем этаже, в темноте, без электричества, без связи, без надежды, кто-то ещё дышал. Кто-то ещё ждал. Кто-то ещё верил, что за ним придут.

Сирены продолжали выть. Вертолёты рубили лопастями серое небо. Лодки шли по улицам, и их моторы тарахтели, и эхо отражалось от стен домов, торчащих из воды, и возвращалось, множась, искажаясь. Люди ждали на крышах, на балконах, в окнах верхних этажей, и некоторые из них махали руками, и некоторые кричали, а некоторые уже не махали и не кричали, потому что сил не осталось, и они просто сидели, прижавшись спиной к стене, и смотрели в серое небо, и ждали.

Вода по-прежнему стояла. Водохранилище, огромное, раненое, продолжало истекать через пролом в плотине, и поток, хоть и ослабевший, всё ещё нёс воду в долину, и уровень в городе менялся медленно, на сантиметры, то поднимаясь, то опускаясь, и никто не мог предсказать, когда он начнёт падать. Часы. Дни. Может быть, недели.

Крутоярск ждал. И дышал. И не сдавался.

Часть третья

Военные прибыли к одиннадцати. Колонна из восемнадцати грузовиков и четырёх бронетранспортёров вытянулась по федеральной трассе, свернула на объездную и втянулась в Верхний город через северные ворота, мимо университета, мимо театра с колоннами, мимо памятника Ленину на площади, который стоял в своей обычной позе, протянув руку в сторону Заречного, в сторону воды, словно указывая направление для тех, кто ещё не понял, где беда.

Подполковник Рощин, командир мотострелкового батальона из Камышинской бригады, развернул штаб на площади Победы, рядом с палатками МЧС, и первое, что сделал, это выставил оцепление по всему периметру зоны затопления. Солдаты, молодые, восемнадцати-девятнадцатилетние, в бушлатах и ушанках, встали цепью вдоль кромки воды, и их лица, растерянные, бледные, говорили о том, что ни один учебник, ни одно учение не готовили их к тому, что они видели перед собой.

Мародёров поймали к полудню. Первую группу, троих мужчин на надувной лодке, заметил патруль на углу Советской и Рабочей. К тому времени по Верхнему городу уже ползли слухи, один страшнее другого. Говорили, что в Заречном грабят квартиры, что кто-то видел людей с мешками, что на затопленных улицах стреляют. Слухи обгоняли правду и обрастали подробностями, как снежный ком, и к полудню у армейского оцепления собралась толпа мужчин, человек тридцать, с арматурой, с монтировками, которые требовали пропустить их «наводить порядок». Рощин вышел к ним, встал, расставив ноги, и упёр кулаки в бока.

— Куда?

— Они грабят наши квартиры! — раздался выкрик из толпы.

— Мужики, порядок наводят люди в форме. Вы сейчас развернётесь и пойдёте вон к тем палаткам. Там нужны руки. Разгружать машины, ставить печки, разносить еду. Вот это ваша работа. А мародёров мы сами возьмём. Это ясно, или повторить?

Толпа потопталась. Один, крупный, бритый, шагнул вперёд.

— А если мы тебя не послушаем, подполковник?

Рощин посмотрел на него. Долгим, ровным взглядом, от которого бритый заметно подобрал живот.

— Если ты меня не послушаешь, я тебя задержу за неповиновение в зоне ЧС. И ты проведёшь ближайшие трое суток в камере вместо того, чтобы помогать людям. Выбирай.

Бритый постоял, покатал желваки. Потом развернулся и пошёл к палаткам. Остальные потянулись за ним.

Лодка шла вдоль затопленного первого этажа торгового центра «Кристалл», и двое из троих вылезали через разбитую витрину с охапками одежды, коробками с электроникой, пакетами. Третий сидел на вёслах и озирался. Патрульный катер прижал их к стене. Солдат, с красным от мороза лицом, направил автомат.

— На дно лодки. Мордой вниз. Руки за голову.

Мародёры легли. Коробки и пакеты плавали вокруг. Из одного пакета высыпались женские туфли, яркие, лакированные, и они покачивались на грязной воде, нелепые и бессмысленные.

Вторую группу, четверых, задержали в частном секторе, точнее, в том, что от него осталось. Эти работали без лодки, по пояс в воде, вынося из полуразрушенных домов всё, до чего могли добраться. Посуду, инструменты, бытовую технику, сваливая всё это на плоскую крышу гаража, торчавшую из воды. Когда солдаты подплыли на катере, один из четверых попытался бежать. Он нырнул в ледяную воду и поплыл, загребая одной рукой, потому что в другой сжимал утюг. Его выловили через минуту, синего, трясущегося, с утюгом, намертво зажатым в окоченевших пальцах.

Рощин распорядился конвоировать задержанных в полицейский участок на Ленина.

— Судить будем потом, — махнул он рукой Грачёву. — Сейчас некогда.

Грачёв кивнул. У него не хватало людей даже на оцепление, не то что на оформление протоколов.

Полицейский отвёл Рощина в сторону, подальше от солдат.

— Подполковник, мне нужно тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Мы нашли тело директора ГЭС. Балашова. В его машине, на дороге от станции к городу. Машина вмёрзла в грязь, километрах в пяти от плотины. Видимо, пытался уехать, когда началось.

Рощин посмотрел на Грачёва.

— Утонул?

— Нет. Машину снесло с дороги и перевернуло. Удар о дерево. По предварительным данным, погиб мгновенно.

Рощин помолчал. Потёр подбородок.

— А его заместитель? Семёнов?

— Семёнов жив. Был в городе, в своей квартире, когда всё началось. Его задержали утром при попытке выехать из Крутоярска. Ехал на юг. В багажнике чемодан, а при себе документы.

— Какие документы?

— Пока не знаем. Следствие разберётся.

Рощин кивнул, надвинул шапку глубже на лоб и зашагал обратно к штабной палатке. На ходу обернулся.

— Грачёв. Этого Семёнова держите крепко. Чтобы и муха не пролетела.

— Понял, товарищ подполковник.

***

Верхний город гудел. Улицы, обычно пустые в зимнее утро рабочего дня, заполнились людьми и транспортом. Автобусы, городские и междугородние, стояли вереницей на Центральном проспекте, и в них грузили эвакуированных, мокрых, закутанных в одеяла и полиэтилен, с глазами, в которых ещё плескалась вода. Автобусы уходили на восток, в Усть-Каменск, где развернули временные пункты размещения в школах и спортивных залах, и на юг, в Берёзовку, где местная администрация открыла дом культуры и два общежития.

Вертолёты, которых к полудню набралось шесть, работали непрерывно. «Ми-8» зависали над крышами девятиэтажек, и по тросам поднимали людей, по одному, в обвязке, и каждый подъём занимал три-четыре минуты, и на каждой крыше ждали тридцать, сорок, пятьдесят человек. Простая арифметика показывала, что для эвакуации всех крыш понадобятся дни.

Тяжёлых переправляли в первую очередь. Детей, стариков, обмороженных. Один вертолёт сделал экстренный рейс к городской больнице, доставив женщину на позднем сроке беременности, которая начала рожать прямо на крыше, на морозе, на расстеленном бушлате, и врач, оказавшийся на крыше случайно, принимал роды, заслоняя роженицу от ветра своим телом.

Ребёнок родился живым. Это узнали все, потому что кто-то из солдат снял на телефон и выложил в сеть, и к полудню видео набрало два миллиона просмотров.

Тот врач, принимавший роды на крыше, звался Аркадий Ильич Левин, хирург городской больницы, пятьдесят восемь лет, худой, с бородкой и в очках, больше похожий на университетского профессора, чем на врача. Он оказался в Заречном случайно, проживая у знакомого на четвёртом этаже дома на Советской, и когда вода пришла, поднялся на крышу вместе с соседями. Увидев беременную женщину, Марию Голубеву, двадцати девяти лет, которая корчилась от схваток, Левин попросил людей расступиться, постелил бушлат, отданный мужчиной, стоявшим рядом, и принялся за дело.

У него не было ни инструментов, ни медикаментов, ни перчаток. Только подручные средства и руки, знания и спокойный голос, которым он говорил:

— Мария, дышите. Глубоко, ровно. Сейчас всё будет хорошо. Я с вами.

Девушка стискивала зубы. Ветер гнал снежную крупу по крыше, и люди, человек двадцать, стояли стеной вокруг, заслоняя роженицу от ветра, и молчали, и смотрели, и кто-то плакал, и непонятно было, от горя или от того, что посреди всего этого ужаса на свет появлялась новая жизнь.

Мальчик закричал сразу, пронзительно, сердито, и этот крик, детский, протестующий, разнёсся над крышей. Люди вздрогнули, и кто-то засмеялся, нервно, с всхлипыванием, и даже кто-то перекрестился.

Левин завернул младенца в свой свитер, единственное сухое, что у него оставалось, и положил Марии на грудь.

— Поздравляю. Мальчик. Здоровый. Орёт, как положено.

Мария прижала ребёнка к себе и закрыла глаза. По её лицу текли слёзы, и она улыбалась, и плакала, и улыбалась одновременно.

***

В двенадцать часов пятнадцать минут по московскому времени Оксана Дроздова, журналист областного телеканала «Регион-24», та самая Оксана, которая вчера записывала интервью с Горшениным на фоне плотины, вышла в прямой эфир. Специальный выпуск новостей. Экстренное включение.

Она стояла на смотровой площадке Академического спуска, и за её спиной открывался вид на Заречный район. Камера Лёши, того самого сутулого оператора в вязаной шапке, захватывала панораму. Дома в воде, вертолёты над крышами, дым от полевых кухонь, цепочки людей на берегу. Ветер трепал волосы Оксаны, и она придерживала их рукой. Её лицо, вчера ещё молодое и беззаботное, сегодня выглядело на десять лет старше.

— В эфире специальный выпуск, — начала она, и голос, поставленный, профессиональный, дрогнул на втором слове и выровнялся. — Сегодня ночью, в четыре тридцать одну по местному времени, произошло обрушение Крутоярской гидроэлектростанции, крупнейшей плотины России. В результате разрушения левобережного устоя вода из водохранилища объёмом тридцать пять кубических километров хлынула в долину реки Студёной. Полностью уничтожен посёлок энергетиков Белокаменный. Затоплены несколько населённых пунктов ниже по течению. Заречный район Крутоярска, в котором проживают сто восемьдесят тысяч человек, затоплен на две трети площади. Уровень воды в отдельных точках достигает шести метров. Спасательная операция продолжается.

Она сделала паузу. Ветер нёс снежную крупу, и белые крупинки таяли на её щеках.

— Точное число погибших на данный момент неизвестно. Спасательные службы продолжают работу. Тысячи людей остаются на крышах и верхних этажах затопленных зданий. На месте работают силы МЧС, армейские подразделения, добровольцы. С нами на связи губернатор Аркадий Петрович Горшенин.

Камера развернулась. Горшенин стоял в пяти метрах от Оксаны, на той же смотровой площадке. На нём, не вчерашнее тёмно-синее пальто, а куртка защитного цвета, без опознавательных знаков, такая, какие носят на охоте или на рыбалке. Под курткой свитер с высоким горлом. На ногах берцы, новые, ещё не обношенные, с ярко-жёлтыми шнурками. Лицо серьёзное, сосредоточенное, с тенью под глазами, которая могла означать бессонную ночь, а могла и не означать.

— Аркадий Петрович, расскажите, пожалуйста, о текущей ситуации.

Горшенин шагнул к камере. Его взгляд, прямой, уверенный, привычный, скользнул по объективу и зафиксировался на зрителе, на том невидимом зрителе, который сидел сейчас перед экраном.

— С первых минут катастрофы я нахожусь в Крутоярске и лично координирую спасательную операцию, — начал он, и голос звучал ровно, весомо, так, как говорят люди, привыкшие к тому, что их слова записывают. — Мною создан оперативный штаб. Задействованы все имеющиеся ресурсы. Армия, МЧС, полиция, Росгвардия, медицинские службы. Из соседних регионов прибывают дополнительные силы. На данный момент спасены более трёх тысяч человек. Эвакуация продолжается.

— Аркадий Петрович, есть ли данные о погибших?

Горшенин помолчал. Одна секунда, две. Отрепетированная, выверенная пауза.

— По предварительным данным, число погибших составляет несколько сотен человек. Я подчеркну, это предварительные данные, цифра будет уточняться. Каждая жертва — это трагедия. Мы делаем всё, абсолютно всё, чтобы спасти каждого, кого можно спасти. Я хочу обратиться к жителям Крутоярска и сказать, что мы с вами. Мы не оставим никого.

— Что стало причиной разрушения плотины?

— Причины устанавливаются. Создана правительственная комиссия. Все виновные будут привлечены к ответственности. Сейчас главная задача — спасение людей. Остальное потом.

Он повернулся вполоборота, и камера поймала его профиль на фоне затопленного района, и этот ракурс, мужественный, решительный, словно прошёл через утверждение пресс-службы. Рядом с губернатором, на полшага позади, стоял Семёнов, тот самый заместитель директора ГЭС, который вчера не пустил инженера Кудрина к высоким гостям. Семёнов держал в руках папку, уже не синюю, а красную, и на его лице застыло выражение, которое можно принять за озабоченность, а можно за страх.

***

В двенадцать тридцать эфир переключился на Москву. Пресс-зал Кремля, белые стены, герб, голубой фон с триколором. Президент стоял за трибуной, и его лицо, знакомое каждому жителю страны, выражало ту особую, государственную скорбь, которая одновременно сочувствует и контролирует.

— Сегодня наша страна переживает страшную трагедию, — начал он.

Голос негромкий, размеренный, с паузами между фразами.

— В результате разрушения Крутоярской ГЭС погибли люди. Десятки тысяч оказались в зоне бедствия. Я выражаю глубокие соболезнования семьям погибших.

Он смотрел в камеру, и в его глазах не читалось ничего, кроме выверенной уместности.

— Мною подписан указ о введении режима чрезвычайной ситуации федерального характера. В зону бедствия направлены дополнительные силы МЧС, воинские подразделения, медицинские бригады. Из резервного фонда правительства выделены средства для оказания помощи пострадавшим. Считаю необходимым также оказать прямую поддержку гражданам. Мною принято решение: каждому, кто оказался в зоне бедствия, будет выплачена единовременная материальная помощь в размере десяти тысяч рублей.

Пауза. Глоток воды из стакана. Стакан поставлен обратно, точно на своё место.

— Я хочу отметить, что с первых минут катастрофы руководство региона действовало решительно и профессионально. Губернатор Горшенин лично возглавил спасательную операцию, продемонстрировав те качества, которые мы ожидаем от руководителей такого уровня. Я не пожалел, что в своё время поддержал его кандидатуру. В такие моменты проверяется характер, и Аркадий Петрович эту проверку выдержал.

Лёгкий кивок, почти незаметный. Подтверждение собственных слов.

— Также хочу отметить самоотверженную работу спасателей, военнослужащих и добровольцев. Мне докладывают, что мэр города Крутоярска погиб при исполнении своих обязанностей. Он принимал участие в спасательной операции и отдал свою жизнь, спасая людей. Выражаю соболезнования его семье.

Одно предложение. Ровным тоном, между двумя паузами. Без имени, без отчества. Мэр. Погиб. Соболезнования. Следующий абзац.

— Я буду держать ситуацию на личном контроле. Правительству поручено обеспечить все необходимые меры поддержки пострадавших. Виновные в разрушении плотины будут установлены и понесут строгое наказание. Наша задача сейчас, спасти каждую жизнь, которую можно спасти.

Экран мигнул, и эфир вернулся к Оксане. Она повторила основные тезисы, добавив, что по обновлённым данным, число подтверждённых погибших достигло четырёхсот двенадцати человек, но реальная цифра, по оценкам спасательных служб, может оказаться значительно выше. Число пострадавших превысило двадцать тысяч. Более пятидесяти тысяч человек эвакуированы из зоны затопления.

— Ещё раз хочу подчеркнуть, — посмотрела в камеру Оксана, — что губернатор Горшенин с первых часов находится в Крутоярске и лично руководит операцией. Его решительные действия позволили организовать масштабную спасательную работу в кратчайшие сроки.

Она произнесла это ровным голосом, без тени сомнения. Журналист, читающий утверждённый текст. Её собственное мнение, если оно у неё имелось, осталось за кадром.

Лёша, оператор, выключил камеру и опустил её. Посмотрел на Оксану. Она стояла, сжав микрофон побелевшими пальцами, и её нижняя губа дрожала.

— Оксан, ты как?

— Нормально, — ответила она.

— Нет, не нормально. Ты плачешь.

Оксана провела рукой по лицу. Действительно, слёзы. Она не заметила, когда они потекли.

— Лёша, я вчера стояла рядом с этим человеком, — произнесла она тихо, почти шёпотом, чтобы не услышали стоящие неподалёку. — Вчера он улыбался мне в камеру и говорил про энергетическое сердце страны. А сегодня я говорю, что он с первых минут координирует спасательную операцию. А он не координировал. Он уезжал, Лёша. Я знаю. Мне Мишка-водитель рассказал. Горшенин удрал из города на Соколову гору, а потом вернулся, когда стало безопасно.

Лёша молчал. Упаковывал камеру в кофр. Руки двигались привычно, механически.

— И я только что сказала в эфир, что он герой, — продолжала Оксана. — На всю страну.

— Ты сказала то, что тебе дали сказать.

— Да. Именно так. Мне дали. А я взяла и сказала.

Она посмотрела вниз, на Заречный, на воду, на крыши, на вертолёты. Потом повернулась к Лёше.

— Знаешь, что самое паршивое? Козлов, он вчера стоял в стороне от камеры. Руки в карманах. Я даже не спросила у него ни одного вопроса. Он не был интересен. Он был скучный чиновник в дешёвой куртке. А сегодня он мёртвый, потому что полез в затопленный дом за чужими детьми. А Горшенин живой, в новых берцах, и я говорю в камеру, что он герой.

Лёша застегнул кофр. Выпрямился. Посмотрел на неё.

— Оксан, у тебя сейчас два варианта. Промолчать и жить с этим. Или не промолчать и перестать работать на телевидении. Третьего нет.

Дроздова молчала. Ветер трепал её короткие волосы. Микрофон в руке, с логотипом «Регион-24», казался тяжёлым, как камень.

— Я подумаю, — произнесла она.

***

Никифоров смотрел выпуск новостей из палаты городской больницы на Центральной. Двухместная палата, белые стены, запах хлорки и лекарств. Его руки лежали на одеяле, обмотанные марлей, и под марлей наложена мазь, и от этой мази пальцы горели так, будто их окунули в кипяток. Ноги, тоже забинтованные, приподняты на валике. Капельница с физраствором, подогретым до температуры тела, мерно капала, и тепло входило в вену, медленно, по капле, возвращая то, что отняла ледяная вода.

Телевизор, маленький, на кронштейне под потолком, показывал «Регион-24». Влад смотрел и слушал. Горшенин на экране, в своей новенькой куртке защитного цвета, говорил о мужестве и решительности. Президент хвалил губернатора за оперативность. Оксана повторяла: «С первых часов… лично руководит…»

Мужчина вспомнил пять пятьдесят две утра, свой телефонный звонок. Вспомнил, как спускался на «УАЗе» к воде в шесть с чем-то, когда никакого штаба, никакого оцепления, никаких армейских колонн не существовало. Четыре надувные лодки на сто восемьдесят тысяч человек. Козлов, пришедший пешком в рыбацкой куртке. Козлов, севший в лодку, потому что лишние руки не помешают. Козлов, полезший в дом, потому что окно узкое, и он худой.

А губернатор в это время ехал по серпантину Соколовой горы на своём чёрном внедорожнике, прочь от города, прочь от долины, прочь от воды. С длинноногой Алиной в шубе на босу ногу. По безопасному маршруту. На восток. Это из местных знали уже все.

И вернулся, когда понял, что опасности нет. Когда вода встала. Когда стало ясно, что Верхний город не затопит. Переоделся в куртку защитного цвета, натянул берцы с жёлтыми шнурками и явился на камеру, к Оксане, на смотровую площадку. С первых минут. Лично координирую. Не пожалел, что назначил.

На экране мелькнуло лицо Козлова. Фотография, явно из личного дела, кабинетная, официальная. Галстук, пиджак, взгляд в объектив. Оксана произнесла его фамилию, и камера задержалась на снимке полторы секунды, и перешла обратно к панораме затопленного Заречного. Мэр города Козлов погиб при исполнении. Точка. Дальше: «Губернатор Горшенин отметил, что спасательная операция продолжается и все необходимые ресурсы мобилизованы».

Никифоров отвернулся к стене. Марля на руках зашуршала по одеялу.

На соседней кровати лежал мужчина лет шестидесяти, с обмороженным лицом, покрытым волдырями, и дышал тяжело, с присвистом. Его вытащили с крыши гаражного кооператива, и он провёл на морозе четыре часа. Пальцы на ногах уже потемнели, и врачи говорили между собой тихо, но Никифоров расслышал слово «ампутация».

Телевизор продолжал бормотать. Влад не слушал. Просто не хотел больше впитывать в себя этот поток брехни.

***

К вечеру первого дня масштаб трагедии начал обретать цифры, и от этих цифр становилось трудно дышать.

Посёлок Белокаменный, четыре тысячи жителей, уничтожен полностью. Выжили семнадцать человек. Те, кто успел добежать до склона правого берега и подняться выше уровня волны. Остальные погибли во сне или в первые секунды после удара, в темноте, в ледяной воде, в обломках собственных домов. Школа, в которой учились триста двадцать детей, лежала на дне нового русла, промытого потоком, и только фрагмент кирпичной стены с надписью «Добро пожа…» торчал из воды на левом берегу, обросший грязной пеной.

Деревня Сосновка, триста двадцать жителей. Выжили одиннадцать. Николай Петрович Жигалов, семидесяти трёх лет, тот, что вышел в хлев задать сена корове, среди выживших не числился.

Деревня Верхние Мхи, сто сорок жителей. Выживших нет.

Деревня Покровка, восемьсот десять жителей. Выжили около четырёхсот. Те, кто жил в верхней части села или успел забраться на крыши. Многие из них поступали в госпитали с обморожениями, с переломами, с начинающейся пневмонией.

Крутоярск. Заречный район. Сто восемьдесят тысяч жителей. Предварительное число погибших к исходу первых суток составило шестьсот семьдесят три человека, но все понимали, что это число вырастет многократно, когда вода уйдёт и откроет то, что скрывала.

Плотина, точнее, то, что от неё осталось, стояла в ущелье, рассечённая проломом. Левая треть дуги отсутствовала. На её месте зияла пропасть шириной около ста пятидесяти метров, через которую водохранилище продолжало сбрасывать воду, но уже медленнее, потому что уровень водохранилища упал на двадцать метров за первые часы. Правая часть плотины и центральная секция стояли, покрытые ледяной коркой, с трещинами, змеившимися по бетону, и инженеры, прибывшие из Москвы, качали головами и говорили, что оставшаяся конструкция может обрушиться в любой момент.

Вода в городе не уходила. Она стояла, неподвижная, тёмная, покрываясь ледяной коркой, которая утолщалась с каждым часом. Мороз, державшийся весь день на отметке минус двадцать, делал то, чего не мог сделать ни один насос. Вода замерзала. Медленно, от краёв к центру, от поверхности вглубь, и к вечеру в затопленных дворах уже можно было ходить по льду, тонкому, ненадёжному, проламывающемуся под весом взрослого человека. Лодки застревали в ледяной каше, моторы забивались шугой, и спасатели пересаживались на плоскодонки, проталкиваясь шестами, как по замерзающему болоту.

На крышах оставались люди. К ночи их число сократилось, вертолёты работали до последнего света, но полностью эвакуировать все крыши не удалось. На плоской кровле девятиэтажки по Строителей, четырнадцать, осталось двадцать шесть человек. Им сбросили с вертолёта палатку, спальные мешки, термосы с горячим чаем. Они развернули палатку и забились внутрь, прижавшись друг к другу. Ветер рвал брезент, и температура падала.

Той ночью на крышах Заречного замёрзли сто двадцать девять человек.

***

На второй день пришёл снег. Не позёмка, не крупа, а настоящий снегопад, густой, плотный, и белые хлопья ложились на ледяную поверхность затопленных улиц, на крыши домов, на палатки спасателей, и город, разрушенный, полузатопленный, страшный, стал белым, и в этой белизне проступило что-то ещё более жуткое, чем в предыдущей грязной наготе. Красота. Нелепая, неуместная, невыносимая красота заснеженного города, стоящего в замёрзшей воде.

Спасательная операция не прекращалась. Лодки сменились аэроботами, машинами на воздушной подушке, которые пригнали из соседних регионов. Они скользили по льду и воде, не разбирая, и рёв их двигателей стоял над Заречным с рассвета до темноты. К домам подтаскивали лестницы, раздвижные, пожарные, самодельные, и люди спускались по ним с верхних этажей, закутанные в одеяла, в полиэтилен, в занавески, в скатерти, во всё, что нашлось в квартирах.

Аэроботы, громоздкие, шумные, с пропеллерами на корме, ревели так, что от них закладывало уши. Водители, специалисты из северных регионов, привычные к работе на замерзающих реках, гнали машины по каше из воды и льда, лавируя между домами, и за каждым аэроботом тянулся шлейф из ледяных осколков и грязной пены. Местные мужики, из тех, кто вызвался добровольцем, поначалу садились в аэроботы с азартом, но после первого рейса выходили с серыми лицами и долго стояли на берегу, не говоря ни слова.

Один из добровольцев, Сергей, тридцатидвухлетний автомеханик с Верхнего города, сел на аэробот и поехал к дому своей сестры на Пойменной. Сестра не выходила на связь с утра первого дня. Телефон молчал. Соседи ничего не знали.

Дом стоял в воде по второй этаж. Сергей поднялся по пожарной лестнице, приставленной к стене, и влез в окно третьего этажа. Квартира сестры на втором. Он спустился по лестничной клетке, с каждой ступенькой погружаясь глубже. Вода стояла мёртвая, покрытая плёнкой из грязи и мазута, и от неё несло запахом, от которого перехватывало горло.

Дверь квартиры пришлось выломать. Сестра лежала на кухонном столе, подтянув ноги, прижав к себе кота. Оба мертвы. Оба вмёрзли в лёд. Лицо сестры, Натальи, тридцати лет, спокойное, как во сне, с закрытыми глазами. Кот, серый, в пятнах, свернулся у неё на коленях, и шерсть его была покрыта инеем.

Сергей стоял в дверях, на льду, и смотрел. Минуту, две, три. Потом сел на ступеньку, и заплакал, тихо, без звука. Он не знал, почему его сестра не попыталась спастись, подняться на верхние этажи.

Одного старика спустили с девятого этажа на верёвке, потому что лестничная клетка обвалилась на уровне пятого.

Операцию по спуску проводили четверо спасателей из барнаульского отряда. Старший, майор Ковальчук, крепкий, с седыми висками, лично обвязывал старика страховочной системой и проверял каждый карабин, каждый узел.

— Отец, как звать? — спросил он, затягивая ремень.

— Иван Степанович. Сто лет скоро.

— Девяносто три, Иван Степанович. Мне ваша дочка сказала. Она внизу, в лодке ждёт.

— Ниночка? Живая?

— Живая, здоровая. Ждёт вас. Сейчас мы вас аккуратно спустим, и поедете к ней. Не бойтесь.

— Я не боюсь, сынок. Я войну прошёл. А это что? Вода. Вода уйдёт.

Ковальчук усмехнулся. Проверил трос. Кивнул ребятам.

— Пошёл.

Он висел в обвязке, раскачиваясь на ветру, и его лицо, обмороженное, распухшее, ничего не выражало. Старик молчал.

Людей увозили. Автобусы, военные грузовики с тентами, частные машины, легковые, набитые до отказа, шли по дорогам Верхнего города потоком, и этот поток не иссякал. Школы, открытые для эвакуированных, заполнились в первые часы. Спортивные залы, актовые залы, библиотеки, фойе, всё превратилось в ночлежки, где на полу, на матрасах, на картонных коробках лежали и сидели люди. Пахло мокрой одеждой, дезинфекцией и едой из полевых кухонь, и человеческим горем, у которого есть свой запах, кисловатый, тяжёлый, безошибочно узнаваемый.

В школе номер тридцать один на Ленина развернули пункт розыска. Стена в вестибюле, от пола до потолка, покрылась записками. Листы из тетрадей, обрывки бумаги, салфетки, на которых дрожащим почерком: «Ищу маму Петрову Нину Ивановну, Строителей 14, кв. 83». «Кто видел Сашу Ковалёва, 12 лет, худой, в зелёной куртке?». «Семья Орловых, 4 человека, Рабочая 7. Отзовитесь». И рядом с каждой запиской, телефонный номер, и люди стояли у этой стены и читали, и набирали номера, но трубки не отвечали.

Женщина, молодая, лет двадцати пяти, с забинтованной головой, сидела на полу у стены и держала на коленях телефон с фотографией. Стекло треснуло, фото исказилось, но лица ещё различимы. Мужчина, женщина, двое детей. Она смотрела на фотографию и молчала.

К ней несколько раз подходили волонтёры, медики, полицейские. Предлагали еду, воду, одеяло. Она не реагировала. Сидела и смотрела на фотографию, и пальцы её, с обломанными ногтями, с ссадинами, держали смартфон бережно, нежно, как держат новорождённого.

Пожилая волонтёрка, Антонина Павловна, бывшая медсестра на пенсии, семидесяти лет, присела рядом на пол, покряхтывая. Молчала минуту. Две. Потом тихо спросила:

— Дочка, это твои?

Женщина чуть кивнула.

— Муж и дети?

Кивок.

— Не нашла их?

Молчание. Потом, едва слышно:

— Шестой этаж. Мы на шестом жили. Я на работе была. Ночная смена. А они дома.

Антонина Павловна положила руку на плечо женщины. Лёгкую, невесомую. Просто положила и не убирала. И они сидели так, две женщины, старая и молодая, у стены школьного вестибюля, среди записок и потерянных людей, и за окном падал снег.

***

На третий день из Заречного начали выносить тела. Вода, схваченная морозом, образовала ледяной панцирь толщиной в пятнадцать-двадцать сантиметров. Этого хватало, чтобы выдержать вес человека, но не хватало для техники, и спасатели работали пешком, с ломами, с пилами, с санями, на которых вывозили тех, кого вода убила и заморозила.

Тела находили повсюду. В квартирах первых и вторых этажей, прибитые потоком к стенам и потолкам. В подъездах, на лестничных площадках, где вода настигла бегущих. В автомобилях, вмёрзших в лёд, с водителями за рулём. В подвалах, в магазинах, в подземных переходах, в котельных. Тела плавали подо льдом, видимые сверху, и спасатели выпиливали их, и каждый раз, когда пила вгрызалась в лёд, и из-подо льда показывалось лицо, человеческое, застывшее, с открытыми или закрытыми глазами, те, кто стоял рядом, отводили взгляд, даже опытные, даже привычные.

Временный морг развернули в холодильном цехе мясокомбината на окраине Верхнего города. Тела укладывали рядами, и ряды росли, и к исходу третьего дня число подтверждённых погибших достигло тысячи четырёхсот, и счёт не прекращался.

Опознание проводили в соседнем помещении. Родственники входили по одному, по двое, и выходили с лицами, на которых невозможно задержать взгляд. Некоторые выходили и садились на землю, прямо на снег, и сидели, не двигаясь, минуту, пять, десять, пока за ними не приходили врачи. Некоторые кричали. Некоторые молчали и продолжали молчать дни и недели.

Психолог Марина Борисовна Колесникова, прибывшая в составе московской бригады экстренной психологической помощи, работала в пункте опознания с первого дня. Ей было сорок два года, и за пятнадцать лет работы она побывала в различных жутких местах. Но здесь масштаб превосходил всё, что она знала.

Она встречала людей на выходе из помещения опознания, и каждый из них был как открытая рана, к которой нельзя прикоснуться и нельзя не прикоснуться. Она говорила с ними, если они могли говорить. Она молчала с ними, если они не могли. Она держала за руки тех, кто падал. Она обнимала тех, кто плакал. Она стояла рядом с теми, кто кричал, и не отходила, и не закрывала уши, и принимала этот крик на себя, как принимает удар боксёрская груша, всем телом, всей поверхностью.

Вечером третьего дня она вышла на улицу, села на ступеньку крыльца, уронила голову на колени и заплакала. Тихо, без звука. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их, и снег падал на её волосы, и таял.

Коллега, Андрей, тридцатипятилетний психолог из той же бригады, вышел следом, сел рядом. Протянул ей пластиковый стакан с чаем.

— Мариш.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. И я не в порядке. И никто здесь не в порядке. Выпей чай.

Она взяла стакан. Отхлебнула. Чай был сладкий, приторно сладкий, и от этой сладости защипало в горле.

— Андрюш, мне сегодня женщина сказала, знаешь, что? Она опознала мужа и сына. Обоих. Восьмилетнего сына. Она вышла, и я подошла к ней, и она посмотрела на меня и сказала: «А знаете, я ведь утром, перед тем как уйти на работу, не поцеловала Мишеньку. Он спал, и я не стала будить. Не поцеловала». И ушла. И всё.

Андрей молчал. Снег падал на его плечи, на стакан с чаем, на ступеньки крыльца.

— Давай посидим ещё минуту, — предложила Марина Борисовна. — А потом вернёмся.

— Давай.

Они сидели, и минута длилась вечность, и потом они встали и вернулись внутрь, к людям, которые нуждались в них.

***

Никифорова выписали на пятый день. Обморожение второй степени, пальцы сохранены, но два ногтя на правой руке сошли, и кожа на ладонях, нежная, розовая, как у младенца, шелушилась и трескалась от любого прикосновения. Ноги чуть в лучшем состоянии, так как ботинки спасли, но ступни ещё болели, и Влад ходил осторожно, ступая на пятки.

Он вышел из больницы в полдень. Солнце, впервые за пять дней, пробилось сквозь облака, и снег на крышах Верхнего города заблестел, и от этого блеска заболели глаза. Влад прищурился, постоял на крыльце, вдыхая морозный воздух.

Внизу, в долине, Заречный район выглядел иначе, чем пять дней назад. Вода ушла. Не сама по себе. Отчасти замёрзла, отчасти откачали, отчасти просочилась в грунт. На месте озера, которое пять дней назад плескалось между домами, лежала корка грязного льда, перемешанного с мусором, илом, обломками. Дома торчали из этой корки серыми, ободранными остовами, и на их стенах, на высоте третьего-четвёртого этажа, отчётливо виднелась ватерлиния, бурая полоса, отмечавшая максимальный уровень воды.

Частного сектора больше не существовало. На его месте расстилалось ровное поле, покрытое замёрзшей грязью, из которого торчали фрагменты фундаментов, обломки мебели, искорёженные остовы автомобилей, деревья с содранной корой. Церковь, которую Влад помнил белой, с зелёным куполом, потеряла купол и половину стены, и в проёме виднелось небо.

Мужчина сел в «УАЗ», который стоял у больницы, куда его пригнал Пашка, и поехал вниз, в Заречный. На спуске его остановил армейский пост.

— Зона ЧС. Проезд запрещён.

Влад показал удостоверение спасателя. Солдат посмотрел, козырнул и поднял шлагбаум.

Он ехал по улицам, которые знал наизусть, и теперь не узнавал их. Строителей, Рабочая, Советская, Пойменная. Названия остались, но улицы исчезли. Асфальт покрыт слоем ила и мусора. Кое-где провален, кое-где вспучен. Автомобили, вмёрзшие в грязь, стояли в самых невообразимых позициях. На крышах, на боку, друг на друге. Фонарные столбы покосились или легли. Деревья, голые, с содранной корой, торчали из грязи, как обломки мачт затонувшего корабля.

В домах работали люди в оранжевых жилетах. Поисковые группы. Они входили в каждую квартиру на первом, втором, третьем этаже, и на дверях, которые удалось открыть, ставили метки: «ПР» — проверено, «Т» — обнаружено тело, цифра, сколько. На одной двери Влад увидел: «Т — 4». Семья. Четверо.

Он остановил машину у дома на углу Строителей и Советской. Того самого дома, трёхэтажного, кирпичного, в котором погиб Козлов и мать детей. Дом просел. Стена, которая обрушилась, лежала грудой кирпича и шифера на замёрзшем грунте. Из-под завала торчала балка, почерневшая, мокрая, и Влад подумал, что, может быть, это та самая балка, которую он столкнул с тела мэра, нырнув в чёрную воду. А может, другая. Их много.

Влад постоял минуту. Потом сел в машину и поехал дальше.

***

Козлова хоронили на восьмой день. Городское кладбище на Берёзовой горе, участок для почётных захоронений. Мороз, минус восемнадцать, солнце, ветер. Гроб, закрытый, обитый красной тканью, несли шестеро людей в строгих костюмах. За гробом шла Наталья, в чёрном пальто, и Кирилл, и Даша. Дети держали мать с двух сторон. Наталья не плакала. Её лицо, застывшее, каменное, пугало больше, чем любые слёзы.

Горшенин стоял в первом ряду. Куртку защитного цвета сменило чёрное пальто, и кашемировый шарф, и значок на лацкане, и всё вернулось на свои места, как в фильме, прокрученном назад. Он произнёс речь. Короткую, уместную. Мужественный человек. Настоящий руководитель. Отдал жизнь ради людей. Мы не забудем.

Никифоров стоял в задних рядах, в своей оранжевой куртке, и слушал, и молчал. Рядом с ним стояли Пашка и Денис. Пашка сжимал и разжимал кулаки, и его скулы ходили ходуном.

Гроб опустили в мёрзлую землю. Земля звенела, как металл, под ударами лопат. Комья, белые от инея, застучали по крышке. Наталья наклонилась, взяла горсть земли, бросила в яму. Выпрямилась. Повернулась и пошла к машине, и Кирилл и Даша пошли за ней, и никто из них не обернулся.

Горшенин проводил их взглядом. Потом повернулся к камерам, и камеры щёлкнули, и лицо губернатора, скорбное, мужественное, появилось в вечерних выпусках новостей рядом со словами: «Губернатор Горшенин почтил память погибшего мэра».

***

Окончательный подсчёт жертв завершился через два месяца. Три тысячи семьсот сорок один человек. Столько тел нашли только в городе, опознали и похоронили. Ещё триста восемнадцать числились пропавшими без вести, и все понимали, что это означает, их не нашли, унесло течением, замуровало в завалах, погребло под илом. А общее число, вместе с пригородами, достигло почти десять тысяч.

Инженер Кудрин, тот самый, со свёрнутым листом бумаги и красными пометками, выжил. Он находился на правом берегу, когда плотина рухнула, и добрался до высокой точки, и оттуда смотрел, как вода уносит посёлок Белокаменный. Его служебные записки, поданные в октябре и ноябре, нашли в канцелярии ГЭС, в папке с пометкой «Принято к сведению». Они стали главным доказательством в уголовном деле.

Семёнова арестовали через две недели. Ему предъявили обвинение в халатности, повлёкшей гибель людей. Он на допросах повторял: «Запас прочности десятикратный. Мы тут навечно».

Кудрин давал показания следователю пять дней подряд. Он рассказывал всё. Про замеры фильтрации, про трещину на стыке четвёртого и пятого блоков, про забитый дренаж, про заклинившие затворы. Про служебные записки, отправленные в октябре и ноябре, и про ответы «Принято к сведению». Про разговор с Семёновым на площадке перед административным корпусом, когда кортеж губернатора стоял в десяти шагах, и Семёнов сказал: «Олег, не сейчас». Про ночной звонок Маслова, который поднял его с кровати, и про то, как он одевался, путаясь в рукавах, и говорил жене Лене, что ничего страшного, рабочий момент.

Он не доехал до станции. Успел только до посёлка Белокаменный, когда увидел, как плотина разламывается. Развернул машину и погнал вверх по склону, по грунтовой дороге, по камням, по снегу. Мотор ревел, колёса буксовали, и он выскочил из машины и побежал, и бежал, пока ноги не отказали, а потом сел на камень, на высоте, и смотрел вниз.

Следователю он сказал:

— Я знал. Я предупреждал. Меня не услышали. Я мог сделать больше. Мог пойти к губернатору, несмотря на Семёнова. Мог написать в прокуратуру. Мог поднять шум в прессе. Я не сделал этого, потому что боялся потерять работу. И теперь почти десять тысяч человек мертвы. Я буду жить с этим до конца.

Следователь, молодая женщина, записала каждое слово. Потом подняла глаза.

— Олег Ростиславович, вы свидетель, не обвиняемый. Ваши записки подтверждают, что вы делали то, что могли, в рамках своих полномочий.

— В рамках полномочий, — повторил Кудрин. — Да. В рамках полномочий.

Он замолчал. За окном следственного кабинета падал снег.

Правительственная комиссия установила причину: прогрессирующая фильтрация в теле плотины на левобережном устое, вызванная дефектами бетонирования при строительстве и усугублённая отсутствием надлежащего контроля и ремонта дренажной системы. Два заклинивших затвора водосброса, которые не починили с октября, не позволили снизить уровень водохранилища, когда появились первые тревожные признаки. Морозная ночь с перепадом температуры в двадцать градусов стала последним ударом. Вода в трещинах замёрзла, расширилась и разорвала бетон.

Горшенина не тронули. Он продолжал руководить регионом и появлялся на экранах телевизоров в куртке защитного цвета, которая стала его визитной карточкой. Журналисты писали о его мужестве. Президент публично благодарил за работу, а также назначил его в Москву на более высокую должность. Никто не спросил, куда он ехал в пять сорок шесть утра по серпантину Соколовой горы, и кто сидел рядом с ним на заднем сиденье чёрного внедорожника.

Никто, кроме Сергея, старшего охранника, который открывал ему дверцу машины той ночью. Но Сергей привык молчать, как молчали многие. За это ему платили.

Через два месяца после катастрофы Оксана Дроздова уволилась с «Региона-24». Ушла тихо, без скандала, без публичных заявлений. Просто написала заявление, положила на стол редактора и вышла. Редактор, Николай Палыч, лысый, грузный, с сигаретой за ухом, посмотрел ей вслед и покачал головой.

— Дура, — проговорил он вполголоса. — Молодая, талантливая. Карьеру себе сломала.

Лёша-оператор подал заявление на следующий день.

Оксана устроилась в небольшое независимое интернет-издание, где зарплата была втрое меньше, а свободы втрое больше. Через полгода она опубликовала расследование, в котором по минутам восстановила события той ночи. Звонок Маслова в МЧС в четыре тридцать одну. Бездействие дежурного Кравченко, не включившего сирену. Бегство Горшенина из города в пять сорок шесть. Его возвращение в девять утра, когда опасность миновала. Смена одежды. Появление перед камерами. «С первых минут лично координирую».

Расследование набрало четыре миллиона просмотров за первую неделю. Горшенин назвал его фейком. Пресс-служба выступила с опровержением. Оксану вызвали в прокуратуру для дачи объяснений. Она дала объяснения, предоставила записи, свидетельские показания, хронометраж, данные сотовых операторов. На неё возбудили дело о публичной клевете.

Горшенина назначили на новую должность в Москве через полгода.

***

Весной, когда снег растаял и температура поднялась выше нуля, Заречный район превратился в болото. Грязь, вонь, разложение. Дома, признанные аварийными, а таких оказалось большинство, сносили бульдозерами, и облака пыли поднимались над руинами, и в этой пыли, в этом прахе тысяч квартир, тысяч жизней, мелькали предметы. Игрушки, фотографии, кухонная утварь, обувь, книги. Всё ничейное, всё бывшее.

На месте снесённых кварталов разбили парк. Его назвали парком Памяти. Посадили деревья, проложили дорожки, поставили гранитный камень с высеченными именами. Уже девять тысяч семьсот сорок одно имя. Шрифт мелкий. Камень большой, но имён оказалось больше.

Имя Козлова высекли отдельно, на маленькой бронзовой табличке, прикреплённой к стене его дома, где он проживал.

Никифоров приходил к этой табличке каждый год, семнадцатого декабря. Стоял минуту, молча. Потом уходил.

Он вернулся на службу через три месяца после катастрофы. Два ногтя на правой руке так и не отросли нормально, и пальцы плохо сгибались в холодную погоду, и ступни ныли перед каждой переменой давления, как живые барометры. Но он работал. Потому что другой работы для себя не знал, и потому что каждый раз, когда он слышал слово «вода», в нём поднималось что-то тёмное, яростное, не позволявшее остановиться.

Татьяна встретила его дома, в день выписки, молча обняла и держала долго, несколько минут, и он стоял в прихожей, в расстёгнутой куртке, и чувствовал тепло её рук на спине, и её дыхание на шее, и понимал, что это тепло стоит больше, чем все награды, которые ему потом вручили. Орден Мужества, грамоту от президента, звание Почётного спасателя. Всё это лежало потом в ящике стола. А тепло Татьяниных рук он помнил.

На службе его встретили молча. Пашка пожал руку. Денис кивнул. Ермолаев обнял, коротко, по-мужски. Никто не произнёс громких слов. Все знали, что произошло, и все знали, что слова бессмысленны перед масштабом того, что каждый из них пережил.

Девочку Настю Воробьёву с её братом, ту, которую Козлов передал из полузатопленного дома за минуту до гибели, удочерила семья из Верхнего города. Ей исполнилось девять. Она ходила в школу, получала четвёрки по математике и пятёрки по рисованию, и иногда, ночами, просыпалась от кошмаров, в которых вода поднималась по ступеням, и чужие руки несли её к свету, и голос, мужской, тихий, говорил: «Держись. Крепко. Не отпускай».

Она не знала, чей это голос. Но помнила его.

Маслов, диспетчер ночной смены, тот, кто первым позвонил в МЧС и кричал в трубку «Разрушение тела плотины», ушёл со службы и уехал из Крутоярска. Он поселился в маленьком городе на Волге, устроился электриком на завод и никому не рассказывал о том, где работал раньше. Его жена Света знала. Маленькая Машенька не знала. Она росла, училась ходить, потом говорить, потом рисовать, и папа каждый вечер сидел с ней на полу и строил башни из кубиков, и когда башня падала, Маша хохотала, а Сергей улыбался, и в его глазах, если присмотреться, читалось нечто тёмное, непроходящее.

Ночами он иногда просыпался. Садился на кровати, слушал тишину. А тишина стояла полная, деревенская, без гула турбин, без щелчков реле, без мерцания мониторов. И в этой тишине ему слышался звук. Тот самый, тонкий, едва уловимый, как пение натянутой струны. Звук, который шёл снизу, из-под пола, из тела бетонной дуги.

Бетонной дуги больше не было. А звук остался.

Журавлёв, обходчик, тот, что спускался на отметку сто двадцать и докладывал о мокром бетоне, выжил. Он бежал вместе с Масловым по коридору, через аварийный выход, на правый берег. Потом стоял на скале и смотрел, как плотина разваливается. Потом сел в снег и просидел так до рассвета, не шевелясь, не говоря ни слова. Его нашёл поисковый отряд утром, замёрзшего, но живого. Он продолжал работать на гидростанциях, перевёлся на Красноярскую ГЭС, и коллеги заметили, что после Крутоярска Журавлёв стал другим. Он проверял каждый датчик дважды. Каждую трещину замерял линейкой. Каждое отклонение записывал и докладывал, невзирая на лица. Его считали занудой. Он не возражал.

Нина Васильевна, пожилой оператор ночной смены, та, что стояла с трубкой в одной руке и чашкой в другой, когда Маслов крикнул ей объявлять тревогу, вышла на пенсию. Она осталась в Крутоярске, в маленькой квартирке на Садовой, в Верхнем городе, и каждое утро выходила на балкон и смотрела вниз, в долину, где на месте Заречного района разбивали парк Памяти.

Она смотрела и молчала. И размешивала сахар в чашке. Четыре оборота по часовой стрелке. Как всегда.

Река Студёная текла по новому руслу, промытому потоком, шире и мельче прежнего. На месте плотины остались бетонные обломки, торчащие из воды, как гнилые зубы. Их не убирали. Некуда убирать, и незачем.

Весной, когда лёд сошёл и берега позеленели, к новому руслу стали приходить люди. Не туристы, не зеваки, а жители. Те, кто потерял близких, кто потерял дома, кто потерял прежнюю жизнь. Они стояли на берегу и смотрели на воду, и вода текла, безразличная, прозрачная, по камням, которые раньше лежали под фундаментами домов, по щебню, который раньше был дорогами, по глине, которая раньше была огородами.

Иногда река выносила предметы. Ложку, монету, пуговицу, фрагмент ткани. Люди подбирали их, рассматривали и чаще всего клали обратно. Не свои. Ничьи. Река забрала всё и отдавала по крупицам, без разбора, без адреса.

На берегу, у поворота, где Студёная огибала холм и уходила к югу, кто-то поставил крест. Деревянный, простой, без надписи. И рядом с ним, у подножия, лежал камень, обычный, речной, окатанный водой, и на камне кто-то нацарапал гвоздём: «Помним».