Беседа с Диогеном Синопским о свободе и человеке

День был в самом разгаре. Я все ходил по городу и спрашивал, не знает ли кто где можно увидеть Диогена? Наконец, добрые люди, недоумевая, указали мне на глиняную бочку, что лежала поодаль на берегу. Отвечая мне, они недоумевали: зачем мне мог понадобиться городской сумасшедший?

Я зажег масляный светильник и вышел к берегу. Около бочки сидел бородатый человек и задумчиво грыз яблоко. Увидев меня с лампой, он засмеялся:
— А! Днём с огнём? — он засмеялся. — Опоздал! Я уже нашёл.
— Кого? — спросил я, подходя поближе.
— Человека, кого же еще? — ответил он уже более равнодушно.

Щурясь, он разглядывал меня с минуту, и затем вдруг изрек:
 — Но, похоже, опять потерял!
Я остановился в нескольких шагах.
— Следовательно, ты всё ещё в поисках?
— Я? — он фыркнул. — Ничего подобного! Я просто проверяю, не расплодились ли снова тени, которые притворяются людьми.

Он вытащил из-за пазухи еще одно яблоко, протер его о рукав и протянул мне. Я поблагодарил, но отказался.
— Брезгуешь? —все также щурясь и улыбаясь, спросил он.
— Нет. Я просто… не голоден.
— Значит, ты не живёшь, — спокойно сообщил он и пожал плечами. — Живой человек всегда голоден. Вопрос только — в чем именно его голод.
Я поставил лампу на землю. Пламя едва дрогнуло от ветра.
— Я пришёл поговорить о свободе, - сказал я.
— Поздно пришёл, — сказал он. — Свобода уходит рано. Она не любит толпу.
— Тогда скажи, что это, - потребовал я, усаживаясь на песок.
Он почесал бороду, и сморщил нос, словно вопрос был скучен.
— Свобода — это когда у тебя нечего отнять. – сказал Диоген твердо.
— Но ведь в таком случае, это  – просто нищета, – возразил я.
— Это почему же? — резко возразил он. — Нищета — это когда тебе нужно больше, чем у тебя есть. А у меня есть всё, что мне необходимо.
Он постучал по бочке.

— Дом вот…
Затем он показал на съеденное наполовину яблоко:
— Пища, вот тоже...
Потом, снова откусив от яблока и прожевав, он ткнул пальцем себе в грудь.
— И я сам вот тоже есть. Этого достаточно.
Я покачал головой:
— Но человек — существо общественное. Ему нужны другие.
 
Диоген рассмеялся:
— Люди нужны друг другу не для жизни, а для оправданий. Один говорит: «Я живу ради семьи». Другой: «Ради города». Третий: «Ради подвигов».
А на самом деле — ради страха остаться наедине с собой.
Он вдруг наклонился вперёд:
— Скажи честно: если тебя оставить одного — без дел, без людей, без разговоров — ты выдержишь?

Я промолчал.
— Вот тебе и ответ, — сказал он тихо. — Ты ищешь не свободу. Ты ищешь клетку попросторнее.
Ветер усилился. Пламя в лампе дрогнуло и на мгновение вытянулось в тонкую иглу.
— Тогда что мне делать? — спросил я.
Диоген снова откинулся к бочке и прикрыл глаза.
— Для начала — перестань делать вид, что ты уже человек.
— А кто же я тогда? – его заявление меня поразило.
Он улыбнулся, не открывая глаз:
— Заготовка, наверное… как и многие.
Я помолчал, а потом спросил:
— А если ты ошибаешься?

Диоген все также таинственно улыбался.
— Что ж, я свободен и ошибаться тоже.
— Нет, — я придвинулся поближе. — Ты просто отказался от всего, чтобы не проиграть. Это не свобода. Это… бегство.
Он медленно открыл глаза, и впервые, по-настоящему внимательно, оглядел меня с ног до головы.

— Бегство от чего? - уточнил он.
— Мало ли от чего? От жизни. От ответственности. От людей. – ответил я спокойно.
Диоген сел и упёрся локтями в колени:
— А ты уверен, что именно это и есть жизнь? - спросил он.
— Конечно. Выбор, цели, борьба… отношения. – ответил я вполне искренне.
— А, — протянул он. — Список того, без чего ты боишься остаться.
Я почувствовал раздражение:
— Нет. Это то, что делает нас людьми.
— Ошибаешься, — спокойно сказал он. — Это то, что делает тени занятыми.
На несколько минут повисла пауза, но я не спускал с него глаз. Диоген, похоже, задумался.

— Тогда что делает человека человеком? — спросил я напрямик.
Он поднял с земли лампу, которую я принёс, и посмотрел на огонь.
— Способность видеть, — сказал он. — И не отворачиваться.
— Видеть что? – уточнил я.
Он резко поднял лампу и направил свет мне в лицо:
— Себя! – отрезал он.
Я отшатнулся.

— И что я должен увидеть? – спросил я.
— Всё лишнее, — ответил Диоген. — Всё, что ты называешь «я», но без чего ты, на самом деле, не исчезнешь.
Он опустил лампу и продолжил:
— Ты думаешь, я отказался от мира? Нет. Я просто перестал принимать в нём лишнее за необходимое.

— А если всё это и есть человек? — не сдавался я. — Его желания, связи, стремления?
Диоген пожал плечами:
— Тогда человек — это болезнь.
— Болезнь? – удивился я.
— Да. Болезнь под названием «мне мало того, что есть». – ответил Диоген.
Он встал и сделал несколько шагов вдоль берега.
— Посмотри на собаку, — сказал он, кивнув куда-то в сторону. — Она не хочет быть львом. Не мечтает о дворце. Не строит смыслов. И при этом — живёт.
— Ты хочешь сказать, нам надо стать животными?
Диоген усмехнулся:
— Нет. Я хочу сказать, что вы уже хуже животных. Потому что животное не врёт себе.

Я сжал кулаки:
— Значит, всё, что создаёт человек — культура, наука, искусство — это всё ложь?
Он перестал жевать и посмотрел на меня:
— Нет! Все это - прекрасные игрушки. Но вы забыли, что это – именно игрушки!
— А ты — нет? – съязвил я. – То есть, отказавшись от плодов человеческого созидания, ты, стало быть, сделался совершенным?
— Я не говорил, что совершенен!  - ответил он, - Просто, я играю, когда хочу. И бросаю, когда приходит время. - Он явно пропустил мой сарказм мимо ушей.
Диоген вдруг склонился ко мне и сказал почти мягко:
— Ты ведь не за этим пришёл, верно?
Я замер.
— И ты знаешь зачем? – спросил я.
— Ты пришел говорить не о свободе, — сказал он тихо. — Ты хочешь уверенности, что живёшь правильно.

Я не ответил.
Он кивнул, словно подтвердил что-то для себя:
— А такой уверенности нет, да и быть не может…
Ветер снова качнул пламя. Теперь оно едва держалось.
— Тогда что остаётся? — спросил я.
Диоген посмотрел на море.
— Честность. – ответил он со вздохом
— Перед кем? – не отставал я.
Он усмехнулся:
— Это самый смешной вопрос за вечер.
Он повернулся ко мне:
— Перед тем, от кого ты не можешь спрятаться.
Улыбаясь, он схватил меня за плечи:
— Перед собой, перед кем же еще?