Магия слова Иешуа 5

                Продолжение

     Итак, Достоевский в Легенде о Великом инквизиторе отсылает к средневековой страничке истории драмы и театра. А тут и сам Михаил Афанасьевич оказался связанным с театром ещё со времени пребывания во Владикавказе.      
     Расширить свои познания в области средневековых мистерий он мог благодаря «всеведущему» Энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона или Всеобщей истории литературы, во втором томе которой имелся специальный раздел о средневековой драме, написанный Кирпичниковым.
     К тому же аккурат ко времени работы над «Мастером и Маргариты» подоспел и третий том уже советской Литературной энциклопедии, содержащий статью «Драма»  (год выхода - 1930-й).   
     Эта статья, написанная Эм. Бескиным, как и положено, с классовых позиций,  тем не менее является весьма  обстоятельной и информативной. В ней содержится материал  о средневековых мистериях и мираклях, которые автор различает между собой не столько по специфике религиозного сюжета и степени свободы автора, сколько по масштабу представления и степени бытовой реалистичности - как большую религиозную драму и малую. 
     Впрочем,  тонкостями различения можно пренебречь, как пренебрегал ими Достоевский и Булгаков. И Легенда о Великом инквизиторе, и роман о Пилате
имеет признаки как средневековой мистерии (в узком смысле), так и миракля, и поэтому вполне допустимо использовать понятия «средневековая драма», «средневековая мистерия»,  «миракль» как тождественные.      
     С той точки зрения, что Мастер обращается к евангельскому сюжету, а не выдумывает свой собственный с участием Христа, его роман подобен средневековой мистерии даже в большей степени, чем Легенда о Великом инквизиторе Ивана Карамазова.
     Но при этом Мастер «разрабатывает» евангельскую фабулу событий и образы действующих в неё лиц по-своему, создавая свою, авторскую версию.
     Как уже говорилось, у Ивана Карамазова Христос молчит. Правда, ему и Великий инквизитор запрещает говорить: «Не отвечай, молчи... Да Ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано Тобой прежде».
    «Запрещение прибавлять к уже сказанному в Евангелии здесь исходит из уст врага Христа, и это объясняется нежеланием лишний раз слышать Его слова» (А.Гумерова).
        В контексте Легенды такое объяснение молчания Христа выглядит  вполне логичным. 
       С другой стороны,  если бы Иван вздумал наделить Христа словом, это было бы совершенно недопустимой вольностью. В первую очередь для самого Достоевского как глубоко религиозного человека. Потому что, получилось бы, что это он себе «присвоил право прибавлять к тому», что Христом «было уже сказано прежде». Не говоря уже о том, как это было бы встречено православной церковью и К.Победоносоцевым. Ведь хоть он и вложил Легенду в уста бунтующего против Божьего мира Ивана Карамазова, созданный им образ Христа явно претендует на соответствие каноническому. 
      Писатель сохраняет верность евангельскому образу Христа. Его Христос молчит под судом Великого инквизитора также, как молчит евангельский Христос под судом Пилата : в Евангелии сказано, что Христос не отвечал на вопросы Пилата. Например, см. Мф 27:13— 14: «Тогда говорит Ему Пилат: не слышишь, сколько свидетельствуют против Тебя? И не отвечал ему ни на одно слово, так что правитель весьма дивился» (А.Гумерова).
       У Булгакова же Иешуа, оказавшись перед лицом «жестокого прокуратора», не молчит. И, хотя Булгаков не выдумывает сюжет иудейских сцен «Мастера и Маргариты»,  в своём свободном обращении с религиозным материалом он заходит, конечно, намного дальше Достоевского. Нарушая, естественно, и тот запрет, который «налагала на слишком  вольную трактовку главных действующих лиц евангельской фабулы» в средневековых мистериях, церковь ("Литературная энциклопедия"). 
      Только вот писал свой роман Михаил Афанасьевич не в средние века и даже не во времена Достоевского, а в условиях государственного атеизма.  Это, с одной стороны, а с другой -  под влиянием «религиозных исканий» религиозно-философской мысли Серебряного века,  с победой государственного атеизма насильственно пресечённых.  А эти искания  - плоть от плоти, кровь от крови  русской литературной традиция, в которой есть немало «извращённых» библейских сюжетов**.
     Задумаемся, а почему Великий инквизитор не хочет слышать Христа? Не из страха ли перед силой непосредственно скзанного слова Божьего? «Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов и судит помышления и намерения сердечные» (К Евреям 4:12).   
       Поцелуй Христа смущает Великого инквизитора, но он всё же остаётся на своей позиции.*** А что было бы, если бы Христос заговорил? Устоял бы Великий инкизитор перед силой слова Божьего? Ответ на этот вопрос  у Достоевского остаётся открытым. 
                Продолжение следует
 
*См. об этом В.В. Афанасьев. Искажённые библейские сюжеты в русской литературе. Помимо Достоевского, у которого наряду с Легендой о Великом инквизиторе есть много скрытых евангельских сюжетов, это и  Л. Андреев,переосмысливший кардинально образ Иуды в повести Иуда Искариот", и А.Куприн с его "Суламифью". Не говоря уж о Толстом,  создававшим за пределами художественной литературы собственное богословское произведение.   
** Суть его позиции - свобода, которую несёт Христос, не нужна человеку, она не может сделать человека счастливым, и потому он, Великий инквизитор, на деле сострадательнее к людям, чем Христос с его свободой.  Как эти мысли о сострадании разовьёт Ницше, обернув их против Христа и христианства!