Кто лежит рядом со мной?

Летом мы с родителями поехали в деревню Двуречки — она находится недалеко от старинного городка Липецка, у одноименной реки Двуречки, затерянной среди густых сосновых лесов и топких болот. Раз уж лето выдалось на редкость тёплым и щедрым, то и дискотеки с гуляньями до утра прилагались: молодёжь собиралась на околице у старого амбара, где кто-то установил колонки и мигающий стробоскоп, а местные музыканты играли на гитарах и баяне. Эта история случилась на третий день после приезда — как раз после одной из таких вечеринок, когда небо уже начинало сереть, а воздух наполнялся запахом росы и увядающих цветов.

После дискотеки мы с сестрой Мариной возвращались домой по узкой тропе, петляющей между зарослями крапивы и чертополоха. По дороге поссорились так сильно, что она резко развернулась и пошла к своему другу Игнату, который жил на другом конце деревни, а я продолжила путь в одиночестве, сжимая кулаки и глотая слёзы обиды.

Дошла до нашего участка, окружённого покосившимся штакетником, и зашла в маленький домик — у нас их два: большой, рубленый, где живём постоянно, и маленький, ветхий, который открывают только на лето. В нём нас с сестрой и поселили — то есть мы были там одни, вдали от родителей, в самой глубине участка, за густыми кустами сирени.

Разделась, легла на скрипучую кровать с колючим шерстяным одеялом, лежу и думаю о своём. В голове крутились слова ссоры, обиды, вопросы: «Почему она так со мной? Разве я не права?». За окном стрекотали кузнечики, где-то вдалеке лаяла собака, а из леса доносилось уханье совы — обычные звуки летней ночи, которые обычно убаюкивали. Но не в этот раз.

Вдруг в прихожей раздались шаги — тяжёлые, размеренные, будто кто-то в сапогах с коваными подковками ходил. Я подумала, что это Марина всё-таки вернулась. Обида ещё жгла, поэтому я отвернулась к стенке, натянула одеяло до подбородка и замерла, делая вид, что сплю.

Дверь скрипнула, открылась со знакомым противным звуком, будто её не смазывали десятилетиями. Шаги приблизились к кровати, кто-то прошёл и лёг рядом со мной — матрас чуть просел под весом, а пружины жалобно застонали. Я лежала, не поворачиваясь: так сильно обиделась на сестру, что даже разговаривать с ней не хотела.

И тут под окном раздался голос:

— Марина, открой мне дверь, это сестра твоя. Извини, если обидела!

У меня волосы дыбом встали. Сердце будто остановилось, а потом застучало как сумасшедшее, отдаваясь гулом в ушах. Я лежала, шелохнуться не могла и думала только об одном: «Кто лежит со мной?».

Дыхание перехватило. В ушах застучало, в висках запульсировало, а по спине пробежал ледяной пот. Я начала медленно поворачиваться, стараясь не делать резких движений, будто от этого зависела моя жизнь.

В темноте комнаты смутно виднелась фигура — высокая, неестественно прямая, сгорбленная одновременно, словно существо пыталось принять человеческий облик, но не до конца в этом преуспело. Оно не лежало, а будто притаилась рядом, едва касаясь матраса. И глаза… Два жёлтых горящих глаза, без зрачков, без белков — просто два круглых жёлтых огонька, уставившихся прямо на меня, пронизывающих насквозь.

Время будто растянулось, превратилось в тягучую смолу. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот, руки задрожали, а ноги будто приросли к кровати. Жёлтые глаза не мигали, не двигались — они просто смотрели, проникая в самую глубину души, высасывая остатки смелости.

А голос за окном повторял, теперь уже с ноткой отчаяния:

— Марина, открой, пожалуйста… Я правда не хотела тебя обидеть…

Я подорвалась с места так резко, что чуть не запуталась в одеяле. Бросилась к двери, рванула её на себя — та распахнулась с громким треском — и выбежала из дома, как ошпаренная. Бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев и камни, пока не врезалась в кого-то.

Это была сестра.

— Что с тобой? — спросила она, хватая меня за плечи. — У тебя лицо такое… бледное, глаза расширенные… Ты вся дрожишь!

Я глотала воздух, пытаясь собраться с мыслями, и наконец выпалила всё: про шаги, про то, кто лёг рядом, про голос за окном и про эти жуткие жёлтые глаза, которые до сих пор стояли перед внутренним взором.

Сестра сначала не поверила. Нахмурилась, покачала головой:

— Марина, ты, наверное, просто переволновалась из-за нашей ссоры. Может, приснилось? Или перегрелась на солнце днём?

Но потом она посмотрела на моё лицо — на трясущиеся губы, на слёзы, застывшие в глазах, на пальцы, вцепившиеся в её рукав, — и замолчала. Что-то в моём виде заставило её передумать.

— Пойдём, — тихо сказала она. — Пойдём посмотрим, что там. Вместе.

Мы медленно подошли к домику. Дверь, которую я распахнула в панике, слегка покачивалась на ветру, издавая жалобный скрип. Внутри было тихо и темно, пахло пылью и старой древесиной. Мы зашли, включили свет — тусклую лампочку под потолком. Всё выглядело как обычно: кровать, на которой я лежала, одеяло, сбившееся в ногах, окно, приоткрытое на щеколде.

Но на полу, у самой кровати, остались следы. Не человеческие — слишком широкие, с длинными углублениями, будто от когтей огромного зверя. И воздух в комнате был холодным, непривычно холодным для летней ночи, словно из щели в полу тянуло могильным холодом.

Сестра сглотнула и крепче сжала мою руку.

— Может, нам стоит переночевать сегодня в большом доме? — прошептала она, и её голос дрогнул.

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Больше я никогда не оставалась одна в том маленьком летнем домике. И каждый раз, когда ветер стучал в окно, мне чудились тяжёлые шаги в прихожей, а в темноте мерещились два жёлтых огонька, неотрывно следящих за мной.