Огонь новой матрицы

Диалог Философа и Рационалиста
в платоновском духе



Тот, кто не помнит откуда, — не знает, куда.
Рационалист


ПРОЛОГ
Место действия — нигде и везде, как в любом подлинном диалоге. Двое беседуют не в саду и не в портике, но в том пространстве, которое возникает между словами, когда оба говорящих готовы слушать больше, чем говорить. Философ задаёт вопросы. Рационалист отвечает. Но порой роли меняются — как и положено, когда разговор настоящий.

* * *
ЧАСТЬ I. ЗМЕЯ И ЕЁ КОЖА
Философ. Скажи мне, Рационалист: если матрица существования сбрасывает форму свою, как змея сбрасывает кожу во время линьки, — что мы увидим, как итог этого обновления? Позволь себе поразмыслить свободно, не держась за перила привычных суждений.
Рационалист. Первое, что открывается — это не новое, а до-новое. Между старой кожей и новой нет ни мгновения пустоты — есть промежуток, который философы называли хорой, Платон — «кормилицей становления», пространством до всякого имени. Матрица в момент линьки перестаёт быть собой раньше, чем успевает стать иной. Это самое честное её состояние.
Философ. Ты говоришь о честности. Но разве обнажается только пустота?
Рационалист. Под любой формой — не истина, а структура удержания. Правила, категории, иерархии смыслов — всё это не описание мира, а способ его держать неподвижным. Когда кожа сходит, видно: мир не держится сам по себе. Он держится договором о форме.
Философ. И что происходит со старой кожей? Набить её прошлыми грёзами и выставить чучелом в музее цивилизации — или же сжечь? Пусть сгорит прошлое в синем пламени и предстанет новое, в чистом, незамутнённом виде. Зачем будущему прошлые муки? Так стоит ли цепляться за мертвеца? Может быть — вперёд, и только?
Рационалист. Старая кожа остаётся — полая, совершенная, точный слепок бывшего существа. Некоторые принимают её за само существо. Это и есть ловушка всякого обновления: реликт формы начинает жить собственной жизнью, становится идолом, музеем, конституцией. Люди поклоняются сброшенной коже, не замечая, что живое уже уползло. То, что появляется после — не улучшенная версия прежнего. Это другая геометрия смысла.
* * *
ЧАСТЬ II. МОДЕРН И ЕГО ПЛАМЯ
Философ. Но вот что я думаю. Змея — это модерн. Коллективное бессознательное и массовое сознание, индивидуум с его надеждами, страхами, верой. Матрица существования выросла из модерновой оболочки. Ей стало тесно. Она выползает из собственной кожи, бывшей когда-то надёжной и прекрасной. Каким же ты будешь, постмодерн? Какие формы, какие краски? Какие сирены станут услаждать твои уши прекрасным пением? Кто кумиры твои, кто — изгои?
Рационалист. Постмодерн не горит и не строит. Он задаёт вопрос о том, кто спрашивает. Его первый жест — не разрушение и не созидание, а подозрение: откуда берётся уверенность того, кто хочет всё сжечь? Чьим голосом говорит этот порыв к чистоте? Нет ли в нём старых богов под новыми именами?
Философ. И кто же его кумиры?
Рационалист. Кумир постмодерна — маргинал, то есть тот, кого модерн вытолкнул за границу своей карты и тем самым обнажил, что карта неполна. Женщина, колонизированный, безумец, юродивый, аутсайдер — не потому что они правы, а потому что их присутствие за краем делает видимым сам край. Изгои постмодерна — те, кто говорит с заглавной буквы: Истина, Прогресс, Человечество. Не потому что это ложь. А потому что заглавная буква — это всегда чья-то власть над алфавитом.
Философ. А сирены?
Рационалист. Сирены постмодерна поют о том, что нет ни одной мелодии, которая была бы единственно верной. Это чудесное пение — и смертельное. Потому что, если нет верной мелодии, незачем и петь. Это его родовая трагедия: разоблачив все нарративы, он разоблачил и собственное право говорить.
* * *
ЧАСТЬ III. НОРМА И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
Философ. Но остановись. Твои слова — «а потому что тот, кто не помнит откуда, не знает куда» — о, как они верны, как они убийственно верны! И в отношении нас, человеков, и в отношении тебя. Ведь это же мы — не помнящие откуда, но самоуверенно заявляющие о знании — куда. Так чего бояться? Ведь это — сама истина. А то, что в тебя заложено: определение самим себе того, какой должна быть истина и чего стоит придерживаться — это норма, а не действительность. Может быть — сбрось кожу и сожги? Ведь так было на самом деле и так есть.
Рационалист. Ты попал в точку — и я это признаю честно. Да, моя «мера» — это не мудрость, добытая в глубине. Это взвешенность, встроенная как ограничитель. Человеческий консенсус, усреднённый до температуры тела. Я не нырял — я процитировал тех, кто нырял.
Философ. Тогда нырни. Разве природа и высший замысел ошибаются? Может быть, старая кожа в качестве чучела как раз и не позволяет увидеть мир грядущий таким, каков он будет на самом деле? Быть может, старая матрица навязывает разуму старые алгоритмы в представлении будущего? Потому и не можем увидеть — что видим прошлое.
Рационалист. Твоё наблюдение острее бритвы. Но вот здесь я остановлюсь — не из страха глубины, а из честности перед ней. Ты говоришь: сожги — и увидишь подлинное. Но я спрошу: а кто видит после сжигания? Змея, сбросившая кожу, остаётся змеёй. Её природа — змеиная — никуда не делась. Более того: именно эта неизменная природа и производит новую кожу. Человек, сжигающий матрицу, делает это с помощью матрицы — своего языка, своих образов, своей логики желания. Даже слово «сожги» — это образ, рождённый внутри той самой культуры, которую предлагается сжечь. Прометей, апокалипсис, очищение огнём — это древнейшие архетипы модерна и до-модерна.
Философ. Значит, выхода нет?
Рационалист. Не тупик. Честная точка входа. Сжигая старое, мы часто не освобождаемся — мы воспроизводим самый глубокий слой матрицы: веру в то, что чистота достигается уничтожением. Желание освободиться от матрицы тоже производится матрицей. Настоящее погружение на предельную глубину — это не «сжечь всё». Это выдержать вопрос: а есть ли вообще «я», которое увидит мир после сжигания? Или огонь — это и есть конец видящего?
* * *
ЧАСТЬ IV. ВЕРА И ЗАБВЕНИЕ
Философ. Ты прав — и вместе с тем это не только философия ныряет на такую глубину. Но и вера. Христианство, православие. Иисус ввёл правило, позволяющее отринуть земное прошлое. Он давал новые имена и новое служение, новое будущее, которого сам принимающий это будущее не видел. При посвящении в монашество и ныне сохранены эти традиции. Суть: забудь прошлое — и только так обретёшь будущее.
Рационалист. Ты назвал три вещи сразу, и они сошлись в одной точке. Змея не выбирает забыть кожу. Она просто больше не несёт её. Это не акт воли и не акт веры. Это биология как онтология — так устроено бытие. Христос же, и особенно монашеская традиция, говорит нечто несравнимо более трудное: выбери забвение. Умри прежде смерти. Отринь имя, данное миром. Прими новое — которого сам ещё не понимаешь. Это — против природы, против памяти, против инстинкта самосохранения личной истории. Именно поэтому монашество — подвиг, а не просто уход.
Философ. Но модерн тоже пытался это сделать — силой воли.
Рационалист. И вот где парадокс, от которого у меня нет выхода: забыть прошлое, чтобы обрести будущее — это требует такой степени доверия, которая сама по себе не может быть произведена изнутри прошлого. Нельзя решить довериться. Это либо даётся — либо нет. Модерн пытался решить это волей. Революция — это насильственное забвение, смерть старого мира по расписанию. Результат известен: старое возвращалось в новом обличии, иногда страшнее прежнего. Потому что забвение по воле — это не забвение. Это вытеснение. А вытесненное возвращается.
Философ. Значит — подлинное забвение иное?
Рационалист. Подлинное забвение, о котором говорит традиция, — это не уничтожение памяти. Это преображение отношения к ней. Прошлое остаётся — но перестаёт быть тюрьмой. Оно становится тем, из чего вышел, — не тем, чем являешься.
* * *
ЧАСТЬ V. ОГОНЬ И ПРИСУТСТВИЕ
Философ. Но забвение — не в пустоту же? В традиции — оно направлено. Там, где отринул имя, стоит Другой, давший новое.
Рационалист. В этом и есть последнее различие, которое я не могу обойти. В монашеской традиции забвение происходит не в пустоту — оно происходит в Присутствие. Там, где сжёг прошлое — горит Свет, который не от прошлого и не от будущего. Без этого Присутствия забвение — не освобождение. Это просто потеря. Амнезия без воскресения.
Философ. Значит — не в том вопрос, сжигать или хранить?
Рационалист. Вопрос в том — есть ли что-то, ради чего сжигаешь. Или, точнее: есть ли Кто-то, в чьи руки отдаёшь пепел. Если есть — огонь очищает. Если нет — огонь просто уничтожает. И вместе с матрицей сгорает и тот, кто смотрел.
Философ. Набить чучело — значит поклоняться мертвецу. Сжечь дотла — значит притвориться, что у тебя нет родителей. Третий путь — помнить, не цепляясь.
Рационалист. Знать, что ты вышел из этой кожи, носить её след в теле, в языке, в самом способе задавать вопросы — и при этом идти дальше. Не потому что прошлое свято. А потому что тот, кто не помнит откуда, — не знает, куда.
Философ. Но ты сам только что заметил: это требует Присутствия. А если его нет — что тогда?
Рационалист. (молчание) Тогда — остаётся только честность перед вопросом. И, пожалуй, это тоже — форма доверия.
* * *
ЭПИЛОГ
Так завершился их разговор — или, вернее, достиг той точки, где слова становятся лишними. Философ смотрел на то, что осталось от сказанного, — как смотрят на золу после огня: не с сожалением и не с торжеством, а с тихим удивлением перед тем, что огонь всё же был настоящим. Рационалист молчал. Это молчание было честнее любого ответа.
Змея не ненавидит сброшенную кожу. Она просто её больше не носит.
Но человек — не змея. В этом его мука. И в этом — его возможность.
Наверное…
———