искусство и движение

                ИСКУССТВО И ДВИЖЕНИЕ
   Гуляя по Эрмитажу, я остановился у полотна Рембрандта и испытал среди прочего чувство свободы и движения, хотя я не смог бы сказать, что именно создает это ощущение. Нет темпераментного мазка как у Ван-Гога или Кандинского, мазок, штрих, линия обычно являются выразителями, носителями движения. Но у Рембрандта мягчайшая светотень, а движение есть. Портрет Титуса, свет скользит по лицу юноши, полутонами выявляет форму, глубину пространства, может быть секрет в этом скользящем свете? Не только, главное все же в том, что мы чувствуем движение кисти творца, не видя его, движение творческого процесса свободного и логичного, созерцаем созерцание художника. И нужно сказать, что это чувство активного движения посещает меня в самые счастливые мгновения встречи с искусством. Экспрессивен Микеланджело, динамичен Шагал, движение присуще всякому подлинному искусству, хотя не всегда в одинаковой мере и, главное, в различных своих проявлениях.
   Интересно, что В. Фаворский противопоставлял внутреннее движение-жизнь образа внешнему его движению. Он сравнивает неподвижного языческого идола с подвижной куклой и говорит, что внешняя подвижность куклы лишает ее внутреннего духовного движения-содержания. Вот почему портреты Рембрандта, в которых люди лишены активного движения, таковы например его портреты евреев, полны внутреннего движения-живого духовного содержания. А, скажем, портрет Наполеона кисти Жана-Антуана Гро, в котором герой запечатлен в резком и героическом движении, не отличается психологической глубиной. Внутреннее движение я отождествляю с духовностью, потому что оно наполняет форму жизнью, но жизнь – это движение бесконечно сложное, для его понимания и описания категорий движения недостаточно, необходимы категории качества и категории духовности.
   Чувство движения, даже если мы движемся физически, родственно  чувству эстетическому, оно слишком глубоко укоренено в нашей психике, чтобы не соединиться с другим глубинным чувством – эстетическим. Наше чувство движения начинается уже в утробе носящей матери,  и это чувство, что тебя несет какая-то добрая благотворная сила, окрыляет нас в дальнейшей жизни. Родившись, младенец любит качаться в колыбели, потом любит качаться на качелях, кататься в коляске, на самокате и на чем угодно, и «какой же русский не любит быстрой езды!», а турок и датчанин не любят? Поэтому мы соединяем эстетическое переживание музыки с физическим движением в танце – древнейшем из искусств. Схематично можно сказать, что линия – это движение, но искривляясь и замыкаясь она создает некую целостность, которая уже имеет внутреннее и внешнее пространство – это диалектика линии и формы, они переходят друг в друга, но ЗАМКНУТАЯ двухмерность уже относительно статична и тем статичнее, чем компактней. В вытянутых формах усиливается внешнее движение.
   Очень важно сказать что замкнутую форму мы в принципе воспринимаем как внутренне одухотворенную, это хорошо чувствуется когда мы смотрим на глыбу камня, валун, потому, что глыба ассоциируется с головой? В меньшей степени это можно сказать о двумерном круге, но и здесь достаточно добавить: «точка, точка, запятая – вот и рожица кривая». Ассоциация замкнутой формы с головой, с живым существом неустранима, она идет изнутри нашего опыта и интуиции и предшествует восприятию. Вот почему мы видим живых существ в клубах облаков:
И когда заклубится закат по углам золотея,
Пусть опять и опять предо мной проплывут наяву,
Синий буйвол и белый орел и форель золотая.
А иначе зачем на земле этой вечной живу?
Лучше  Окуджавы не скажешь. Эти биологические ассоциации, сосредоточенность в себе, органическая одухотворенность замкнутых форм очень важна в искусстве, и искусство часто пренебрегая деталями, оперирует массами. Некоторые еврейские художники из религиозных соображений, а иные из соображений чисто художественных рисуют головы без лиц, что создает особого рода выразительность. 

Джорджо де Кирико
Разрисованные одежды
Фигур впечатляют меньше
Безликих голов.
Особенно важна масса в скульптуре, ваятель, работая в камне, бережно относится к энергии массы, часто преувеличивая объемность фигур, Микеланджело с этой целью ваял фигуры особенно мощные,  оставлял необработанный камень в своих композициях, а Антонио Канова, создававший чрезмерно ажурные формы много теряет в сравнении с Микеланджело. Глыба камня обладает внутренней энергией-гравитацией и это воспринимается как энергия духовная, в которой неподвижность и движение находятся в каком-то вечном единстве и противостоянии. По отношению к вытянутой форме, к линии масса выступает как воплощение статической инерции и устойчивости. Что же до внешнего пространства, то оно воспринимается как область свободного движения, и даже зов к полету, ибо масса жива, а живое движется. Аристотель даже определял через самодвижение саму жизнь. Таким образом в визуальном искусстве мы различаем два типа движения: внешнее, явное линейное движение, обычно оно параллельно плоскости холста и внутреннее скрытое качественно иное не материальное движение, оно увлекает нас внутрь. Но это не третье, это пятое измерение, потому что ведет в иной, духовный мир. Масса парадоксально связана в нашем восприятии с духовностью-эфемерностью. И поскольку статика в восприятии не вполне статична, можно сказать, что в искусстве, как и в реальности, движение первично и абсолютно, статика вторична и относительна.      
   Музыка – чистое движение, но она окружает нас, погружает в свой мир-пространство. Мелодия – это линейное движение, аккорды – пространственные элементы, они как пространство и время взаимодействуют, переходят одно в другое также как в живописи линия сплетена с двух и трехмерными формами, которые воплощают застывшее – вечное время. Линия же воплощает сиюминутную кинетику.
   А для чего литературе потребовалась рифма, создавшая  целый род литературы – поэзию. Рифма – это ритм и это опять-таки движение. В литературе господствует слово и его значение, но оказывается что легкое ритмичное покачивание стиха столь же важно как покачивание младенческой колыбели, ибо все это идет из колыбели  природной - движение в природе периодично-ритмическое. Ритмическое движение настраивает, сонастраивает, заражает, увлекает, усиливает значение слов, поэтому поэтическая строка всегда звучит афористично. Не поэзия отделилась от прозы, а наоборот проза от поэзии, ибо в древности вся словесность была поэзией, читалась нараспев под звуки лиры, потому и названа лирикой. Проза отделилась от поэзии по мере того как общее мифо-поэтическое мышление вытеснялось мышлением рациональным. Именно музыкальная составляющая словесности дает ей эстетическое качество, несет в себе гедонистическую функцию искусства. Ослабление ритмо-динамического начала ведет к прозаизации текста, а проза в чем-то сродни статике, не несет, а влечет во внутрь образа, обращается к пониманию.
   Что-то подобное можно сказать о других видах искусства, реализм в живописи можно назвать живописной прозой, в барокко больше кинетики и ритма, но это ни в коем случае не означает, что барокко лучше реализма, ибо каждый предмет в предметном искусстве по существу выступает как субъект, предметы живут.
Когда Марсель Дюшан выставил в музее свои «готовые вещи» READYMADE, оказалось, что предмет, изъятый из утилитарного контекста, раскрывает космическую свою сущность и звучание, причем космос в искусстве всегда одушевленный, а значит обожествленный и в этом, может быть, высший реализм искусства. Одушевление в искусстве предметов и пространства не отменимо и в этом смысле искусство религиозно в самой своей сути. В картине нет открытого пространства, ибо оно ограничено рамой, фон живет и выступает в качестве живой среды объекта-субъекта, в качестве его жизненного пространства. Таким образом, мы обозначили что-то вроде азбуки визуального искусства: Все начинается с линии, понимаемой как движение руки художника, его карандаша, кисти, резца, а за движением руки скрывается движение мысли и чувства художника. Линия, как было сказано, суть наиболее первичное, непосредственное выражение творческого импульса, она наиболее экспрессивна и она наиболее динамична. Соответственно она обладает особой суггестией – экспрессивная линия заразительна. Линии, соединяясь, создают замкнутые формы, рисуют предметы, которые выступают в искусстве как субъекты. Компактные статичные формы воспринимаются как носители сосредоточенной в себе духовной энергии, удлиненные, линейные вирулентные формы теряют эту внутреннюю духовную самость массы и становятся носителями внешней динамики. Внешнее движение осуществляется во внешнем пространстве, пространство – среда обитания, возможность движения и призыв к нему, оно находится в живом взаимодействии с материей, одно входит в другое, из этого живого взаимодействия и рождается форма как таковая. Соответственно можно говорить о двух типах художественной суггестии: искусство может заражать нас своим движением, как например это делает танцевальная музыка, и может гипнотизировать своей духовной энергией, оба механизма находятся в единстве и борьбе: усиление одного ослабляет другого. Чаще всего носителем духовной энергии является образ человека, но поскольку в искусстве все одушевлено, то одухотворенным может быть и ботинок в картине Ван-Гога.
     В истории искусств соотношение статики и динамики все время меняется. Можно говорить о преобладании статики в египетском искусстве, о гармонии статики и движения у греков и в искусстве возрождения, о преобладании динамики в барокко – это целая область исследования, но всегда статика больше или меньше связана с духовностью, динамика с музыкальностью художественного образа. Модернизм резко усиливает экспрессию мазка, штриха, линии. Вместе с тем он разламывает, разлагает фигуры являющиеся  носителями пятого-духовного измерения. Интересны в этом смысле венеры-женщины Пикассо. Нещадно деформируя, разлагая, расчленяя фигуры и лица, Пикассо все же не доходит до полной абстракции, фигура остается объединяющим началом динамичного хаоса плоских форм, из которого неотступно глядят на нас живые человеческие глаза – дань духовному измерению.