Молодая женщина средних лет, 2

ЮНАЯ ДЕВУШКА СРЕДНИХ ЛЕТ.

"Чувствительность, как это очаровательно!"
БЕРНС.

"Если бы только кто-нибудь сказал мне, что делать!" — вздохнула мисс Деверё, озабоченно наморщив лоб.
Впервые в жизни Сибелле Деверё пришлось действовать в одиночку.
Утренняя гостиная, в которой она находилась, была больше приспособлена для летнего, чем для зимнего времени. Пол был устлан индийскими циновками, стены — индийскими драпировками, а среди не менее хрупких столиков стояли легкие плетеные стулья иностранного производства. Стоял июнь, и в открытое французское окно заглядывали розы сорта «Глори де Дижон». Если бы на дворе был декабрь, утренняя гостиная пустовала бы.
Сибилла Деверо устроилась на одном из хрупких стульев рядом с таким же хрупким столиком. Письменный стол был открыт, на нем лежали два или три письма.
Глядя на нее, никто бы не сказал, что ей вот-вот исполнится сорок. Она вела размеренную жизнь, как многие английские девушки в благополучных обстоятельствах, — жизнь, полную умеренной занятости, без особых хлопот и ответственности. Сибилла принимала жизнь такой, какой она была. Она не из тех женщин, которые делают карьеру вопреки обстоятельствам. Она считала себя утонченной и любила комфорт. Если в ней изначально и была какая-то скрытая сила характера, то обстоятельства скорее подавляли ее, чем пробуждали.
С самого детства о ней заботились, оберегали ее, опекали, направляли, не давали принимать решения самостоятельно. Как рука или нога, если их не использовать, слабеют, так и сила ее ума ослабла от недостатка практики.
Годы текли однообразно и незаметно, и девичество Сибеллы затянулось надолго после положенного срока, «умирать не хотелось». По всем законам художественной литературы, Сибилла уже должна была стать старой девой. Однако она еще не считала себя старой девой.
В ее волосах не было седины, а если щеки и были довольно худыми и морщились, когда она улыбалась, то только потому, что она всегда была «такой хрупкой, понимаете ли!» Она носила траур по невестке, жене своего единственного брата, которая должна была вскоре вернуться из Индии. В противном случае она бы без колебаний надела белое платье с голубыми лентами, как и подобает в это время года.
Сибеллу отличало от других молодых леди того времени не столько то, что она выглядела на свой возраст, сколько некая сентиментальность, застенчивость, присущие скорее прошлому поколению. Девочки шестнадцати-восемнадцати лет, выросшие вместе с Сибеллой, были в двадцать раз практичнее, независимее и непринужденнее ее.
Отец Сибеллы, сэр Джон Девере, добросердечный и спокойный пожилой джентльмен, который, как и его дочь, принимал жизнь такой, какая она есть, умер двумя годами ранее. Он оставил свое небольшое поместье Рипли-Брау и титул баронета своему сыну Теодору, успешному гражданскому служащему в Индии, с условием, что его овдовевшая сестра, миссис Уиллоуби, которая тридцать пять лет была его компаньонкой и сиделкой, проживет там до конца своих дней. Теодор не возражал против этого условия. Пока смерть жены не сломила его и не разрушила очарование Индии, он предпочитал оставаться там, оставив Рипли-Брау на попечение тети и сестры.
Или, скорее, его тети. Сибелла была скорее ведомой, чем ведущей. Смерть отца мало что изменила в этом отношении. Она по-прежнему была окружена заботой. Она по-прежнему могла заниматься своими привычными делами: ухаживать за комнатными растениями, плести бесполезные кружева, болтать с соседями, писать письма закадычным друзьям. В круг ее занятий входили также тщетные попытки рисовать, отрывочное чтение и переписывание стихов, дилетантские попытки разобраться в социальных вопросах, которые были ей не по плечу, и, конечно, неустанное внимание к собственному здоровью.
Во главе дома всегда стояла величественная и очаровательная пожилая дама, чей властный характер резко контрастировал с неопределёнными чертами характера Сибеллы. Миссис Уиллоуби не принимала жизнь такой, какая она есть, и хотела, чтобы всё подчинялось её воле. Обстоятельства в лице покладистых родителей, снисходительного мужа, преданного и покладистого брата, покорной племянницы, достатка в средствах и множества восхищённых друзей взрастили в ней склонность к своеволию. В свои семьдесят восемь лет миссис Уиллоуби не терпела возражений. И все же она умела быть невероятно очаровательной.
Для миссис Уиллоуби Сибелла всегда была «ребенком». Ей никогда ничего не поручали. Она и мечтать не могла о том, чтобы занять подобающее ей место в отцовском доме. Всем заправляла миссис Уиллоуби. В свои тридцать девять лет Сибелла разбиралась в ведении домашнего хозяйства не лучше младенца. Она никогда не выбирала себе платье без совета. Она никогда не выписывала чеки. Она никогда не заглядывала в домашнюю бухгалтерию.
И вот без всякого предупреждения энергичная пожилая дама, которой были неведомы болезни, оказалась прикована к постели параличом. Бразды правления перешли из ее крепких рук в беспомощные руки Сибеллы.
Она выглядела совершенно беспомощной, сидя за шатким плетеным столиком. Она ничего не знала о настоящих болезнях, хотя и привыкла ухаживать за собой, когда у нее случались небольшие недомогания, и состояние миссис Уиллоуби волновало ее меньше, чем необходимость срочно принять решение по сотне мелких вопросов. Несомненно, через несколько недель ее тетя снова будет на ногах. Доктор Ингрэм прямо этого не говорил, но Сибелла и не думала о других вариантах. Насущный вопрос заключался в том, как мир может продолжать существовать без миссис Уиллоуби, которая им управляет.


«Если бы только кто-нибудь сказал мне, что делать! — вздохнула Сибелла. — Особенно сейчас — такое неловкое время! Через месяц было бы не так плохо. Милый Теодор будет дома, а мужчины всегда все знают. Пока он не приедет, мне действительно не к кому обратиться. А столько всего нужно уладить».
Она снова жалобно вздохнула, посмотрела на книжный шкаф и почувствовала, что ей хочется утешиться «Песнями любви» миссис Химан.
«Полагаю, мне не стоит этого делать. На эти письма нужно ответить, но я совершенно не знаю, что сказать. Если бы только был кто-то, с кем я могла бы посоветоваться. Я просто не знаю, куда податься. Мистер Кеннеди — я уверена, он сделал бы все, что в его силах. Но он не слишком деловой человек. Милая тетя всегда так говорит. Только на прошлой неделе она так расстроилась из-за того, что он забыл подтвердить подписку». И все же он такой хороший человек и читает такие прекрасные утешительные проповеди! Но я боюсь, что он не сможет дать мне совет по поводу письма адвоката, а мне это нужнее всего. Кроме того, дорогая тётушка недолюбливает миссис Кеннеди. Я уверена, что она бы расстроилась, если бы кто-то из нас обсуждал её при ней. А мистер Кеннеди такой забывчивый, бедняга! Он мог бы что-нибудь повторить жене — мужчины так часто делают. Это самое неприятное в браке.
Сибелла бесцельно вертела в руках ручку из слоновой кости, обдумывая ситуацию.
«А еще есть мистер Тревельян. Если бы только он был другим! Казалось бы, так естественно обратиться к нему, ведь он живет в нашем приходе. Но, конечно, это невозможно, ведь дорогая тетя не одобряет его взгляды. И если есть человек, которого я не выношу больше всех на свете, то это мистер Тревельян! Его манера поведения просто невыносима». Конечно, раз уж мы не ходим в его церковь, то вряд ли стоит обращаться к нему за помощью, даже если бы дорогая тетушка одобрила. К счастью, мы до сих пор держались в стороне от Тревельянов. Кроме того, даже если бы не было других препятствий, он вдовец.
Щеки мисс Деверё залил румянец.
«Нужно быть осторожной, особенно в таком месте, как Далверифорд. Здесь все только и делают, что обсуждают. Люди могут сказать... но, конечно, о мистере Тревельяне не может быть и речи... Еще есть доктор Ингрэм. Он сейчас придет, и я, может быть, спрошу у него совета, но я не уверена. Мы с ним совсем недавно знакомы, и он такой застенчивый!» Если бы только наш дорогой доктор Саймондс был здесь, он бы ради меня сделал все на свете. Доктор Ингрэм совсем другой. Говорят, он гораздо умнее доктора Саймондса, но я его не понимаю. С ним как-то неуютно. По-моему, он может быть саркастичным. К тому же он тоже вдовец. Так что, конечно, мне нужно быть осторожной. Поразительно, сколько вдовцов в этом районе — и это довольно утомительно! Я считаю, что священники и врачи не должны быть холостыми ради блага других людей. Это создает неловкость.
Сибелла задумчиво подперла щеку рукой. Она привыкла вести себя мягко. Дважды повторившийся стук не был услышан; и дверь открылась.
— Если вы не возражаете, мисс...
- Пирс! Да, вам что-нибудь нужно?
- Вас желает видеть генерал Вильерс, мисс.
Сибелла встрепенулась.
«Генерал Вильерс! Не из Индии! Друг моего брата! Не может быть! Это кто-то другой. Генерал Вильерс ни за что не оставил бы сэра Теодора, чтобы тот приехал с более ранней почтой, если только они не приехали вместе. Сэр Теодор тоже здесь? Нет! Но вы уверены, что это генерал Вильерс из Даттон-Парка?»
Пирс дал понять, что ошибки быть не может. Он был давним слугой. Генерал Вильерс был ему хорошо знаком не только как близкий друг сэра Теодора, но и как нынешний владелец Даттон-Парка, соседнего поместья. Поместье было завещано генералу Вильерсу престарелым родственником около двух лет назад, но он еще не успел его осмотреть. Предполагалось, что он приедет через три недели вместе с сэром Теодором и маленьким Сирилом.
"Я не понимаю. Это так странно", - взволнованно продолжала Сибелла. "Если моя дорогая тетя—" и тут же пришло неприятное воспоминание о том, что она должна действовать сама. - Возможно, мне лучше поговорить с ним здесь, - неуверенно сказала она.
- Да, мисс! - и Пирс исчез.
Вошел мужчина в военной форме, высокий, прямой, как стрела, и все еще стройный, несмотря на свои пятьдесят с лишним лет. У него были красивые черты лица, а волосы были с проседью. Следом за ним шел мальчик, белолицый и хорошенький.
Мисс Деверё не видела генерала пятнадцать лет. Она нерешительно подошла к нему, и он поприветствовал ее учтивым поклоном и крепким рукопожатием.
«Я с сожалением узнал о болезни миссис Уиллоуби. Простите, что беспокою вас в такое время. К сожалению, для этого есть основания», — сказал генерал глубоким, взволнованным голосом.
— Да, пожалуйста, присядьте. — Мисс Деверё огляделась в поисках опоры, не слишком хрупкой для человека ростом шесть футов два дюйма. Генерал успокоил ее, осторожно опустившись на хрупкое сооружение из тростника. К счастью, он был не слишком тучным.
«Если бы моя дорогая тётя была здесь, она бы...» — начала мисс Деверё и замолчала. «Да, она больна. Я надеюсь, что ей скоро станет лучше. Доктор Ингрэм, кажется, считает...»
Снова пауза. Нерешительность Сибеллы часто проявлялась в незавершённых предложениях. Её слова опережали мысли, и ей приходилось их сдерживать.
«Не доктор Саймондс?»
— Нет. Доктор Саймондс недавно вышел на пенсию. Он уехал из Далверифорда. Все очень сожалели о его отъезде. Доктор Ингрэм — очень умный человек. Говорят, он слишком умен для этой страны и приехал сюда только из-за здоровья жены, которая, бедняжка, вскоре умерла. Но мы его еще плохо знаем. И, возможно...
Мысли снова разбежались, и ее взгляд упал на мальчика, робко стоявшего рядом с генералом.
"Это ваш племянник?"
— У меня нет племянников. Он был на моем попечении, — торжественно произнес генерал, и в его низком голосе послышалось глухое эхо. В таком голосе всегда есть что-то внушительное, и он особенно хорошо подходит для того, чтобы сообщать плохие новости.
— Понятно. Как мило с вашей стороны! Но вы принесли мне вести о моем брате? О, мой дорогой Теодор! — воскликнула она, всплеснув руками. Сибилла не могла удержаться от сентиментальности. Это было у нее в крови или, если и было приобретено, то стало второй натурой.
"Да..."
"Он — Я полагаю, мы должны ожидать его к названному им сроку. Как жаль, что вам пришлось прийти первой!"
Ответа нет.
"Я с таким нетерпением жду его приезда. Больше, чем можно выразить словами! Дорогой Теодор!" - вздохнула мисс Деверо. "Десять долгих лет прошло с тех пор, как я видела его в последний раз! Сильно ли он изменится?"
Генерал пробормотал что-то невнятное себе под нос.
Мисс Деверё разжала руки и снова сложила их.
«Если бы только дорогой Теодор мог решиться вернуться домой на год или два раньше! Я никогда не могла понять, почему он этого не сделал. Держать бедного маленького Сирила вдали от дома все это время — это было безрассудно. Ему почти десять лет! Этого достаточно, чтобы подорвать здоровье ребенка».
«Особенно полезное место для здоровья», — пробормотал генерал Вильерс.
— Да, но в родных краях — я всегда слышал, что там было столько зла...
— От него защищались.
Мальчик прижался к колену генерала, его крошечная рука скользнула в мозолистую ладонь ветерана.
«Конечно, они сделали бы все, что в их силах. Но после смерти бедняжки Оливье у Теодора совсем не было времени. Он ведь занятой гражданский человек. Боюсь, это была ошибка. А дорогая Эвелин все эти годы в школе, ни разу не виделась ни с родителями, ни с братом! Десять лет разлуки! Это неправильно! Да, она всегда проводила здесь каникулы». В последнее время она получила много приглашений от своих школьных друзей, которым, похоже, она отдавала предпочтение. Моя дорогая тетя была расстроена, но Эвелин спросила разрешения у отца. Я не видел эту милую девушку уже полтора года. Прошлым летом она ездила с друзьями за границу, а на прошлое Рождество заболела краснухой, так что моя дорогая тетя боялась, что я заражусь.
Для Сибеллы это не прозвучало нелепо. Несмотря на то, что ей было почти сорок, она так привыкла к тому, что о ней заботятся, как о юной девушке, так привыкла к тому, что ее здоровью уделяется первостепенное внимание, что восприняла это как нечто само собой разумеющееся.
Если бы генерал не был так подавлен, ему, возможно, было бы трудно сдержать улыбку.
«Теперь все будет хорошо — теперь, когда наш дорогой Теодор возвращается домой, я буду рада его советам и помощи. Моя дорогая тетя всегда обо всем заботилась, а я так неопытна».
«Могу я вам помочь?» — спросил генерал. Ему нужно было что-то сказать, но он не знал, как это сделать. С моральной трусостью, свойственной многим физически сильным мужчинам, он хотел оттянуть этот неприятный момент.
«Вы не против?» — Сибелла замялась, вспомнив, что перед ней еще один вдовец. Но он сам пришел к ней, ей не придется идти к нему, к тому же он был старым другом семьи.
— Вы правда не против? Тут письмо от адвоката моего брата, которое я не могу понять. Что-то про инвестиции. Он использует такие странные выражения. А еще пришел чек, который я отправил в банк, но там его не приняли. Сказали, что он не индоссирован. Пирс говорит, что это значит, что на обратной стороне нужно написать свое имя. Мне уже приходилось это делать, но я никак не могу вспомнить, как правильно писать — поперек или вдоль, и с какой стороны начинать.
Генерал Вильерс решил этот сложный вопрос и взглянул на письмо адвоката.
— Ничего важного, — сказал он. — Я объясню попозже. Я не должен больше медлить. Я принес вам печальные вести.
Сибилла вопросительно посмотрела на него. Генерал Вильерс подвел ребенка к ней.
— Разве вы не видите сходства?
Мальчик повернул к ней лицо — хрупкое, бескровное, с такими темными, почти черными фиалковыми глазами и копной каштановых волос, густо вьющихся на маленькой голове.
— Милое дитя! — пробормотала Сибелла. Потом, вздрогнув, добавила: — Да, я вижу! Конечно! Он похож на бедняжку Олава — как ни странно. Она была необыкновенно красива. Милый мальчик. Должно быть, он его племянник, но у Олава не было ни братьев, ни сестер. Ты же не хочешь сказать, что он...
«Сирил, поцелуй свою тётю».
Сирил пересёк небольшое расстояние между ними и с коротким всхлипом обнял мисс Деверо, словно его сердце переполняли чувства.
"Мой дорогой мальчик! Ты прелестное дитя!" - воскликнула Сибелла, с излиянием обнимая его. "Тогда это наш драгоценный Сирил, а Теодор вернулся домой. Почему он остался? Ему нехорошо? Устал с дороги? Сирил, мой милый, не плачь. О, прошу тебя, не плачь. Он голоден? Что я могу ему принести? Немного пирога с тмином? Милый мальчик! Ну же, Сирил, кто бы мог подумать, что тебе больше семи лет? Такой крошечный!
Ребенок уткнулся лицом ей в плечо, и генерал Вильерс медленно произнес:
«Ваш брат быстро угасал. Врачи сказали, что наша единственная надежда — немедленно увезти его. Для меня это не имело значения, потому что я собиралась уехать вместе с ним. Он не позволил мне телеграфировать о наших изменившихся планах, потому что хотел сделать вам сюрприз».
«И… — сказала Сибилла.
— Через день или два на борту он вроде бы пошел на поправку, но это продлилось недолго».
— И… — повторила Сибелла.
Генерал склонил голову.
— Теперь это сэр Сирил Деверё! — сказал он.
ГЛАВА II.


ПРИОБРЕТАЯ ФОРМУ.

«Следуй за светом и поступай правильно, ибо человек может наполовину управлять своей судьбой,
пока не найдет бессмертного ангела, восседающего в пустой гробнице».
ТЕННИСОН.

ДЖИН ТРЕВЕЛЬЯН стояла у ворот огорода при доме приходского священника и смотрела на дорогу.
Она была единственным ребенком в семье, ей было около девяти лет, она была высокой и стройной, с прямой спиной и пропорциональной головой. Лицо у нее было овальное, но слишком худое, чтобы его можно было назвать красивым; впрочем, никто не считал Джин красавицей. У нее была бледная кожа, светлые волосы, коротко подстриженные, как у мальчика, и странные зеленовато-карие глаза, которые на солнце отливали желтизной, как топаз, и могли выражать любые эмоции. На Джин было свободное коричневое платье в складку, в одной руке она держала коричневую шляпу, по тулье которой была повязана коричневая лента. Простота не знала границ.
«Освальд!» — воскликнула она.
Ответа не последовало.
Джин терпеливо ждала несколько секунд, ее глаза горели от нетерпения. Затем она снова позвала:
"Освальд! Ос-вальд! Я здесь!"
Из кустов крыжовника, где она пряталась, выглянула какая-то фигура.
"Что ты шумишь, Джин?"
"Мне нужен Освальд, тётя Мари."
"Что ж, наберись терпения. Он придет в свое время".
Тон не был недобрым, он был всего лишь безразличным. Миссис или мадам Коллье были не из тех людей, которые вникают в желания ребенка.
У Джин не было матери. Она почти не помнила свою мать. Миссис Коллиер, овдовевшая сестра мистера Тревельяна, жила в этом доме почти столько же, сколько Джин себя помнила, и вела хозяйство своего брата, как старая миссис Уиллоуби вела хозяйство старого сэра Джона Деверо с самого детства Сибеллы. Жалобы Сибеллы на многочисленных вдовцов в округе были небезосновательны.
Настоящее имя миссис Коллиер было Мария. Выйдя замуж за француза — в силу чего она все еще была известна как мадам Колье — и проведя свою семейную жизнь за границей, она предпочитала, чтобы ее называли "Мари". Она была примерно на пять лет старше Сибеллы, и казалось, что она старше ее на двадцать лет. У нее было угловатое телосложение, высокие скулы, резкие черты лица, волосы цвета седины и постоянный загар. Кроме того, в помещении она носила чепцы, а на улице — старомодные шляпки. Иногда она могла появиться в пышном наряде, но ее обычный костюм был воплощением простоты. В тот момент на ней была черная альпака с ржавыми пятнами, с обтрепанными краями; большая вязаная крючком шаль, закрепленная спереди булавкой, похожей на шпажку; и огромная шляпа из необработанной соломы — воспоминание о заграничной жизни.
Мари Коллиер рано пришлось встать на ноги и выживать в одиночку, если она вообще могла выжить. Поначалу это было непросто! Вероятно, при любых обстоятельствах она никогда бы не превратилась в беспомощную юную (?) даму тридцати девяти лет, не способную выписать чек, но, без сомнения, из куколки могла бы вылупиться совсем другая личность.Характер Тревельян нуждался в смягчении, поскольку она была довольно вспыльчивой, а смягчающих факторов в ее жизни было немного. И детство, и замужество в значительной степени закалили ее характер.
В какой-то мере те же условия окружали и маленькую Джин. Ее окружали барьеры в виде подавления, непонимания, внешней холодности. Но Джин была не только Тревельян, но и Ингрэм. Она унаследовала от обеих семей целый набор противоположных черт. В ней была вся гордость Тревельянов и в то же время нежность Ингрэмов. Она была сдержанной, как Тревельян, и в то же время жаждала сочувствия, как Ингрэм. В нем сочетались высокомерие Тревельяна и застенчивость Ингрэма. В нем сочетались презрение Тревельяна и восприимчивость Ингрэма. В нем чувствовалась вся сила воли Тревельяна, но при этом были и странные нотки готовности Инграма уступить.
Вот она, необработанная руда, из которой должен был сформироваться будущий характер. Главный вопрос заключался в том, какие из противоборствующих элементов получат развитие, а какие будут подавлены или вытеснены из жизни. Девятилетний ребенок уже начал обретать форму, но материал еще мягкий и податливый.
После упрека тети Джин больше не заговаривала. Она стояла и смотрела на нее жадными глазами, в которых застыло одиночество. Джин всегда чувствовала себя одинокой, когда не была рядом с братом Освальдом. Она любила Освальда всем сердцем.
Он убежал, «честно пообещав» вернуться через пять минут, чтобы сыграть в боулз. Пять минут давно прошли, а он так и не вернулся. Приближалось время урока. Через сорок минут мадам Кольер с неумолимой пунктуальностью вызовет Джин в мрачную классную комнату, где ей ежедневно предстояло провести пять часов в мучениях. Это были первые дни летних каникул у Освальда — по старому стилю, то есть настоящих летних каникул, — но Джин, которая училась дома, каникулы были не нужны.
"Мари!" — позвал другой голос, мужской.
— Да, — ответила мадам Кольер. Она выпрямилась во второй раз и, покраснев от того, что ей пришлось нагнуться, посмотрела в сторону дома.
По дорожке энергичными шагами шел джентльмен. Он был среднего роста, мускулистый, с резкими чертами лица. На лбу у него были глубокие морщины, а широкий рот обычно был сжат в прямую линию. Двигался он быстро и решительно. Одет он был в строгий церковный костюм, пальто было длинным.
«Мари, мне нужно с тобой поговорить». Он не обращал внимания на неподвижную фигурку своей маленькой дочери, а Джин была погружена в свои терпеливые наблюдения. «Плохие новости из Броу».
Далверифорд обычно называл дом Сибеллы «Броу», а не полным названием «Рипли-Броу». Сокращение названия позволяло избежать проблем.
Мадам Кольер забыла о Жане, иначе она бы отослала ребенка подальше. Эта прекрасная дама придерживалась принципа, что дети не должны слышать ничего, кроме того, что непосредственно касается их самих.
- Плохие новости! - повторила она, схватив обеими руками корзинку с крыжовником. - Миссис Уиллоуби хуже?
- Не в материальном плане. Я полагаю, что это всего лишь вопрос нескольких недель, проведенных с ней, но я не уверен, что сегодня ей хуже, чем вчера. Новости из-за границы. Сэр Теодор мертв!
- Ты так не говоришь! Боже мой! Мадам Коллье поправила большую белую шпажку в своей шали, показывая тем самым, что ее чувства не были глубоко затронуты. "Дорогой, какое несчастье! Но мне никогда не нравились отчеты о его состоянии".
"Вчера прибыл генерал Вильерс и привез мальчика".
"Ну—!" - тоном согласия с тем, с чем ничего нельзя было поделать. "Я полагаю, генерал будет опекуном детей".
"Нет. Это странная сторона дела — генерал Вильерс является одним из попечителей. Мисс Деверо — единственный опекун...
Глаза мадам Коллье округлились. Она поставила на стол корзину с крыжовником и подняла обе руки, словно не могла вымолвить ни слова.
"Единственная опекунша обоих детей. По-моему, ее брат перед смертью выразил желание, чтобы она обратилась за советом к генералу Вильерсу."
"Ей понадобится чей-то совет! Из всех некомпетентных женщин... Ну... Я бы скорее ожидал..."
«Сэр Теодор всегда любил свою сестру. Он говорил, что у нее большой природный потенциал, нужно только дать ему возможность раскрыться».
«Теперь уже поздно! Когда женщине за пятьдесят, ее уже не переделаешь».
«Мисс Деверё далеко до пятидесяти».
«О, я знаю!» — и она пожала своими угловатыми плечами. «Девичьи шляпки и ленты не могут пустить пыль в глаза мне! Вас, мужчин, так легко обвести вокруг пальца».
Взгляд мадам Кольер упал на Жана, и она с досадой, вызванной собственными словами, и недовольством из-за присутствия Жана, посмотрела на него.
«Что ты там делаешь, Жан? Зря тратишь время!»
— Я жду Освальда.
— Где Освальд? — спросил мистер Тревельян.
— Не знаю, отец.
— Тогда зачем ждать? — В голосе мистера Тревельяна не было строгости, он просто подавлял ее. Его взгляд был серьезным. Он мог быть очень любящим отцом — под маской может скрываться кто угодно! — но его любовь не проявлялась внешне.
"Он сказал, что придет поиграть в боулз — прямо сейчас." Джин старательно воздержалась от того, чтобы не добавить: "через пять минут," потому что это означало бы, что Освальд виноват.
"Иди и найди его. Не сиди сложа руки."
Джин попыталась сопротивляться. «Я не знаю, где он».
«Иди и узнай».
Джин с тяжелым сердцем подчинилась. Куда бы она ни пошла, Освальд с такой же вероятностью мог пойти в противоположную сторону, а пока ее не было, он мог вернуться к воротам. Единственный шанс увидеть его — подождать у ворот, но этого шанса у нее не было. Это было небольшое разочарование, но для Джин оно стало настоящей проблемой.
Однако слово мистера Тревельяна было законом. Никто и не думал его нарушать, а Джин не осмеливалась рассказывать о своих проблемах, опасаясь, что ее расспросят о строгих условиях их соглашения.
«Интересно, где может быть Освальд», — с грустью сказала она.
Джин была слишком честной и послушной, чтобы слоняться у ворот, не попадаясь на глаза отцу. Однако, пройдя по переулку, она взобралась на травянистый холм, откуда могла увидеть место, на которое возлагала все свои надежды. Освальда там не было!
Скорее всего, он был у реки. Привязанность к воде, свойственная английскому мальчику, была отличительной чертой Освальда.
Джин добралась туда кратчайшим путём, который в конце концов привёл её к крутому спуску. Чуть выше по течению ручей протекал между скалистыми выступами, но здесь берега были широкими, и вода разлилась, рябя на мелководье, по золотистому песчаному дну. По обеим сторонам были равномерно уложены большие квадратные камни, по которым можно было перейти на другой берег. За исключением периодов, когда река разливалась, это был удобный способ переправы. Джин так легкомысленно отнеслась к пробежке, что при необходимости сделала бы это и в темноте, не колеблясь ни секунды.
С площадки для прыжков по камням можно было увидеть сужающиеся берега. Это ущелье Рипли, известное среди местных как «V-образное ущелье», стоило того, чтобы его увидеть, по мнению многих ценителей швейцарских пейзажей. Один из отрогов V-образного ущелья начинался недалеко от площадки для прыжков по камням, а рядом с вершиной V-образного ущелья находился скалистый мыс, похожий на береговой, только без моря у его основания, — в народе его называли «Броу».
Небольшое поместье Деверо, с одной стороны граничившее с этим обрывом, носило название «Рипли-Брау» вместе с ущельем, и в деревенском просторечии «Брау» относилось не только к мысу, но и к дому.
Джин неслась по скользкой траве на бешеной скорости, которая, впрочем, не была таковой, поскольку она была проворна, как коза. По ее мнению, идти зигзагом было бы пустой тратой времени.
Приблизившись к подножию, она, к своему величайшему удовольствию, обнаружила лежащий на земле открытый перочинный нож - Освальда! Значит, он прошел этим путем, и она найдет его. Сердце Джин подпрыгнуло, когда она доставала нож. В этот момент она услышала жалобное восклицание —
"О! О, пожалуйста! Пожалуйста! — О, пожалуйста! О, приди!"
Не голос Освальда! Джин бросилась вниз еще быстрее. Несмотря на то, что она была ребенком, у нее уже был инстинкт помогать другим, более или менее дар всех более чистых натур.
"О, пожалуйста! О, приди!" - завопили испуганные голоса.
Джин добралась до равнины у реки, где среди жесткой травы и сорняков виднелась едва различимая тропинка. Оттуда по неровному, но легкому спуску можно было добраться до камней, по которым можно было переходить реку. На одном из камней, ближе к середине ручья, сидел маленький мальчик и тоненьким, пронзительным голосом причитал.
"Что случилось?" — воскликнула Джин.
Рыдания стихли, но мальчик не пошевелился. Джин бегом пересекла нижний берег и, спотыкаясь о камни, добралась до него.
"Что случилось?" — повторила она.
"Я не могу забраться. Боюсь," — простонал несчастный маленький смертный.
«Там нечего бояться. Если ты упадешь, то ничего не случится. Боишься! Ты же мальчик!» — сказала Джин с бесконечным презрением.
Ее приучили с презрением относиться к трусости, особенно к трусости мальчиков. Освальд никогда не показывал страха, а Освальд был ее героем.
Но когда она взглянула на бледные щеки малыша — не просто бледные, а мертвенно-белые от ужаса, — и на его маленькие дрожащие руки, в ней проснулась нежность и жалость.
"Иди сюда!" — ласково сказала она. "Я позабочусь о тебе. Я не дам тебе упасть. Встань и держись крепче. Я переправлю тебя на другой берег."
Она покровительственно обняла его и повела за собой с материнской заботой, забавной, но милой в столь юном возрасте. У Джин были все женские инстинкты, хотя воспоминания о материнской любви были смутными.
"Вот!" — сказала она, когда они подошли к берегу со стороны дома священника.
Поскольку он смотрел в ту сторону, Джин решила, что он хочет перейти на другой берег.
«Теперь все в порядке. Ты видишь, какие они легкие, так что больше не будешь бояться. Мальчики не должны бояться. Освальд не боится!» — гордо сказала она, сверкнув зеленовато-карими глазами. «Но ты такой маленький! Куда ты хочешь пойти?»
«Я хочу домой», — жалобно ответил он.
Джин стояла и смотрела на него. Он был очаровательным мальчиком, но Джин была еще слишком молода, чтобы ценить красоту. Милые задумчивые глаза и изящные черты лица не произвели на нее впечатления. Джин представляла себе мальчика как нечто безрассудное, дерзкое, неопрятное, шумное — как Освальда. Это хрупкое маленькое создание с кружевным воротничком и чистыми руками никак не подходило под это описание.
— Где твой дом?
— Вон там.
— Где? Что… «Бровь»! Как тебя зовут?
— Меня зовут Сирил Джон Деверо.
Повисает удивленная пауза.
- А я Джин Тревельян. Но ты не Сирил! - сказала Джин. - Тетя Мэри сказала, что Сирилу было десять лет.
"В августе следующего года мне исполняется десять".
"Десять! Встань прямо".
Сирил подчинился.
Джин встала рядом с ним, плечом к плечу.
— Я самый высокий, а в прошлом месяце мне было всего девять.
— Ну, я еще вырасту, — уверенно сказал Сирил. — Я стану мужчиной.
— Мужчиной! — Джин снова окинула его взглядом, полным презрения и сочувствия. — Как жаль, что ты не родилась девочкой!
«Отцу больше нравилось, когда я был мальчиком», — утверждал Сирил.
Джин вдруг вспомнила о смерти отца и так же внезапно вспомнила об игре в боулз.
"О, я не могу ждать. Я забываю, — воскликнула она. — Я должна найти Освальда."
"Тетя Сибелла говорила, что есть мальчик по имени Освальд."
"Он мой брат!" — снова с гордостью.
"Он хороший? Он такой же, как ты? — Фиолетовые глаза с невыразимым восхищением смотрели на Джин.
«Прелесть! Во всем мире не было такого мальчика, как Освальд, — никогда!» — заявила младшая сестра, и на ее лице отразилась вся ее душа. «Нет, он не такой, как я. О, конечно, нет! Я некрасивая, а он... О, ты еще не знаешь Освальда! Вот увидишь, узнаешь!» Он... он... просто Освальд! — восторженно воскликнула Джин, как будто это имя говорило само за себя.
"Ты не уродливая."
"Да, уродливая. Все так говорят. Это неважно. У меня есть Освальд."
"Он мне понравится?"
— Ты бы мне не понравилась, если бы не нравилась ему.
Сирил задумался.
Джин очень хотелось уйти, но ее удерживало чувство беспомощности этого маленького человечка.
«Куда ты собираешься идти?» — спросила она.
«Я не знаю, как вернуться».
«Ну как же, по камням, конечно, — как ты и пришла».
«О, я не могу. Я не смогу снова пройти по камням — мне страшно».
«Но ты же мальчик. Тебе нечего бояться». Освальд никогда не был таким.
Сирил взглянул на реку и вздрогнул, его глаза наполнились слезами. «Я не могу», — сказал он.
Раздался крик, и задумчивое выражение лица Джин сменилось восторгом.
«Освальд!» — вырвалось у нее, когда по заросшей травой тропинке вдоль реки к ним бросился мальчик.
На этот раз настоящий мальчик — сильный и энергичный, горячий и перепачканный грязью, круглолицый и румяный, почти вдвое крупнее маленького баронета, хотя всего года на два или около того старше его. Лицо у него было загорелое, руки перепачканы, кепка сползала с растрепанных волос, брюки порваны на коленях.
"Hallo, Jean! Ты думал, я заблудился? Я спрашиваю — каких креветок ты там выловил?"
Джин бросилась навстречу брату.
"Это Сирил Деверо," — энергично прошептала она. "Он вернулся домой, его отец умер, и он боится ступенчатых камней."
«Уф!» — этим кратким комментарием Освальд ограничился. «Ну что ж, пойдем, как раз успеем сыграть в боулз».
Джин разрывалась между собственными желаниями, с одной стороны, и долгом — с другой. Вся ее душа стремилась к обещанной игре с братом, которому она поклонялась всем сердцем. Но как этот бедный маленький баронет, который так боится реки, найдет дорогу домой?
Это был один из тех повседневных случаев, когда решение ребенка, принятое в ту или иную сторону, во многом определяет формирование его характера. Либо склонность к справедливости, преданность долгу — Pflichttreue — укрепляются, а стремление к личному удовольствию ослабевает, либо наоборот.
Джин испытывала сильное искушение, но с самого детства ее воспитывали так, чтобы она всегда поступала правильно, чего бы ей это ни стоило. Такое воспитание — огромная сила, которая приносит пользу в будущем. Каждый раз, когда воля побеждает, она крепнет, а каждый раз, когда ее подавляют, она слабеет. В зрелом возрасте привычка, так или иначе, становится несокрушимой. Эти узы уже начали формироваться, и Джин недолго колебалась.
"Я не могу, - сказала она, - он не знает обходной дороги по мосту. Я должна показать ему".
"Чушь! Мальчишка, не способный найти дорогу!"
"Он не такой, как большинство мальчиков. Он такой— забавный!" Сказала Джин, понизив голос. "Такой маленький!"
"Маленький гусь! Пора ему научиться быть таким, как другие мальчики ".
Жан молчал.
"Ну, тебе не нужно просить меня вернуться и поиграть с тобой в другой раз! Вот и все".
Сердце Джин готово было разорваться от его недовольства, но она не забывала о своем долге.
"Я потороплюсь," — попыталась она сказать.
"То есть поторопишься на уроки! Чушь! Ну что, пойдешь?"
"Я не могу," — пробормотала она.
"Тогда ты дура! Я больше не буду с тобой играть».
Освальд в гневе убежал, а Джин не смогла сдержать слез.
Она повернулась к другому ребенку:
— Пойдем, — хрипло сказала она, — нам нужно поторопиться.
— Этот мальчик тебя обидел? — спросил Сирил, когда они вышли на улицу. Он сжал свою крошечную ладошку, и его голубые глаза заблестели. — Если кто-то тебя обидел, я бы хотел… я бы хотел с ним подраться.
— Нет, не стал бы! Он мой брат. Ты никогда не должен драться с Освальдом.
"Но я буду драться, если он рассердится на тебя".
"Это не имеет значения. Он только сожалеет, что я не могу играть. И я тоже, - добавила Джин, ее грудь тяжело вздымалась. "Ты должен научиться преодолевать эти трудности, ты знаешь. Мальчики никогда не должны быть трусами.
Сирил серьезно посмотрел на него.
«Нет, не буду, — сказал он. — Отец не хотел бы, чтобы я был трусом. Когда-нибудь я попытаюсь в одиночку преодолеть эти камни».

A MIDDLE-AGED YOUNG LADY.
"Sensibility, how charming!" BURNS.