Бабушка

Бабушка 

Второй час она срезала верхушки зверобоя, растущего вдоль тропы в сосновом лесу. Бороздки времени на морщинистых руках покрывались едва заметной жёлтой пыльцой. Солнце едва успело высушить утреннюю росу, а холщовая сумка на плече почти наполнилась. Золотистые цветы радовали, она улыбалась и благодарила природу за травяные дары, бережно собирая тёплыми руками чашечки солнца, состоявшими из пяти лучей-лепестков. Зверобой словно сам тянулся к её рукам, срезала кусты она аккуратно, кустики омолаживались, росли ещё гуще, появлялись новая жизнь, новые веточки. Солнечным чашечкам чудилось крыло жар-птицы, из которого очень давно, когда ранил её первобытный собиратель-охотник, капнула оранжевая кровь на землю, и появился из капли росток чудодейственной травы. Сама старушка чувстовала себя птицей в лесу, она здесь летала, летала без боли в спине и суставах, без оглядки на свой возраст, сгорбленность и плохое зрение. Дуновение ветра всколыхнуло сосны, на седые густые волосы упали две подсохшие иголки, соединённые вместе. Не стряхивая их, хоть и почувстовав прикосновение сосны, она рукой утрамбовала стебельки с цветами в сумке, и, довольная сбором, отправилась по тропинке к ручью. Он весело бежал по склону холма, где начинался смешанный старый лес с многовековыми дубами, а на земле лежали валуны, раскиданные тысячи лет назад холодными великанами-ледниками. Через камни пробивался чистый ключ, выходивший наружу рукавом древней подземной реки, заныривая под землю, он выпрыгивал из под валунов, под тропинкой пропадал, а потом весело появлялся на другой стороне леса, исчезая в поросшем мхом, камышом и хвощем широком болоте, служившим домом для столетней черепахи и нескольких поколений её потомства. Старушка неторопливо, но уверенно шагала по камням, пока не добралась до большого бурого валуна, из под которого текла живительная вода.

Она достала из кармана плотной, брезентовой куртки, шайбу нефритового цвета с изображанием орла, расправившего крылья, быстрым движением руки сдвинула крышку, резко стряхнула вниз и из шайбы появился складной белый стаканчик. Она присела на мягкий, почти трухлявый, давно заваленный бурей ствол берёзы, и принялась зачёрпывать холодную ключевую водицу. Пила долго, маленькими глотками, причмокивая, с удовольствием двигая вставной челюстью.  Достала из торбочки термос с чаем, налила в чёрную крышку-чашку, откусила кусочек пирожка с мясом, который вчера сама испекла. Комарихи тучами летали вокруг, пищали недовольно, противно, но не кусали, кровь хозяйки леса они не любили и не пили, да и кожу толстую, сухую, прокусить едва ли могли. Муравьи понеслись от своей муравьиной тропинки в сторону к крошкам от пирожка, ручей обрадовался что водицу его пьют и зажурчал ещё сильнее, болото зашевелилось всеми счастливыми неторопливыми его обитателями, расширяясь, потянулось в стороны. Прибежал щекастый бурундучок, посмотрел на неё, попищял, обрадовался, когда она кинула кусочек пирожка на землю, схватил цепкими миниатюрными лапками, и пулей понесся к норке. Старушка посмотрела на старые, но исправно ходившие часы Полёт, и спохватилась, пора было бежать на единственную за день электричку в город. Она быстро направилась по тропе вдоль болота, чтобы круг сделать и к станции выйти. Поднялась на холм за станцией, а вдоль тропы малина росла, поспела как раз, и краем глаза она заметила мишку косолапого, который шёл, подбирал лапой малину, в землю мордой молча тыкал, её вдруг увидел, испугался, то ли странного запаха, то ли пятна белой холщовой сумки, и пустился наутёк в сторону рельс, за три секунды его и след простыл. А старушка только дыхание задержать успела, дальше быстрым шагом направилась к полустанку. “Зверобой, зверо-бой, – думала она. – Вот уж трава чУдная, защитила от медведя, только унюхал, и сбежал, не тронул меня. Хотя что во мне-то осталось, кожа да кости, даже комары не кусают, интерес потеряли. В старости свои радости есть…” Шпалы сильно пахли дегтём, запах леса приглушился. На платформе “42-й километр”, к старушке прибежал рыжий кот, начал виться вокруг неё, тереться об ноги, мурлыкать и доверчиво глядеть ей в глаза. Сухие пальцы пустились гладить густую, лоснящуюся шерсть. Лбом и щекой он бился об её крепкую тёплую руку. Она достала один из двух оставшихся на обратный путь пирожков, отломила кусочек, но он не проявил интереса к еде. Он поймал под платформой две мышки на обед и теперь сытому, довольному коту хотелось разделить с доброй старушкой радость жизни, поласкаться. Вдруг, почуяв что-то недоброе, он поджал обрубленный инспектором хвост, и сбежал вниз по неровным, обгрызанным временем ступенькам.

Быстрым шагом, насколько позволял ему солидный вес, Андрей Валерьевич шёл из своей сторожки к фигуре в брезентовой куртке с белой торбой. Двигаясь увесисто, внушительно, он вынужденно расставлял в стороны ноги из-за свисавшего вниз курдюком живота. Служил он смотрителем полустанка, из сооружений которого осталась платформа с ещё царских времён, да его сторожка – добротный сруб, где он жил, ел и пил, а в сезон за отдельную плату пригревал у себя заблудившихся в лесу, или просто опоздавших на электричку, путников. Вместе со станцией в его владениях, то есть государственных, а следовательно его, – разницы между собой и государством он не видел, потому как давно с этим государством слился, – находился заповедный лес. Лес этот, как и природу в целом, он не любил, охранял не по доброте душевной, а за возможность выписывать бесчисленное количество штрафов, которые он, заботясь о государстве, предлагал оплатить на месте. И платили, платили как миленькие, боялись его, скорее того, что он мог сообщить о правонарушении городским стражам, а те за малейшую провинность в город людишек уже не пускали. В условиях демографической пропасти, власти пытались ограничить доступ в город, и высылать, при любой возможности, людей в безбрежные просторы страны, чтобы те скорее размножались. Инспектор второй категории Прынкин цеплялся за любую возможность наживы, пусть и маленькой, да и скучал он неимоверно в своей сторожке, от скуки даже хвост коту отрубил.
- Что же так бабушка, лес уничтожаем, траву рвём под корень значит, а? – начал он разговор, стараясь стать немного боком, чтобы видны стали погоны его с двумя звёздами. Солнца лучи упали на них, они грозно засверкали. 
- Сыночек, лесу только польза от этого, травушка ещё лучше будет расти, корни не трогаю, вот посмотри. – Старушка раскрыла торбочку, показывая золотистые цветки и стебли зверобоя.
- Ладно, ладно, не надо мне ничего показывать. Знаю ваши истории, не первый год здесь, многих таких знахарок встречал… – Он задумчиво сложил руки на животе, “мда, с такой не возьмёшь ни-че-го”.
- Хочешь пирожка попробовать моего с мясом, подогреешь у себя в печи? – Янтарные глаза старушки весело смотрели на его живот.
- Эх бабушка, не нужен мне пирожок, тем более несвежий, – поесть он любил, но чужими пирожками брезговал. – Лучше скажи что мне делать с тобой…  штраф выписывать… так всей пенсии не хватит оплатить, – вслух размышлял инспектор.
- Вот тебе пучок зверобоя, – старушка протянула ему, достав из сумки. – Вдруг травка пригодится, чаёк заваришь, сидеть-то в сторожке подолгу приходится. 
- По человечески я понимаю тебя бабушка, – начал рассуждать Прынкин, в отдалении прозвучал лёгкий гудок приближающейся электрички. – Но вот так просто конфисковать и отпустить не могу, не имею права.
- Сынок, электричка подходит уже, не серчай, привезу тебе завтра гостинцев из города.
- Гостинцы, гостинцы… – он задумался на мгновение, хотя никому не доверял, включая самого себя. – Уедет электричка, а тебя и след простыл. Про электричку не надо переживать, я задержу отправление. Придётся штраф оформлять, зверобой позавчера занесли в новый закон об охране природы.
- Тебе видней конечно будет, оформляй если так положено… Только ведь от пенсии моей ничего не осталось. Вот травку бы взял, она ведь ценная.

Электричка стояла на перроне, не шевелилась. Инспектор отправил сигнал машинисту по раскладному телефону спецсвязи. Из дверей выглядывало несколько голов, кто-то нервно курил на перроне. “Ух, штрафануть бы их всех сейчас за курение на перроне”, – подумал он с воодушевлением и перевёл взгляд на старушку. Она показалась ему вдруг жалкой, хоть и нарушительницей, но жалкой, не стоящей его внимания, особенно по сравнению с теми пёстрыми окунями, курившими на перроне.
Да забирай ты свою травку бабушка, не нужна она мне, – буркнул Андрей Валерьевич. – Езжай уже… Только лучше тебе не возвращаться в лес, в следующий раз я не буду таким добрым.
- Спасибо, спасибо тебе сынок. Дай Бог тебе здоровья.
Махнув на неё рукой, он быстро зашагал в сторону куривших на перроне. Они привлекли его пёстрой, а значит дорогой одеждой и благородным, изысканным запахом сигарет. Пассажиры электрички, вышедшие покурить, нарядились для участия в параде в честь годовщины образования республики. Разноцветные льняные костюмы, равно как и сигареты, выдали им в КОПе (Комитет по Охране Порядка) исключительно для разового использования. Сигареты полагалось скурить за один парадный день, а костюмы после парада выбросить в специально отведённые контейнеры для утилизации. Инспектор начал было свою традиционную речь про  “Курить в неположенном месте… Штраф… Электричка подождёт”, но сразу осёкся, когда ему в ответ улыбнулись и напомнили что сегодня годовщина и “весь сыр бор из-за парада”, затушили сигареты об заржавевший железный прут забора платформы, и вернулись в вагон. Электричку, как и все его надежды на сегоднящние барыши, пришлось отпустить. Инспектор Прынкин, когда серо-красный состав вагонов исчез за бесконечным, тёмным, так надовевшим ему лесом, сильно ударил ступеньку. Так ударил, что со ступеньки платформы посыпались кусочки бетона, перетянутые железным прутом. Время и его ботинок медленно, но уверенно делали восхождеие и спуск по лестнице опасным. Он радовался разрушению, как ребёнок, одним махом сбивающий замок из песка, или построенный кем-то игрушечный город из деревянных кубиков. Окружавший его заповедник он не берёг, а всеми силами способстовал тихой вырубке леса. Носили ему жители близлежащей, примыкающей к заповеднику деревушки продукты, самогон, иногда золотые монетки, которые он тут же зарывал в лесу, и как белка потом перескакивал с места на место, чтобы вспомнить где припрятано его золотишко. Жителей в округе становилось всё меньше и меньше, молодые уезжали в город учиться, как только получали разрешение КОПа на регистрацию в городе, покидали родительские дома. Оставшимся леса хватало, да и рубили его осторожно, не по кромке, а брели в середину, чтобы незаметно было, искали заросли погуще. Андрея Валерьевича беспокоило скорее не бережное отношению жителей к лесу, а природная естественность с которой они подходили к делу, их нежелание срубить больше чем нужно, как-то обогатиться, распилить все старые деревья на доски, продать их подороже залётным скупщикам. Злило, когда рядом со срубленными деревьями появлялись новые ростки, возникновение новой жизни в заповеднике противоречило его далеко идущему плану, состоявшему в постепенном затухании заповедника, вымирании леса, жителей и всего вокруг. Грезил он, чтобы после десяти лет исправной службы перевели его на должность повыше, в центральное управление лесного хозяйства в городе. Часто в озлоблённом состоянии, выйдя в полупьяном или пьяном виде из сторожки, он начинал пинать стволы деревьев, подпиливать их, ломать ветки, топтать растения. Бесы всё сильнее одолевали его, а в Бога он не верил, а точнее никогда не задумывался о нём. Жил своей жизнью, был постоянно чем-то занят, а на Бога времени не хватало. Так и сейчас, вернулся раздражённый в сторожку, хлопнул сразу сто грамм беленькой, закусил солёным помидором, отвело немного, полегчало. Он решил повторить. Опрокинул ещё два раза. После чего Прынкин вышел в лес и, немного пошатываясь, направился в сторону деревни собирать мзду.

Старушка сидела в вагоне на скамейке, прижавшись к окну. Она смотрела на восковые, тёплые стволы сосен, и белесые весёлые берёзы, проплывавшие у неё перед глазами, сливавшиеся в единый волшебный мир. И она уже не чувствовала ни боли в спине, не слышала шума в вагоне, вызванного изрядным излиянием амброзии, с избытком выданной толпе в честь годовщины республики, и не ощущала твёрдости деревянной скамейки, обитой дермантином и войлоком, покусанным временем. Не замечала как сжавшийся от голода мальчик лет десяти сидит напротив и смотрит на её котомку, как чувствует он запах отсавшегося пирожка, как безудержно глотает слюну, в воображении своём рисуя как он медленно, с толком, с чувством, с расстановкой будет наслаждаться каждым тысячным, если не миллионным кусочком сочного пирожка. Тело мальчика тянулось к нему непроизвольно, рука будто сама по себе тарабанила пальцами по скамейке и намеревалась быстро нырнуть внутрь сумки, схватить пирожок, выбежать в тамбур и там его с наслаждением съесть. Его мысли и намерения сбил громкий, звенящий мужской голос. Звучал он со стороны тамбура, где две железные двери на колёсиках то открывались, то закрывались на резких поворотах.
– Уважаемые пассажиры! Братья и сёстры! – голос принадлежал торговцу, обвешенному со всех сторон лентами непонятных вещей, сумочками, с оттопыренными карманчиками полными всяких безделушек. – Все вам предлагают товары ненужные, никчемные, которыми вы не будете пользоваться. Вам до них нет никакого дела, вы устали, полностью вас понимаю и поддерживаю! К вашему вниманию предлагаею только то, что нужно! Радиоприёмник! И не просто, а переносной, с подзарядкой от солнечных батарей, со встроенным переводчиком со всех языков! Это новая разработка наших китайских друзей! – Он обвёл полупустой вагон жадным взглядом, но практически никто не обращал на него внимания. Толпа, ехавашя на праздник лишь смеялась и продолжала гоготать, а другие пассажиры сидели, уткнувшись в свои ЧЭ (чёрные экраны). Лишь те, кто накатил уже прилично, смотрели на него лукаво-мутным взглядом. Торговец сделал вид что ему и не нужно ничьё внимание, и продолжил:
Следующий хит сезона, собственный складной вентилятор, носите прохладу в кармане! Работает не только на холод, но и на тепло! В прохладные летние ночи поможет чувствовать себя комфортно. Вам всем пригодится фонарик, он размером со спичечный коробок! И о чудо, он светит так ярко и так далеко, что вам не придётся использовать ЧЭ для освещения пути со станции домой или рано утром на работу. Всё предлагается по низким, бросовым ценам, спрашивайте, останавливайте, не стесняйтесь! – Он продолжил путь по вагону, медленно раскачиваясь от одной стороны скамеек к другой, растопырив руки, словно чучело, в надежде что кто-то из пассажиров заинтересуется его сокровищами.
Никто не обращал на него своё пассажирское внимание, каждый занимался своим делом. Старушке казалось что ничего, кроме леса не существует, и вся остальная жизнь, и эта электричка, и люди, и правила, лишь шум, мишура, всё это ненастоящее, придумано в качестве декораций для отвода глаз от чего-то важного и главного. Мальчику же казалось что в мире ничего не существует кромо того вкусного спасительного пирожка, который вот вот уже будет у него во рту, и что важнее того момента, момента как он откусит первый кусочек, как начинка и выпечка перемешаются у него во рту, а потом мягко и тепло пройдут внутрь, в жизни ничего быть не может. Мир восторжествовал когда в вагон вошли четыре кондуктора в синих мундирах, с красными повязками на левой руке.

Продвигались они парами с каждой стороны, навстречу друг другу. “Ваши билеты, ваши билеты”, произносили спокойно, но твёрдо и вкрадчиво, будто старались пробраться в душу, будто надеялись что у кого-то не окажется билета, и этого кого-то можно будет оштрафовать или, если повезёт, высадить из электрички, вызвать наряд, а там уже дело техники, всем объявят благодарность за поимку преступника. Мальчик при виде кондукторов сжался, заёрзал и голубые, невинные глазки забегали в поисках спасения: от окна к пространству под скамейкой, к тамбуру, наконец, они остановились на сумке с пирожком а потом и на старушке. Она почувствовала на себе голодный, молящий взгляд мальчика, улыбнулась, янтарные глаза её посветлели, рука потянулась в торбочку за пирожком, как возле них остановились двое в синем.
- Ваши билеты! – сухо произнесла полная дама, обращаясь скорее к мальчику, впиваясь в него взглядом хищника с безразличным пониманием своего превосходства над жертвой, одновременно с некой усталостью от предвкушения лёгкой добычи.
- Подожди милая, – вступилась старушка и стала доставать из торбочки пирожок, разворачивая и протягивая мальчику, засиявшему от счастья. В вагоне запахло мясным фаршем и прожаренным домашним тестом. Сидевшие на соседних скамейках, оторвашвись от ЧЭ, обернулись в сторону неведомого, но домашнего, тёплого запаха. – Сейчас, я пирожком поделюсь и билетик тебе достану.
- Бабушка, вы уж нам зубы не заговаривайте, – вступил в разговор мужчинка неопределённого возраста, с круглым, пухлым лицом и маленькими глазками буравчиками, бегающими от сморщенного, слегка насмешливого лица старушки к мальчику, который слился с пирожком и стал так жадно его поглощать, что у кондуктора потекли слюнки. – Предъявите билеты!
- Сейчас, сейчас, милый…
- Сейчас через час! – воскликнул он с явным торжеством, которого было не так много в его жизни. – Мы никуда не торопимся, да только выйти вас попросим на первой же остановке, а то без билетика сами знаете, проезд запрещён.
- Да знаю, знаю. Вот тебе билетик, – она протянула ему бумажный талончик, достав из верхнего, расположенного над сердцем, кармана куртки.
- Ну, допустим, это ваш, а мальца-то где билет? – строго спросил он, буравя глазами мальчика, доевшего уже пирожок и свернувшегося в углу возле окошка в клубок эмбриона, обхватив поджатые к голове коленки руками.
- Мальчик ещё не подрос ведь, сынок. Он совсем маленький, посмотри на него, ему и без билета можно, – ответила старушка.
- Как же, знаем мы таких мальцов беспризорников! Строят из себя дитей невинных, сами шатаются вечно по электричкам, берут всё, что плохо лежит… ааа, зашевелился, – он ткнул в ногу мальчика круглым, жирным указательным пальцем, – правду говорю, малец? Чего молчишь, пирожка дармового в рот набрал? Сколько лет-то тебе, несчастный? – последнее слово прозвучало смертным приговором. 
- Ууу, – мальчик поднял голову, проглотил последний кусочек пирожка, провёл левым укзательным пальцем по курносому  носику, холодевшему после еды, и сказал тихо: “Мне шесть.”
- Что же ты врёшь, малец, а? – спросила дородная дама котролёр средних лет с истошно горевшими ярко красной помадой губами, уставившись на мальчика пустыми глазами, обведёнными для придания значимости и содержания светло-голубыми тенями.
- Не врёт он, не врёт, – заговорила быстро старушка, посмотрев на кондукторшу своими добрыми, тёплыми глазами. – Шесть годков ему. Внучёк это мой, Андрюша, потерялся он сегодня, не на ту электричку сел, уехал далеко далеко, а теперь вот мы и встретились по пути домой. Да, Андрюшенька?
- Да, да, бабушка, – весело произнёс он, и мигом пересел к старушке на лавку, поближе к торбочке, так приятно пахнущей пирожками. Она приобняла его, погладила по густой, светлой, правда давно не чёсаной шевелюре.
- Как же, так и поверили мы вам, – ответила дама и села на скамейку напротив. – Вы-то зачем врёте на старости лет, а , бабуля? Вы думаете мы не видим что вы только с ним встретились, и пирожком его угостили, и даже имя ему придумали, а на самом деле это всего лишь какой-то Коленька, сбежавший из детского дома, куда мы его и доставим, можете не переживать. Ну что, будем оформлять его? – спросила она своего коллегу мордоворота, присевшего рядом, ухмыльнувшегося, одобрительно качнув головой-тыквой в ответ. Контролёрша вытянула из нагрудного кармана пиджака блокнотик склееных вместе квитанций, громко нажала на кнопку шариковой ручки и стала записывать координаты происшествия. Время: 13:55, номер электрички: ЭР275048, километр: 27. Далее требовались имя и данные регистрации по месту жительства.   
- Как тебя на самом деле зовут? Документы у тебя есть какие-то, а? – обратилась она к мальчику. Тот отрицательно покачал головой. – Где живёшь, где твой детский дом?
- Я…я с бабушкой живу! – воскликнул он громко и радостно, глазки его засветились, и он прижался к старушке, которая тем временем старалась сообразить как можно оставить мальчика при себе, и избавиться от контролёров. И ей стало так тепло на душе, а ещё теплее от того, что он прижался к ней и она почувствовала в нём то давно забытое ощущение человеческой близости, и сильное желание позаботиться об этом беззащитном комочке. А когда загоралась она внутри, то пламя это было уже не остановить и оно принимало спонтанные, причудливые формы.
- А предъвите-ка свои документы, товарищи! – Воскликнула старушка и её лицо сделалось строгим: седые брови насупились, глаза прищурились, ноздри расширились. – Знаете, милые вы мои, что сегодня день республики? Или забыли? КОП распорядился во время праздника праздновать, а не заниматься мелким вымогательством! – Глаза контролёров забегали по вагону в поисках ответа и решения, но не находили его, а от того стали ещё больше волноваться и бегать, пока не уткнулись в старушку. Она продолжала громко говорить, стоило её только завести! – Все и всё сегодня должны веселиться и праздновать, и не должно быть каких-либо неприятностей у граждан. Я сейчас возьму и сообщу в КОП по линии экстренной связи что контролёры нарушают праздничную обстановку и не дают жителям республики спокойно доехать до парада! – С соседних скамеек пёстро одетые пассажиры повернули головы в сторону оживлённого монолога, начали даже странно, снизу вверх слева направо кивать головами. Но кивали они не в полную силу, - чтобы не восприняли это в качестве одобрения, что могло показать у них есть на что-то своя, твёрдая позиция, иметь которую не допускалось КОПом, - а скорее подкивывали, то есть так, что это можно было понять как и да, так и нет, как то, что они слушают, так и то, что они просто упражняют мышцы шеи из-за долгого сидения на одном месте.
- Подождите, мы сейчас разберёмся! – сказала машинально контролёрша, державшая штрафной талончик, и у неё начала потеть толстая ладошка, а на лбу выступили капельки пота.
Волнение происходило не из-за того, что её пристыдили, или заговорила совесть, и стало жалко мальчика, нет, подобные чувства были ей недоступны в силу служебного положения и чёткого образа жизни, действий, и мыслей. Нет, она почувствовала страх, страх что она испортит праздник, что старушка права, что КОП её накажет И страх этот ударил её больно как-то изнутри тем веником, которым она гоняла мышей или била тараканов у себя в квартире на первом этаже панельного дома. Разбежались эти мышки по всему телу, по всем норкам её души, и начали они там шуршать, шуршать…  Глазки буравчики продолжали прыгать по вагону, замечали не самую благоприятную обстановку со стороны любопытных пассажиров, и тут, поскольку решение никак не находилось, а мышки внутри всё шуршали беспокойно в норках, она вынула из бокового кармана ЧЭ, нашла там инструкцию для контролёров на трёхсот страницах, изданную в прошлом веке, открыла подпункт “Действия контролёра в экстренной ситуации” и начала читать первый подпункт первого пункта “Перед разрешением любых происшествий, перед заступлением на смену, необходимо зазубрить эту инструкцию. Начав с главы первой, пункта первого, подпункта первого, с определения контролёра…” Смекнув, что инструкция бесполезна, она решила написать начальнику смены, сидевшему в это время в огромном кабинете у начальника центрального вокзала в приподнятом настроении после обильной трапезы, медленно сдавая карты. Он не желал сейчас ничего, кроме того, чтобы его не трогали и не беспокоили во время переваривания пищи и игры в дурака. Быстро взглянув на сообщение “Нам штрафовать безбилетного мальчика неопределённого возраста и занятий? (Спрашиваю в связи с праздником)”, он ответил НЕТ, закончил сдавать, звонко подложил под колоду козырного бубнового валета, с удовлетворением про себя заметив что у него целых три козырных карты и походил с трефовой семёрки.

Тем временем в вагоне уже почти все лица оторвались от ЧЭ и обернулись в сторону скамейки со старушкой и контролёрами, с любопытством ожидая что же будет дальше. Хоть пёстрость одежды, многоцветие – а там перемешались голубые, красные, зелёные, белые, и их оттенки, кроме чёрного, который не полагалось носить на день республики, создавало некую праздничную, весёлую обстановку, все лица за своей наигранной радостью по поводу праздника прятали внутреннюю пустоту одновременно с обеспокоенностью по поводу этой пустоты. Их общая тревожность сливалась в едином порыве тусклости взглядов, в обречённости их лиц, когда каждая мышца лица говорит миру что она устала жить, что живёт она по шаблону, а для чего жить не знает. И сейчас они были радостны только потому, что им было предписано свыше быть радостными, то есть радостны противоестественно своей застывшей в развитии природе. Зато любопытство их было самым настоящим, тем самым, звериным, который собирал на площадях людей в средневековье чтобы посмотреть на казнь, на то, как будут человеку рубить голову, вешать, сжигать, четвертовать, а ещё лучше – подвергать перед смертью долгим пыткам. Подобное любопытство исходило из древнейшего человеческого страха смерти, который наблюдение за казнью помогало преодолеть в там плане, что казнили-то кого-то другого, а не меня, пытали тех, других, а не меня, а потому внутренне человек наполнялся даже счастьем от того, что смерть вот она, передо мной, но меня она никак не задевает и не трогает. И никто не задумывался что скоро она придёт и за ними, и что всё равно от неё не спрячешься и никуда не убежишь. Но никто ни тогда на площадях во время публичных казней, ни сейчас в вагоне не думал, потому что думать дано не всякому, для думания нужно познавать, творить, и читать, а гораздо проще следовать толпе зевак, собравшихся на площади поглазеть как будут сжигать на костре еретика, и продолжать жить как живётся, не подвергая сомнению множество установок, данных свыше, и зашитых уже внутри целых поколений душ намертво. Не чувство сострадания к беззащитному голодному мальчику или к старушке двигали праздными лицами, а желание посмотреть на драматическое действие, на то, будут ли наказаны безбилетники, а главное как наказаны, ведь их душонка требовала самого строгого наказания, то есть как минимум выдворения из вагона. Сидевший на скамейке за старушкой толстяк в длинных, ниже колен, шортах цвета хаки развернулся в полоборота в сторону действа, перекинув ступню левой ноги на правую ногу, там, где когда-то была коленка, а теперь находилась толстая жировая прослойка, начал в предвкушении развязки сопеть. Его сопение выходило с каким-то удивительно противным присвыстыванием, будто в утробе у него был спрятан свисток, который начал вдруг свистеть. На него с подозрением посмотрели контролёры и даже старушка окинула его тем сочувствующим взглядом, который обычно кидают врачи на неизличимо больных. Почувстовав на себе взоры, Фёдор застеснялся, провёл толстой, мягкой рукой по жиденьким волосам, пригладил их и сложил обе руки, бросив их на согнутую левую ногу. Сам он начал от волнения  потеть и потеть так обильно, что капельки стекали по его надутому, будто воздушный шарик лицу, и капали на выпуклый живот. Ярко зелёная, нелепая, обтягивающая безмерное тело футболка прилипла к телу, потускнев от пота. Ноздрями он уже не дышал, не хватало воздуха, а приоткрыл рот и громко, сопя изнутри, вибрировал, потряхивая складками кожи надутого жабъего горла. Вообще он походил на большую жабу не только внешне в силу своих размеров и способности надуваться, но и внутренне, по складу характера своего он любил подолгу сидеть где-то, предпочтительно в тихом, спокойном месте, и наблюдать, при этом примерно каждые три часа машинально поглощая большие объемы пищи, запивая её лимонадом со льдом.

Фёдору в этой жизни повезло. Он мог не работать и не бояться быть оштрафованным за тунеядство. В силу обильного кормления своей матушкой с самого детства, он расплылся довольно-таки рано, ещё в шестом классе, а к восемнадцати годам комиссия военкомата признала его негодным к службе и присвоила инвалидность. Жил он со своей матерью в самом центре города, на пешеходной мощёной улице в двухэтажном дореволюционном доме. Квартира досталась им от деда, работавшего в КОПе с дней его основания, и награждённым за это трёхкомнатной квартирой в непосредственной близости от центрального офиса Комитета. Так, чтобы работать можно было дольше, не теряя на дорогу драгоценное время. Дед тратил все силы на службу, дома бывал редко, времени с внуком проводил мало, и вообще недолюбливал Федю за его ленность и расплывчатость в уме и теле, хоть и довольный тем, что часто находил в квартире еду, которую Федя умудрялся прятать по всем углам и закоулкам комнат. Он делал эти заначки рефлексивно, и когда уже не мог есть, то засовывал что не портилось – упаковку чипсов или орешков – в книжные шкафы, или в вазы, или даже в плафоны люстр. Дед Николай возвращался с работы поздно, внук уже спал, и начинал тихо, словно ночной мотылёк, кружить по квартире в поисках заначек, всегда их обнаруживал, собирал всю еду в большой зелёный пакет, который на следующее утро уносил с собой на работу, чтобы соблазнять этими перекусами заключённых. Он имел дело с особо опасными преступниками, так называемыми вольнодумцами, ставившими под сомнение само существование государственного строя и читавшими запрещённую литературу. Они никого не убивали, не грабили, не насиловали, но покушались на святыню святынь, на основу всех основ, на твёрдый, нерушимый порядок вещей, на саму систему! Его сверхзадачей в КОПе на должности следователя по особо важным делам было выяснить как и почему вольнодумцы стали вольнодумцами, где произошёл сбой в системе, кто, как и когда оплошал, какую брешь в порядке вещей необходимо устранить, что на государственном уровне следует переменить для устранения даже попытки думать и действовать не так, как все. Николай Дмитриевич, выросший во времена, когда позволялось всё, когда ничего не запрещалось, когда читали самую похабную литературу, когда нравственные устои пали, когда в нищете жила большая часть населения, всю свою жизнь посвятил созданию твёрдого, чёткого и главное – “чистого” как он любил повторять, устройства мира, противоположного тому, прошлому, сложившимуся от лукавого (а он был ещё и верующим, правда использующим эту веру для дела, то есть в своих, корыстных целях). Хотя поначалу, при создании КОПа, ему приходилось заниматься грязной работёнкой, то есть отправкой на принудительные работы подозрительных элементов, но вскоре справедливость восторжествовала и страх быть отправленным в трудовой лагерь изменил общество так, что создавать новые правила и управлять системой стало очень легко и просто. Чудодейственная сила страха, а потом и привычки, работала как надо. Люди сами накладывали на себя запреты, сами выбрасывали ненужные книги, сами шли на бессмысленную работу. Но! Стали появляться вольнодумцы! Ох, как он их ненавидел и негодовал по поводу происков врагов их республики, стремившихся подорвать миропорядок. Эти враги, иноагенты, шпионы, либералы, будь они неладны, объявлялись вне закона, но всё равно то тут, то там выскакивал мухомор, отравлявший своей пестротой всю полянку, наполненную белыми, чистенькими грибочками. Самое обидное, что это был свой, родной мухомор, выращенный на плодородной почве, но подвергшийся какому-то необъяснимому, особому подземному влиянию, чтобы сделаться не таким, как все. С ними, с этими вольнодумцами подход был нужен особый. И Николай Дмитриевич его нашёл. Он их в начале пытал, не давал спать, есть и пить, а потом совращал, то есть кормил перекусами внука, найденными в квартире, потом заказывал устриц, поил вином, приводил в камеры нравственно падших девиц, и даже подкидывал им для чтения запрещённые книги. Он им давал всё, предоставлял все соблазны, которых у них не только никогда в жизни не было, но о которых они даже не догадывались. Постепенно, медленно но верно из человека выходило всё человеческое, вольнодумец становился зависимым от вина и женщин, и его больше в жизни ничего не интересовало. Выведав все их секретики, первопричины их вольнодумства, которые, как правило, заключались или в чтении запрещённых книг, или в частых периодах ничего неделания, или в прогулках по лесу, он их выпускал восвояси. Потому что гуманнее КОПа в их государстве ничего быть не могло и люди восторгались подобной добротой власти, ещё сильнее веря в её справедливость. Освобождённые либо тихо спивались, либо заканчивали жизнь самоубийством, и последнее выставлялось в том ключе что вот, мол, смотрите, совесть замучала, раскаялись, и видите до чего может довести вольнодумство. После скоропостижной кончины деда (а ему, по указанию сверху, был подсыпан яд в стакан чая, выпиваемый им регулярно в рабочем кабинете), Феде с матерью достался и дачный крепкий домик деда в деревне, откуда он сейчас и ехал на праздник по случаю дня республики. Самым неожиданным для него случившимся сейчас в электричке моментом было то, что он начал думать, думать спутанно, как лесной лягушонок, сидевший в тенистой проёмке дерева, ожидавший с минуты на минуты добычу, но, уже будучи голодным, производящий некие умственные движения. “Что же мальчик, он такой маленький, такой щупленький… Ну и что, что у него нет билета… – думал он… – Ведь это, ведь это не значит что его нужно штрафовать. А что, что это значит? И дома у него нет, вот он как к старушке жмётся бедный… Контролёры ведь они только выполняют свою работу. Ничего дурного сделать не хотят, да и не могут. А вдруг смогут? Вдруг они его того, выведут из электрички и что тогда будет? Он пропадёт где-нибудь, над ним будут издеваться, сошлют в интернат, где он на всю жизнь и застрянет… Нет! Нет! Это плод моего воображения, ведь КОП не допустит глумления над мальчиком, тем более в день республики, в этот светлый праздник! Надо помочь, ему надо помочь, а что это я раньше не догадался, да как ему поможешь, он к старушке прижался, что я буду здесь выступать, совать нос не в своё дело. – капля пота сбежала со лба, капнула на нос, а потом вниз, на футболку. – Так если не участвовать, кто его тогда защитит, кто проявит сострадание? Что я такое думаю, откуда берутся вдруг эти странные мысли, сиди себе тихо на лавочке, молчи, и не смотри, не смотри в ту сторону. Так все ведь смотрят уже туда, все повернулись и наблюдают. А чем же я хуже, не зря решил сегодня на праздник поехать, и в электричке такого насмотришься, что даже выходить отсюда не хочется. И правда, хорошо здесь на скамеечке, пригрелся уже, в рюкзачке чипсы орешки лежат, квас холодный, мне маменька в дорогу собрала… Да как же раньше я не догадался, надо мне достать оттуда еды, угостить мальчика, а то голодный зверёк, вон как пирожок бабушкин слопал. Ох, я бы тоже сейчас пирожок с мясом съел, от него такой шёл аромат что не по себе стало… От чего же я так потею? От чего нервничаю, переживаю, всё пустое, будет как будет, – сделал Фёдор вывод и с этим полез в рюкзак, лежавший позади на скамейке, чтобы достать перекус и квас. – Да как же я угощу мальчика если он под следствием? Ну пусть не под следствием, но подозревается в нарушении порядка, закона. Тогда, получается, если я помогу нарушителю, то и сам стану нарушителем? Нет, лучше подождать пока всё это устаканится, разрешится как-нибудь. – он отложил рюкзак в сторону, – Пока не время!”

Хоть и возникшие сомнения, слабые мучения его могли быть признаками здоровья души, они были не теми сомнениями души, которые останавливают человека перед плохими поступками или мыслями, нет, они были сомнениями страха, который препятствуют поступкам добрым и хорошим. Для сомневающегося в страхе человека никогда не наступит то самое время, никогда не пробьёт “его час”, никогда не случится чуда, которого он ждёт как манну небесную, потому что даже для манны небесной надо не сомневаться, а верить и совершать поступки. Как и Фёдор, все вокруг сомневались в каждом добром поступке, и даже в мысли, которая не только могла бы стать сама по себе хорошей, но и в целом выходила из ежедневной рутины, каких-то установленных рамок. Сомневались они скорее из-за внутреннего страха, внушённого с детства, того самого, который говорит “а поступишь не как все, тебя сразу накажут, а сделаешь по-своему, тебе ложкой по лбу дадут или в угол поставят”, теперь формы телесных наказаний перешли в тривиальное “не посмотришь мультик, не поиграешь с куклой, не получишь ЧЭ”. Так с детского сада внушалось что жить оказывалось проще, веселее, больше в жизни чувствовалось удовольствия плотского, когда не думал, не напрягался человек вообще ни о хорошем, ни о плохом, а действовал по заранее расписанному плану, жил по выведенному алгоритму. Так жили, так умирали люди тысячелетиями, и в этом не было ничего удивительного, скорее удивительным было что здесь, в вагоне, в людях заиграла давно забытая струна души: сострадание к ближнему. Только сомнение в страхе помешало им превратить это сострадание из побуждения в действие. Они все чего-то с любопытством ждали, и дождались вердикта контролёрши, обратившей свою речь к старушке, после получения короткого НЕТ от начальника, с величайшим удовольствием игравшего сейчас в карты:               
- Можете и дальше ехать, раз у мальчика нет билета и ему не исполнилось и шести лет. – с обидой выдавливала из себя слова, потому что ей хотелось, ой как хотелось штрафануть и вывести мальца из вагона, но любяще, с чувством радости смотрела на неё старушка и гладила мальчика по плечу. – Поздравляю вас с днём республики и желаю счастливого пути! 
В вагоне царила полная тишина, даже колёса казалось меньше стучали по рельсам, и люди одобрительно закивали, а Фёдор снова потянулся к рюкзаку доставать перекус и квас для мальчика, который заулыбался и обнял старушку. “Бабушка…” произнёс он, расплываясь в притоке счастья и любви. Она провела по его золотистым волосам сухой, до сих пор едва пряной от зверобоя рукой, и поцеловала в макушку.